Мельница

А теперь представь, что ты обычный мужик. Зарплата тридцать-сорок, жена, ребёнок, ипотека. Дома вечно кто-то орёт. Друг шепчет тебе адрес. Ты приходишь, берёшь выпить, садишься на кожаный диван. К тебе подходит девочка, танцует, ты даёшь ей две тысячи. Она шепчет, что ты ей понравился. Вы уходите в ту самую комнату, ты платишь еще три. Уходишь домой счастливый.

А через неделю курьер приносит тебе конверт. В конверте флешка, на флешке ты. И записка: «Десять тысяч, и жена не увидит». Ты идёшь по тому адресу – а там пустая квартира под сдачу. Кому ты пойдешь жаловаться? Ты платишь. Десять тысяч – это больно, но не смертельно. А семья остается с тобой.

– С богатых будем брать пятьдесят, – сказал я. – Но их надо заманивать цепочкой. Чтобы пришёл мэр, сначала должен прийти его водитель. Чтобы пришёл водитель, – его кум. И так дальше.

Сначала была тишина. Потом каждый ответил по-своему.

Кот ухмыльнулся: «Девочек беру на себя» – и сразу спросил, будет ли там бар. Данил достал телефон и начал считать. Седой молчал дольше всех. А Хирк снял очки, протер их о футболку и сказал:

– Двести сорок первая УК – организация проституции. Сто шестьдесят третья – вымогательство. И сто тридцать седьмая сверху, за съёмку. Я просто чтобы вы знали.

– А если не поймают? – спросил Данил, не отрываясь от калькулятора.

Хирк подумал.

– Тогда шестьдесят в месяц только на среднем классе. Плюс богачи.

Вот так и вышло. Хирк всегда знал, что такое хорошо, а что плохо. Просто когда плохое хорошо считалось, ему становилось интересно.

Данил досчитал к рассвету. Аренда двух квартир, одна для клуба, другая запасная. Камера, свет, мебель, алкоголь, шмот для девочек. Вышло семьдесят тысяч.

У меня в тот момент было тринадцать своих. Чёрная отцовская карта лежала в столе, но её я для этого трогать не собирался. На его деньги это был бы ещё один его гараж. У Кота была безлимитная карта, но отец видел каждую операцию. У остальных не было ничего.

И когда солнце встало над гаражами, я сказал фразу, с которой всё началось:

– Значит, семьдесят надо взять. Разом.

Глава 3. Король нищих

Сыч

Семьдесят тысяч сами собой не берутся. Нужен был человек, который знает, как это делается. И такой человек жил через дорогу.

В соседнем доме, на лавке у второго подъезда, каждую ночь сидел мужик. Сухой, в кепке, лет пятидесяти. Курил «Приму» и смотрел. Мы возвращались с вписок в четыре утра – он сидел. Шли в школу к восьми – его уже не было. Во дворе его звали Сыч: ночная птица, не спит и всё видит. Чем он жил днём, никто толком не знал. Говорили, сидел. Говорили, дважды.

Сыч видел нас всех. Как Кот стоит согнувшись у мусорки после вписки. Как Седой одним броском кладёт на асфальт пьяного, который к нам докопался. Как Данил в три ночи меняет колодки при свете телефона. Как я возвращаюсь последним и никогда не тороплюсь домой. Мы его не замечали. Лавка и лавка.

Той весной на вокзале у меня вытащили телефон. Я почувствовал руку в кармане, обернулся и увидел спину: пацанёнок в куртке на три размера больше, кроссовки разные. Догнал его во дворах и прижал к стене. Лет двенадцать, не больше. Он не плакал и не просил, просто смотрел снизу вверх и ждал, когда ударят. Потом я узнал, что зовут его Шнурок.

Я забрал телефон. Хотел дать подзатыльник, а вместо этого спросил, когда он ел. Он не ответил. Я отвел его в «Мак» и взял два биг-мака, картошку и колу. Он ел, не поднимая головы, одной рукой, а другой держал поднос, будто его отнимут. Ушёл, не попрощавшись.

На другой стороне улицы, у ларька с шаурмой, стоял Сыч. Курил и смотрел на меня через стекло.

Через неделю в гараж Данила заехала старая чёрная «Волга». Из неё вылез Сыч.

– Ты Данил? Говорят, у тебя руки из нужного места. Стучит что-то слева.

Данил полез под машину. Сыч сел на наш кожаный диван, как к себе домой, оглядел колонки, сварную лестницу, ящики с бухлом. Потом посмотрел на меня.

– А ты тот, что пацанёнка кормил.

– А тебе что?

– Да ничего. Интересно стало. Пацан у тебя телефон дёрнул, а ты ему бургер. Другие бы ментам сдали. Или в зубы.

– Жалко стало.

– Жалко, – повторил он, будто пробовал слово на вкус. – Жалость, малый, дорогая штука. Ты её можешь себе позволить, у тебя папа банкир.

Откуда он знает про папу, я спрашивать не стал. Сказал, что сидеть на лавке и смотреть за чужими детьми каждый дед может. И что не понимаю, чего он такой умный.

Сыч ничего не ответил. Он молча закатал рукава. От запястий до локтей –браслеты, паук, перстни на пальцах. Я в этом не разбирался, но понял: каждая картинка что-то значит, и ничего хорошего.

– Первая ходка – за грабёж. Вторая – за грабёж и убийство. По неосторожности. Ещё вопросы?

Вопросов не было.

– Вот смотри, – кивнул он на ворота. – Замок у вас дрянь. Сигналки нет. Колонки, ноутбук, диван этот. Хотите, за пару минут всё вынесу, а вы наверху даже не проснетесь. Заплатите – покажу, как это делается. Не заплатите – покажет кто-нибудь другой. Только уже без вас.

Хирк хмыкнул. Сыч встал, вышел, закрыл ворота снаружи на наш же замок и пропал. Мы переглянулись. Не прошло и двух минут, как ворота открылись. Сыч стоял на пороге и крутил на пальце наш замок. Целый. Без единой царапины.

Данил вылез из-под «Волги», взял замок и долго вертел его в масляных пальцах. Потом сказал: «Я заплачу». По-моему, впервые в жизни сам предложил кому-то деньги.

Так у нас появился учитель. Дружбы с ним не вышло, вышла сделка: мы платили, он учил и рассказывал. Кто в районе кому платит, кого лучше не трогать, где стоят камеры, а где только наклейки. Брал недорого и всегда наличкой. И когда нам понадобились семьдесят тысяч, я пошёл к нему на лавку.

Магаз

Наш район славился зэками. Если в округе что-то случалось, менты сначала шли по известным адресам. На этом и строился мой расчёт. Кто будет искать отличников, когда есть дядя Серёжа с третьего этажа, у которого три ходки за грабеж?

Магазин мы выбрали на окраине, у трамвайного кольца. «Продукты 24»: кафель с отбитыми углами, гудящий холодильник с пивом, календарь за прошлый год. Камеры нет, есть только наклейка «Ведётся видеонаблюдение», выцветшая до розового.

Неделю мы ходили туда по одному. Хирк записывал всё в заметки телефона, как для лабораторной. Продавец Ашот с десяти вечера смотрит сериалы с телефона. Охранник Игорёк к одиннадцати уже допивает свою чекушку. Инкассация – в субботу утром, значит, в пятницу вечером в кассе вся неделя.

Сыч выслушал меня, куря, и сказал только одно: «Ножи возьмите, но не доставайте. Нож достал – уже другая статья». Я кивнул, как будто понимал, о чём он.

В пятницу в десять сорок мы сидели в «четырке» Данила за гаражами. Двигатель работал, печка дула жаром, стёкла запотели. Пятеро в старой машине, и каждый молчит по-своему. Седой разминал кисти, как перед схваткой, и смотрел в пол. Кот жевал жвачку с открытым ртом и поправлял чёлку в зеркале заднего вида. Данил держал руки на руле, хотя мы стояли. А Хирк сидел с битой на коленях и смотрел в окно так, будто едет на олимпиаду.

– Может, ну его? – тихо сказал Седой. Никто не ответил.

Я помню, что в ту минуту мог всё отменить. Сказать «поехали назад», и никто бы не спорил. Но тогда я бы перестал быть тем, кто решает. Я натянул маску.

– Кот – угол, Данил – мотор не глушишь. Сорок секунд. Пошли.

Дверь звякнула колокольчиком. Этот дурацкий звонок я слышу до сих пор.

Седой был у прилавка раньше, чем Ашот поднял глаза от телефона. Перемахнул через стойку, взял его на бросок и прижал к полу, аккуратно, чтобы ничего не сломать. Как на тренировке. Телефон упал экраном вверх, сериал играл дальше.

У холодильника с пивом стоял мужик в пуховике. Его в наших списках не было. Я сбил его с ног, он упал, и бутылка «Жигулёвского» покатилась по кафелю. Я прижал его коленом и понял, что в руке у меня нож. Когда я его достал, я не заметил. Мужик смотрел на лезвие и мелко крестился одними пальцами.

Игорёк стоял у входа с открытым ртом. По плану он был мой. Но я сидел на мужике с ножом, который нельзя было доставать, и увидел, как Игорёк нащупывает телефон.

И тут Хирк, наш Хирк, который всю жизнь держал куртки, шагнул из-за стеллажа с чипсами и опустил биту. Без крика, без замаха, аккуратно, как ставят точку в конце сочинения. Игорёк сложился, как пустая куртка с вешалки.

Хирк посмотрел на него, потом на биту. И поправил очки под маской.

– Касса не открывается! – зашипел Седой.

Десять секунд он лупил по кнопкам. Двадцать. Я слышал свое дыхание в маске, сериал с пола и как тикают часы над дверью. Потом Седой просто выдрал ящик руками, и мелочь брызнула фонтаном на Ашота.

Я встал с мужика и зачем-то потянулся к полке за бутылкой вина. Отметить. Красиво же, как в кино. И в ту же секунду мир взорвался у меня в левом ухе. Мужик в пуховике подобрал своё «Жигулёвское». Я лежал на кафеле в пиве и стекле и смотрел, как над ним вырастает Хирк. Опять сзади. Опять спокойно.

С улицы дважды свистнул Кот. Это значило «валим».

Мы вылетели из магазина в тот момент, когда из-за поворота медленно выползал патрульный «УАЗ». Без мигалок, просто катился по своим делам. Мы вчетвером встали в тени остановки, вжавшись в стену с объявлениями. В масках. С битой и пакетом. Если бы они повернули голову хоть на секунду, на этом история бы закончилась.

Не повернули.

В машине Данил выжал сцепление так, что «четырка» чуть не заглохла, и тут же погладил руль, как будто извинился. Кот сзади начал смеяться и не мог остановиться до самого гаража. Седой не смеялся. Он смотрел на свои руки. А у меня в ухе звенело, и по шее текло что-то тёплое. Не вино.

В гараже мы высыпали пакет на стол. Недельная выручка «Продуктов 24» оказалась пятьюдесятью тысячами мятыми сотнями и горстью мелочи. Данил пересчитал трижды, каждый раз надеясь на другой ответ. По десять на нос.

– Десять штук, – сказал Кот, – за то, чтобы Владу бутылкой по башке дали.

Все заржали. Кроме Хирка. Он сидел в углу и протирал биту влажной салфеткой, медленно, сантиметр за сантиметром. Я потом долго думал про его два удара. Лицом к лицу Хирк бы никогда не смог. А сзади смог. И даже рука не дрогнула.

В ту ночь я не спал. Дома было тихо, только в детской плакал Томаш. Мать прошла к нему мимо моей двери и даже не заметила, что у меня горит свет и подушка в крови.

Через неделю за наш магазин взяли двоих со Строителей. Одним из них был дядя Серёжа. Его вели к машине мимо нашего подъезда в тапках на босу ногу, и он всё повторял: «Не я, мужики, ну не я же». Я стоял у окна и смотрел.

Пацанам я сказал, что это не наши проблемы. И почти в это поверил.

Диски

Десять тысяч – это не семьдесят.

Я понял это на следующий же день, когда сел считать. Аренда квартиры под клуб с залогом – сорок. Камеры – двадцать. Свет, диваны, стойка. И это если девчонки согласятся работать первый месяц за процент. Пятьдесят тысяч из «Продуктов 24» растаяли бы за неделю. А второй магазин в том же районе – это уже не случайность, это почерк. Так сказал Сыч. По почерку ищут быстрее, чем по отпечаткам.

Нужно было что-то одно. Крупное. И без людей.

Белый слон

Идею принес Кот, хотя сам тогда не понял, что принёс.

В субботу он выложил сторис из своего фитнес-клуба. Не себя в зеркале, как обычно, а парковку. Среди чёрных «крузаков» и серых «камри» стоял белый матовый «Хаммер». Не новый, тот самый, квадратный, как армейский холодильник. Тонировка в ноль. И диски: кованые, черные с хромом, спицы тонкие, как паутина. Подпись: «слон в посудной лавке».

Хирк нашел эти диски за десять минут. Американская фирма, делают под заказ, в России официально не продаются. Он повернул к нам экран ноутбука с таким лицом, будто сам их изобрел.

– Комплект новый в Штатах – шесть тысяч долларов. С доставкой сюда – под полмиллиона. Б/у у нас уйдут тысяч за триста, и то недорого.

– Триста, – повторил Данил. Он сказал это так, как другие говорят «люблю».

– А чей он? – спросил Седой.

Кот пожал плечами. Хозяина он ни разу не видел. Машина приезжала по вторникам и четвергам к семи утра, когда в зале пусто, и уезжала в восемь. Администраторша на ресепшене сказала Коту шёпотом, что это «из органов» и что абонемент у него бесплатный. Кот рассказал это со смехом, как анекдот.

Нас это тогда только раззадорило. Одно дело – дядю Серёжу подставить. Другое – мента разуть. Мента, у которого на зарплату такие диски не купишь никогда. Я даже сказал что-то про справедливость. Сейчас стыдно вспоминать.

Сыч не одобряет

Вечером я сел к Сычу на лавку и показал сторис. Он долго смотрел на экран, потом вернул телефон.

– Не лезь.

– Почему?

– Потому что белые машины с такими колёсами простые люди не покупают. Их покупают люди, которым хочется, чтобы их боялись. А если их боятся, значит, есть за что. Сначала узнай, чья. Потом думай.

– Из органов какой-то.

Сыч затянулся и медленно выпустил дым.

– Из каких?

Я не знал. И не хотел знать. Вот в чём беда. Я уже всё решил, и любой вопрос мог это решение сломать.

– У него абонемент бесплатный, – сказал я, как будто это что-то объясняло. – Значит, такие же воры, как мы. Только в погонах.

Сыч посмотрел на меня своими желтыми глазами, как смотрят на ребёнка, который сейчас сунет палец в розетку, и понимают, что не успеют.

– Ты, малый, одно запомни. Вор в погонах – это не вор. Это хозяин. А хозяева своё не теряют.

Я кивнул. И на следующий день сказал пацанам, что Сыч дал добро. Это была моя первая настоящая ложь им. До этого я только не договаривал.

Где он спит

У зала брать нельзя было: там камеры, охрана и Кот, которого там знают в лицо. Нужно было узнать, где машина ночует.

На «четырке» следить было нельзя. Данилову серебристую заниженную с выхлопом знал весь район, её бы запомнили с первого раза. Хирк предложил такси: вторник – один едет за «Хаммером» до первого поворота и выходит. Четверг – другой садится у первого поворота и едет до второго. Как в эстафете. Таксистов он просил не спешить и на чай давал сверху, чтобы не спрашивали.

Заняло это две недели. На карте в телефоне у Хирка появилась красная линия, кусочек за кусочком. От зала в центре она шла в новый спальный район на севере. Там хозяин жил, там машина стояла днём. А по ночам линия делала странную петлю и возвращалась на юг. К нам.

Машину мы нашли случайно, именно тогда, когда перестали искать. Шли вечером вдоль гаражного кооператива «Мотор» за железной дорогой, в трёх кварталах от гаража Данила. И он стоял там, с открытыми воротами бокса, белый, огромный, среди ржавых «шестёрок», как слон в курятнике. Хозяина мы не увидели. Только спину в черном пальто, которая закрывала ворота изнутри.

– Он что, наш сосед? – шёпотом спросил Кот.

– Он прячет, – сказал Седой. – У дома машину такую не оставишь, соседи спросят, откуда. А тут кому дело.

Хорошая была мысль. Никто из нас её не додумал.

В кооперативе «Мотор» каждую ночь собирались пацаны на «шестёрках» и «девятках» с сабами в багажниках. До трёх ночи там тряслось всё, что могло трястись. Сигналку на самой машине хозяин, видимо, снял: от баса она орала бы каждые десять минут. Полагался на ворота и на то, что никто не осмелится.

Об этом тоже стоило подумать. Человек, который так уверен, что никто не осмелится, обычно знает почему.

Репетиция

Данил подошёл к делу как к техосмотру. Два вечера подряд он снимал и ставил колёса на своей «четырке», а Хирк стоял с секундомером. Сначала вышло двадцать восемь минут на четыре колеса. Потом девятнадцать. Потом Данил сказал, что у «Хаммера» колёса втрое тяжелее и болты другие, и купил два недорогих подкатных домкрата на свои деньги. Из тех, что копил на новую выхлопную. Я тогда понял, что он в деле всерьёз.

Седой молчал всю неделю. В пятницу пришёл в гараж поздно, сел на лестницу и сказал:

– Я сестре звонил. Ну, старшей. Спросил, сколько дают за кражу группой лиц по предварительному сговору. Для примера, сказал.

– И что?

– Она спросила: «Стас, ты во что влез?» И молчала в трубку минуту. Всю минуту.

Никто ничего не сказал. Потом Кот бросил в Седого банкой энергетика, тот поймал, и все засмеялись. Так у нас всегда заканчивались серьёзные разговоры. Банкой энергетика.

Ночь с дисками

Мы взяли ночь со вторника на среду. По средам в семь утра «Хаммера» у зала не было, и Хирк по своей карте вычислил, что хозяин забирает машину только к обеду. Значит, до обеда никто ничего не заметит.

В половине первого мы сидели в «четырке» за кооперативом и слушали, как за забором доигрывает последний трек. Потом хлопнули двери, взревели двигатели, и стало так тихо, что было слышно, как тикает остывающий мотор под капотом.

В час ночи я вырубил рубильник на щитке в трехстах метрах от нужного ряда. Фонари вдоль гаражей погасли один за другим, как в кино. Стало темно так, что я не видел своих рук. Только над железной дорогой горел один жёлтый прожектор, и в его свете летали мошки.

Данил возился с замком минуты три. Сычева наука. Я стоял рядом и слышал только его дыхание, ровное, как у спящего. Потом тихий щелчок, и ворота подались.

Внутри пахло дорогим ароматизатором и сигарами. Бокс был чистый, как операционная: стеллажи, канистры в ряд, на стене календарь с девушками в погонах. А посредине, в свете наших фонариков, стоял он. Вблизи он оказался ещё больше. Колесо было мне по пояс.

Кот достал телефон.

– Селфи со слоном, – шепнул он.

Я выбил телефон у него из рук так, что он улетел под стеллаж. Кот обиделся, полез за ним и молча ушёл на угол, смотреть на дорогу. Тогда мне казалось, что я спас нас от его глупости. Смешно. В ту секунду нас уже снимали.

Дальше пошла работа. Данил с Седым подкатывали домкраты, Хирк светил и считал вслух болты, я откатывал колёса к воротам. Каждое весило килограммов сорок. Под мосты мы подкладывали бруски, которые Данил привёз с собой, и «Хаммер» медленно опускался на них, как раненый бык.

На втором колесе закис болт. Данил тянул ключ, и на шее у него вздулась вена. Седой отодвинул его, встал на ключ ногой и надавил всем весом. Болт взвизгнул так, что мы все замерли. Секунд десять никто не дышал. Потом Хирк шёпотом сказал: «Двадцать четыре», – и мы продолжили.

Четвёртый диск я закидывал в багажник, когда из темноты вылетел Кот:

– Мусора!

Погоня

Потом мы долго спорили, была ли это погоня за нами. Может, патруль просто ехал на погасший свет. Может, кто-то из соседних домов позвонил. Может, случайность. Но в ту ночь спорить было некогда. Мы видели сине-красные отблески на стенах гаражей и слышали, как у въезда в кооператив тормозит машина.

Пятеро пацанов, четыре диска по сорок кило и одна «четырка», которая и порожняком едва добирала до сотки. Два диска в багажнике, два на коленях у задних. Кот сидел сложившись пополам, и диск давил ему на ребра. «Четырка» присела так, что заниженный бампер цеплял асфальт на каждой кочке.

Данил не включил фары. Он просто втопил газ и повёл машину в темноту между рядами гаражей, в противоположную сторону от въезда. Я не видел ничего. Он, кажется, тоже. Он помнил.

В конце ряда был тупик. Так я думал. Данил взял вправо, и мы протиснулись в дыру в бетонном заборе, куда летом проезжали мотоциклисты. Зеркало со стороны Седого сложилось с хрустом. Данил поморщился, как от зубной боли, но не сбавил.

За забором был пустырь, потом грунтовка вдоль железной дороги. Машину кидало на ямах так, что диск на коленях у Кота каждый раз бил его в подбородок. Кот ржал. Сначала тихо, потом громче, потом уже не мог остановиться и смеялся со слезами, всхлипывая. Хирк смотрел в заднее стекло и отсчитывал секунды между вспышками мигалки где-то далеко сзади. Седой сидел спокойно, держался за ручку над дверью и молчал. Так он сидел перед схватками на соревнованиях.

А я думал об одном: если нас сейчас возьмут, отец узнает об этом от кого-нибудь из своих знакомых раньше, чем от меня. И первое, что он спросит, – не «как ты?», а «сколько это нам будет стоить?»

Под железнодорожным мостом Данил заглушил мотор. Мы стояли в абсолютной темноте, в луже по ступицу, и слушали. Над головой прошёл товарняк, долгий, вагонов на сорок. Всё тряслось, с потолка сыпалась труха. Когда он ушёл, стало слышно сирену. Далеко. Потом ближе. Потом опять далеко.

Мы просидели там почти три часа. Кот уснул, обняв диск. Хирк держал телефон под курткой, чтобы не светился экран, и читал новости города. Ничего. Когда начало светать, Данил сказал своё первое слово за всю ночь:

– Зеркало.

И поехал к гаражу медленно, как на похоронах.

Армен

Диски надо было продать, и продать быстро. Таких колёс в городе ни у кого не было, и каждый день, пока они стояли у нас под брезентом, был днём, когда нас могли найти.

У Данила был знакомый, Армен, у него шиномонтаж на трассе за городом. Данил там когда-то подрабатывал и знал, что через Армена уходит не только то, что куплено честно. Мы поехали вдвоём, ставить на кон лишние лица не хотели.

Армен вышел из бокса, вытирая руки тряпкой, сдернул брезент и долго смотрел. Провёл пальцем по спице. Перевернул один диск и нашёл на ободе гравировку.

– Откуда?

– Лучше не спрашивай, – сказал я.

Армен посмотрел на меня так, будто я предложил ему купить бомбу.

– Я спрашиваю не для себя, дорогой. Я спрашиваю, чтобы знать, куда их везти. В нашем городе их продать нельзя. В области – тоже. Только в Дагестан или в Армению. Даю пятьдесят тысяч.

– Новые стоят полмиллиона, на вторичке – триста, – сказал Данил.

Армен удивлённо поднял брови. Данил пересчитал спицы вслух, назвал фирму, материал и цену в долларах с доставкой, всё, что нарыл Хирк. Он торговался настолько спокойно и так точно, что я только стоял рядом и делал вид, что так и задумано. Сошлись на ста пятидесяти. Деньги – когда диски доедут. Дней через пять.

Пять дней

Это были самые длинные пять дней в моей жизни. Тогда я так думал.

В понедельник у школы стояла полицейская машина. Я увидел её из автобуса и доехал до конечной, вернулся пешком и опоздал на два урока. Оказалось, участковый читал девятым классам лекцию про вейпы.

Во вторник Хирк прислал в общий чат скриншот из городского паблика: «В районе ж/д вокзала неизвестные обесточили гаражный кооператив». Про «Хаммер» ни слова. Двадцать комментариев про цены на свет. Хирк сделал из этого вывод, что хозяин заявление не писал. И очень обрадовался.

Я тоже обрадовался. Потому что не подумал, почему человек, у которого украли колёса на полмиллиона, не идёт в полицию. Ответ был простой. Он и был полицией.

В среду я прошёл мимо лавки. Сыч сидел на своём месте и не повернул головы. Только когда я уже был у подъезда, сказал мне в спину, не повышая голоса:

– Белый «Хаммер», значит. Ну-ну.

В четверг я не пошёл в школу вообще. Лежал и смотрел в потолок. В детской Томаш учился говорить слово «машина» и повторял его час подряд. А в пятницу вечером Данилу позвонил Армен и сказал одно слово: «Забирай».

Делёж

Сто пятьдесят тысяч пятитысячными купюрами занимают неожиданно мало места. Тридцать бумажек. Данил разложил их на верстаке пятью стопками по шесть, и мы пятеро стояли вокруг и смотрели на них, как на торт со свечами.

Потом каждый взял свою. И по тому, что кто с ней сделал, уже можно было бы догадаться о многом.

Кот в тот же вечер купил кроссовки за пятнадцать тысяч и заказал столик в караоке. Седой перевел десять тысяч матери «за победу на турнире», а остальное спрятал и не трогал. Хирк всё закинул в крипту и следующие две недели смотрел на графики чаще, чем в учебники. Данил поменял зеркало и положил остаток в конверт под сиденьем «четырки».

А я сложил свои тридцать в жестяную коробку из-под чая, и туда же остатки с магазина. На крышке маркером написал: «MR».

Пацаны тоже принесли по части, кто сколько не успел потратить. Сто пятьдесят на пятерых обратно не собрались, но на старт хватало с запасом.

«Мулен Руж» стал реальным. Простой жестяной коробкой на моём столе. Больше всего на свете мне тогда нравилось на нее смотреть.

Полковник

В тот вечер мы сидели на втором этаже гаража и выбирали камеру. Хирк доказывал, что нужна с инфракрасной подсветкой, Данил – что самая дешёвая. И тут в дверь постучали. Не как стучат свои, а три раза, ровно, как по часам.

– Кто там? – крикнул я.

– Откройте. Надо поговорить. – Голос был взрослый, с хрипотцой.