Клиника Эмбер Локвуд

— Факт, который не отменяет моего вопроса, — парировал он. — Женщина с вашими... навыками. В вашем положении. И в вашем возрасте. Это не просто странно, мисс Локвуд. Это подозрительно. Вы понимаете, что значит для женщины заявить о медицинских познаниях? В нашем мире?

Он сделал шаг вперед, и его тень накрыла меня.

— Вы хоть представляете, через что приходится пройти женщине, чтобы ее допустили до знаний? Чтобы ее не назвали шарлатанкой, аморальной особой или, того хуже, истеричкой, возомнившей о себе? — его голос приобрел жесткие, металлические нотки. — Есть Лондонская школа для женщин. Основана, чтобы давать им хоть какое-то образование. И знаете, что о ней говорят в приличных домах? Что это приют для неудачниц и синих чулков, которые забыли свое место. Что женщина-врач – это противоестественно. Что ее руки, прикасающиеся к мужчине не как к любовнику, а как к пациенту... это безнравственно. Да неважно, к кому именно: мужчине или женщине. Что ее ум, способный ставить диагноз, – угроза самому порядку вещей.

Он смотрел на меня, словно пытался разглядеть в моем лице подтверждение своим словам.

— А вы... вы появляетесь из борделя. И с первой же минуты смотрите на мою жену как врач на пациента. Вы трогаете ее, делаете ей массаж. Знаете, что в ином контексте такой массаж считается чувственным, греховным действом? — он сделал паузу, давая мне осознать вес этих слов.

«Массаж. Значит, Тернбулл. Она подсмотрела за дверью и тут же побежала с докладом. Не могла удержаться. И, конечно, подала это в самом грязном свете. Чувственное действо... Да я ей спазм снимала!» — пронеслось в голове молнией.

Он медленно прошелся перед камином, не сводя с меня ледяного взгляда.

— Вы говорите, вас взяли в «Серебряные Колокольчики» недавно. Что вы были... новенькой. Необученной. Но ваш массаж – это не интуиция испуганной девушки. Это методика. Целенаправленные, уверенные движения. Так не учатся за один день.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Он вел к чему-то, и я боялась понять, к чему именно.

— И вот что мне интересно, мисс Локвуд, — его голос стал тише, почти интимным, отчего стало еще страшнее. — Где и на ком вы приобрели этот специфический навык? У проституток ведь есть своя... специализация. Одни просто лежат. Другие умеют работать руками. Чтобы доставлять удовольствие мужчинам. Чтобы снимать напряжение, но совсем иного рода. И это умение высоко ценится в определенных кругах. Гораздо выше, чем невинность.

Он остановился прямо напротив меня. Я видела каждую морщинку у его глаз, каждый отблеск огня в темных зрачках.

— Эти знания, эта уверенность в прикосновениях... Они говорят об обратном. Они намекают, что вы уже давно в этом ремесле. Что ваша «невинность» была лишь товарной уловкой мадам Лизет, чтобы взвинтить цену. Так кто же вы на самом деле? Опытная куртизанка, притворявшаяся невинной? Или... что-то еще более странное?

«Так вот куда он клонит, — с ледяной ясностью осенило меня. — Он думает, что я не жертва. Что я профессионалка. Что я годами работала в борделях, а теперь притворяюсь неопытной девушкой, чтобы втереться в доверие. Или... или он чувствует, что правда еще страннее. Но эту правду я не могу ему сказать. Никогда».

Я стояла, сжав кулаки под складками платья. Он бил точно в цель. В мое самое уязвимое место: в профессию, которую я не могла назвать, в знания, которые не могла объяснить, не раскрыв себя полностью.

Но отступать было некуда.

— Я понимаю, — сказала я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидала. — И вы правы в одном: такому массажу не учатся за один день. Но вы ошибаетесь в другом. Я никогда не лежала в «Серебряных Колокольчиках». И ни в каких других. И мои руки никогда не снимали того «напряжения», о котором вы говорите. Если бы они это умели, — я выдержала его взгляд, — разве я оказалась бы там в роли товара, который чуть не испортили?

Я сделала маленькую паузу, давая ему взвесить логику.

— Но да. Эти руки умеют работать. Они умеют находить боль и зажимы. Так учатся, когда другой возможности помочь близкому человеку просто нет. Я не врач. Я просто... помогаю. Как могу. Знания, которые я применяю, не требуют диплома. Они требуют лишь наблюдательности и желания облегчить страдание. И они работают.

Он молчал, изучая меня. В его взгляде шла борьба. Прагматик в нем оценивал пользу. Консерватор видел угрозу.

— Вы мастерски распознаете людей, сэр Генри, — продолжала я, делая последнюю, отчаянную ставку. — Распознайте во мне сейчас не вчерашнюю проблему, а сегодняшний... инструмент. Не самый обычный, требующий осторожного обращения, но эффективный. И спросите себя: стоит ли ломать единственный инструмент, который наконец-то дал вашей жене облегчение, только потому, что на его рукоятке нет знакомого клейма?

Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Сэр Генри отвел взгляд, посмотрел на огонь в камине. Его пальцы слегка постукивали по крышке карманных часов.

— Вы остаетесь, — произнес он наконец, оборачиваясь ко мне. — Вы продолжаете делать то, что делаете для леди Маргарет. Но...

Он подошел к столу, уперся в него руками.

— Ваши «методы» – только для нее. Никаких советов на кухне. Никаких вмешательств в дела прислуги, в распорядок дома. Вы контактируете только с ней и с миссис Тернбулл по необходимости. Вы поняли?

Я кивнула, не разжимая губ.

— И, мисс Локвуд... — он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидела не угрозу, а холодное предупреждение. — Ваш «инструмент» будет под наблюдением. Первый же сбой, первая же ложь, вышедшая за стены этой комнаты, и он будет утилизирован. Без сожалений. Наш разговор окончен.

Он отвернулся, давая понять, что аудиенция закончена. Я поклонилась – не книксен, а просто короткий наклон головы – и вышла.

В коридоре было пусто. Тернбулл исчезла. Я пошла к черной лестнице, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются. Не от страха. От колоссального напряжения.

Он не поверил мне. Но он оставил меня. Потому что я полезна. Потому что я – «инструмент». Хрупкий, опасный, но пока что единственный, который работает.

Поднимаясь на чердак, я услышала снизу шум: скрип парадной двери, голоса. Выглянув в узкое служебное окно на лестничной площадке, я увидела, как к дому подъезжает автомобиль. Из него вышел пожилой мужчина в строгом костюме, с медицинским саквояжем в руке.

Доктор. Наверняка, их семейный врач.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Игра становилась все сложнее. Теперь мне нужно было не просто помогать леди Маргарет. Нужно было делать это так, чтобы не наступить на мозоли официальной медицине. Чтобы мое «знахарство» не бросило тень на репутацию дома. Чтобы сэр Генри не пожалел о своем решении.

«Хорошо, — подумала я, глядя, как доктор скрывается за парадной дверью. — Значит, играем дальше. Но теперь я знаю цену своего слова. И свою цену в этом доме... стала немного выше».

Я повернулась и пошла наверх, в свою маленькую крепость на чердаке. Завтра будет новый день. Новые сеансы чтения. Новые попытки облегчить боль. И новые риски.

Но я была жива. Я была здесь. И у меня все еще были мои глаза, мой ум и моя ярость. Пока этого хватало.

Глава 10. Утренняя ловушка

Я проснулась от тишины. Открыла глаза. В комнате кромешная, густая тьма, будто тебя закопали в угольный мешок. Ни полоски света в окне, ни шороха за дверью.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я резко села на кровати.

Какой час? В комнатах прислуги часов не полагалось. Они тикали только в холле, в кабинетах и апартаментах хозяев. Единственным будильником для таких, как я, были шаги экономки, утренний звонок с кухни или, в лучшем случае, первый луч в окне. А в окне – чернота.

Я проспала? Меня забыли? Или не стали будить нарочно?

В темноте нащупала спички на полке над камином. Чиркнула. Вспышка ослепила. Зажгла лампу. Огонь заколебался, отбросил на стены пляшущие тени. Я подбежала к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. На улице ни огонька. Темно и глухо.

Где-то далеко, в парадной части дома, пробили часы. Пять ударов. Ровных, тягучих. Пять утра. Значит, до обычного утреннего зова еще часа два. Это не просто рано. Это издевательство.

Села на кровать, кутаясь в одеяло. Вчерашний разговор с сэром Генри полез в голову сам, без спроса.

«Ваш инструмент будет под наблюдением. Первый же сбой… будет утилизирован».

Инструмент. Слово, которое я сама ему и подсунула, чтобы он меня понял. И ведь понял, черт возьми. Принял в работу. С одной стороны – оскорбительно до зубного скрежета. Я не станок, не отвертка. Я – человек. Вернее, была им. Там, в другом мире.

С другой – честно. Без дураков. Я здесь не человек. Я – функция. Снять головную боль у леди Маргарет. Пока я полезна и эту функцию исправно выполняю – жива. Сломаюсь – на свалку. Все по-взрослому.

Но полезна кому именно? Леди Маргарет, которой я реально могу помочь? Или ему, сэру Генри, чтобы жена не ныла, не портила вид за обеденным столом, не трепала нервы и не мешала вести дела? Разница принципиальная. В первом случае у меня есть хоть какая-то миссия. Во втором – я просто смазка в механизме его комфорта.

Вдруг за дверью послышались шаги. Быстрые, четкие. Знакомый стук каблуков, который не спутаешь ни с чьими другими.

Я вскочила, натянула платье поверх сорочки, наспех поправила волосы. Еще не успела застегнуть все пуговицы, как дверь открылась.

Миссис Тернбулл стояла на пороге, как всегда, в своем темном строгом платье, с лицом из гранита. В руке держала лампу. Свет падал снизу, делая ее черты еще жестче. Она была уже полностью одета, причесана, будто и не ложилась.

— Леди Маргарет просит вас к себе, — сказала она без предисловий. — Сейчас.

— Сейчас? — переспросила я, глядя в черное окно. — Но…

— Леди Маргарет плохо спала. Она желает вашего присутствия, — отрезала экономка, и в ее голосе прозвучала тонкая, едкая нотка удовольствия. — Ждете в коридоре у ее дверей. Без стука. Как позовет – войдете.

Она развернулась и ушла, оставив меня в полумраке с не застегнутым платьем и путаными мыслями.

Плохо спала. Значит, боль вернулась. Или просто каприз? Или это часть игры: вызвать в такую рань, чтобы проверить на покорность?

Я застегнула платье на все пуговицы, накинула поверх него простую шаль, нашла в темноте свои грубые ботинки. Потушила лампу и вышла в коридор.

Холодный, промозглый воздух ударил в лицо. Единственным светом в черной пустоте служебного коридора был тусклый газовый рожок у дальней лестницы. Я спустилась на этаж ниже по скрипучим, обледеневшим от сырости ступеням, прошла по длинному переходу с голыми стенами, где слышался лишь вой ветра в вентиляционной шахте. Наконец свернула в более широкий, ковровый коридор: уже парадную часть дома. Здесь пахло воском и сонным покоем.

Проходя мимо ряда закрытых дверей, я невольно подумала: в этом огромном, трехэтажном доме спят, по сути, всего три человека. Сэр Генри, леди Маргарет, капитан Дэвид. Все остальное пространство — холлы, гостиные, библиотека, будуары, столовые — существовало для них, для их образа жизни, для их приемов. А чердак и нижние этажи кишмя кишели нами, прислугой, чтобы этот образ жизни поддерживать. Такая простая, дикая арифметика власти.

Я прижалась спиной к прохладной, гладкой стене у массивных дверей апартаментов леди Маргарет. Внутри было тихо. Глухо, как в склепе. Ни голоса, ни шагов, ни звука передвигаемого стула. Тепло из спальни, если оно и было, не просачивалось сквозь толстую дверь. Я стояла в полосе ночного холода, что всегда скапливается в коридорах, даже самых богатых домов.

Я стояла. Минуту. Две. Пять. Ноги начали затекать, а в плечах скопилось знакомое напряжение от неподвижности. Ждать, уткнувшись в стену, не имело смысла. Я заставила себя отойти и начала медленно расхаживать взад-вперед по ковру перед дверью. Тихие шаги, почти беззвучные, но движение разгоняло кровь и не давало мыслям совсем закоченеть. Я прислушивалась к каждому шороху из-за двери. Ничего.

Мысли снова полезли к сэру Генри. К его холодным глазам. К его словам про «чувственный массаж». Значит, Тернбулл подсмотрела. И доложила. Исказив все, как только могла.

Что, если леди Маргарет спит, а эта каменная баба просто решила помучить меня стоянием в холоде? Проверить, сломаюсь ли я, уйду ли?

Но уйти я не могла. Приказ – ждать. Нарушишь – будешь виновата.

Я ходила. Небольшими кругами. Слушала, как где-то в глубине дома начинается его утренняя жизнь: скрип половицы, дальний звон посуды. Смотрела, как слабый свет газового рожка в конце коридора постепенно тускнеет в наступающем рассвете. Думала о теплой овсянке, о чае. О том, что сейчас на кухне, наверное, уже ставят большой чайник. А я здесь, как тень на чужом празднике.

Часы пробили семь... За высокими окнами серый свет окончательно победил ночь. В коридоре наконец потянуло слабым, сухим теплом откуда-то из-под пола: паровое отопление проснулось вместе с домом.

Я все ходила, уже почти на автомате, просто чтобы не остановиться. Главное было – не присесть. Сядешь и уснешь, и мышцы потом не разогнешь.

И вот, когда за окном окончательно рассвело, из-за двери раздался четкий, негромкий звонок колокольчика. Тот самый, которого я ждала все эти томительные часы.

Я остановилась, расправила затекшие плечи. Почти в тот же миг из дальнего конца коридора появилась Мери, горничная леди Маргарет. Она несла кувшин, и, увидев меня, замедлила шаг, ее глаза округлились от чистого, неподдельного удивления.

— Мисс Локвуд? Вы... вас тоже звали?

— Мне сказали ждать, — коротко ответила я, не вдаваясь в объяснения. Звонок леди был четок и не терпел промедления. Я шагнула за Мери внутрь.

В спальне было тепло. Леди Маргарет полусидела в кровати, опираясь на подушки. На ней был кружевной чепчик, а поверх плеч накинута шаль. Она выглядела бледной, но отдохнувшей, без признаков острой боли. Увидев меня, ее брови слегка приподнялись.

— Мисс Локвуд, — произнесла она. — Вы ранняя пташка. Я еще не звонила для вас.

Глава 11. Невидимый фронт

В ее голосе не было недовольства, лишь легкое недоумение. Но мне этого было достаточно. Ледяная ясность накрыла с головой. Так и есть. Тернбулл. Просто подлая, мелкая пакость, чтобы вымотать меня до начала дня. Я проглотила ком горечи и злости, собравшись.

Жаловаться значило бы раскрыть свои карты и втянуть леди Маргарет в мелкую склоку. Вместо этого я увидела перед собой чистый лист и решила написать на нем нужную мне версию.

Я слегка наклонила голову, изобразив легкую, почти деловую озабоченность.

— Прошу прощения, леди Маргарет. После вчерашнего разговора о вашем недомогании я подумала… вдруг ночь прошла тяжело, и я могу понадобиться раньше обычного. Решила быть поблизости, на всякий случай.

Я сказала это ровно, без заискивания. Не «меня послали», а «я решила». Не жертва обстоятельств, а активный помощник, готовый предугадать потребности. Она не знала, что я стою здесь с пяти утра. Для нее я могла появиться у двери за пять минут до ее звонка. И эту иллюзию я и поддерживала.

Леди Маргарет несколько секунд молча смотрела на меня. Ее взгляд был проницательным, сканирующим. Она не знала всей правды, но, будучи неглупой женщиной, не могла не видеть моей бледности и тени усталости в глазах. «Быть поблизости» – звучало слишком скромно для такой измотанности. Но в моих словах не было ни тени оправданий, ни попытки свалить вину. Была только демонстрация готовности служить, пусть и несколько экстремальная.

Уголок ее рта дрогнул. Не улыбка. Скорее, тень понимания. Понимания того, что перед ней не просто услужливая девушка, а человек, который умеет играть в сложные игры и предпочитает делать это, не пачкая рук.

— Чрезмерное усердие, мисс Локвуд, — произнесла она наконец, и в ее тоне появилась легкая, сухая нота, которую можно было принять за одобрение. — Но раз уж вы здесь, будьте полезны. Помогите Мери. А затем останетесь. Мне нужно обсудить с вами меню на сегодня.

Она повернулась к горничной, отдавая тихие распоряжения.

Я кивнула, готовая помочь. В плечах все еще ныло, но внутри, под слоем усталости, теплилась слабая, но упрямая искра. Не надежда. Скорее, холодное удовлетворение от того, что я сама, без чьей-либо помощи, переиграла эту утреннюю ловушку.

Пока Мери возилась с волосами леди, я подавала шпильки, наблюдая за ее лицом в зеркале. Складка между бровей почти исчезла. Значит, ночь прошла сравнительно спокойно. Хорошо. Значит, мой вчерашний совет сработал хоть немного.

Когда леди была почти готова, раздался еще один звонок: уже для завтрака. Мери поспешно удалилась, а леди Маргарет направилась к столику у камина, кивком приглашая меня следовать. Я почувствовала, как начинаю окончательно оттаивать от тепла, идущего от камина и скрытых где-то в стенах паровых труб.

Мы ждали недолго. Мери вернулась с подносом, аккуратно поставила его на столик и удалилась. На подносе стояла чашка с чаем, два подсушенных тоста на тарелке и маленькая фарфоровая вазочка с мармеладом. Но леди Маргарет к еде не притронулась. Вместо этого она повернулась ко мне.

— Мисс Локвуд, — сказала она, глядя на меня. — Подойдите. Оцените, пожалуйста. С учетом вчерашнего… совета.

Я подошла, взглянула на поднос. Чай некрепкий, светлый. Тосты подсушенные, без масла. Никаких сливок, никакого густого бульона.

— Идеально, леди Маргарет, — ответила я искренне. — Легко, нежирно. Желудок не потревожит.

Она кивнула, наконец взяла чашку и сделала маленький глоток.

— Вчера вечером был доктор Шоу. Эдмунд Шоу, — сказала она негромко, отставляя чашку. — Семейный. Он отметил, что я выгляжу… менее страдающей. Спросил, что изменилось. Я сказала, что пересмотрела диету. Но не упомянула, чей это был совет.

Она посмотрела на меня. Взгляд был прямой, открытый.

— Я подумала, что вам будет спокойнее, если ваше имя останется в стороне. Пока.

Я почувствовала, как что-то внутри разжимается. Неожиданное облегчение.

— Благодарю вас, леди Маргарет. Искренне.

Она махнула рукой, как бы отмахиваясь от благодарностей.

— Теперь, раз уж мы начали, нужно продолжать, — сказала она деловито. — Я хочу посоветоваться с вами насчет диеты в целом. Что мне есть на ланч? На обед? На ужин? Составьте мне меню на сегодня. Прямо сейчас.

Она указала на стул напротив.

Я села, немного ошеломленная. Она говорила не как капризная больная, а как командир, разрабатывающий стратегию. Мне это нравилось.

— Хорошо, — сказала я, собираясь с мыслями. — На ланч легкий овощной суп, без жира. Или протертая отварная рыба. На обед – куриная грудка на пару, тушеные овощи. На ужин – овсянка на воде или яйцо всмятку. Все маленькими порциями. И много жидкости: вода, слабый чай.

Она слушала, кивая. Потом протянула мне лист бумаги и карандаш, лежавшие на столике.

— Запишите. Подробно.

Я стала писать. Аккуратным, четким почерком, которым когда-то выводила в историях болезни, только на русском. А эти слова на английском ложились на бумагу сами, без малейшего усилия, будто всегда ждали своего часа. Рука Эмбер Локвуд знала этот язык безупречно. И я, Ольга, лишь наблюдала изнутри, как чужая мышечная память управляет моими пальцами, выводя английские буквы.

Леди Маргарет наблюдала за моими руками, за тем, как уверенно ложатся строчки, и, казалось, ее взгляд становился чуть острее. Когда список был готов, она взяла его, прочитала и позвонила в маленький серебряный колокольчик.

Через минуту в комнату вошла миссис Тернбулл. Ее лицо было, как всегда, непроницаемым.

— Леди Маргарет? — произнесла она.

— Передайте это миссис Хьюз, — сказала леди Маргарет, протягивая список. — Мое меню на сегодня. Чтобы готовили строго по нему. Без отклонений.

Тернбулл взяла бумагу. Ее глаза пробежали по строчкам. Губы слегка поджались. Но она ничего не сказала. Просто кивнула.

— Как прикажете.

И вышла, держа список, как держали бы улику. Леди Маргарет вздохнула, когда дверь закрылась.

— Теперь, — сказала она, возвращаясь к чаю, — займемся почтой. На столе у окна. Принесите.

Я принесла небольшую стопку конвертов, визитных карточек, открыток. Мы сели рядом. Она диктовала ответы на несколько писем: короткие, вежливые, деловитые. Я записывала.

В процессе заговорили о предстоящем Рождестве.

— Ужин будет небольшим, но обязательным, — говорила леди Маргарет, сортируя приглашения. — Сэр Генри пригласит мистера Артура Брэдли из министерства и полковника Честертона. С женами, разумеется. Полковник в отставке, ветеран кампании в Южной Африке. Человек жесткий, но сэр Генри ценит его связи. И мистер Дэвид, конечно.

Она положила визитку полковника в стопку, ее взгляд на мгновение стал отстраненным.

— Вы же уже видели Дэвида. Его состояние... — она сделала небольшую паузу, подбирая слова, — не может остаться незамеченным.

— Да, леди Маргарет, — тихо подтвердила я, перестав писать. — Мне... жаль.

Это была не совсем ложь. Мне было жаль как врачу, как человеку, который понимает цену такой травмы.

— Жалость – это то, чего он терпеть не может, — сухо заметила она, и ее голос приобрел тот же ровный, бесцветный тон, будто она диктовала справку. — Капитан Дэвид Келси. Племянник моего мужа. Блестяще начал: Оксфорд, военная академия. А потом… Марна. Пуля снайпера раздробила колено. Врачи кое-как собрали, но ходить нормально не сможет никогда. Его комиссовали не только по ранению. Официально – по солдатскому сердцу. Нервное истощение. Теперь он живет здесь, пишет для «Таймс» колонки о войне. Очень язвительные, я слышала. Сэр Генри находит это полезным для репутации: боевой офицер в доме, патриотические статьи. А он… — она слегка сморщилась, — он просто не может писать ни о чем другом. Как будто его перо тоже застряло в окопах. Иногда кажется, что он так и не вернулся оттуда. Не полностью. Тело здесь, а взгляд... все там.

В ее голосе не было ни капли сентиментальной жалости. Была холодная, усталая констатация факта: в ее безупречном доме поселилась человеческая поломка, которую нельзя выставить на улицу, но и нельзя спрятать в чулане. Это был еще один хронический симптом в ее жизни, как мигрени.

Я не вмешивалась. Просто слушала, фиксировала. В моей памяти, памяти Ольги, всплывали термины: «контузия», «посттравматическое стрессовое расстройство». Диагнозы, для которых в этом мире еще не было ни названия, ни лечения. Только отчаяние и язвительные статьи в газете.

Это была информация иного порядка, нежели кухонные сплетни. Это была социальная и медицинская карта, выданная мне в руки самой хозяйкой дома. И ключ к еще одной двери в этом лабиринте, которую, возможно, однажды придется открыть.

Утренний прием закончился, когда за окном окончательно рассвело.

— После ланча мы с вами совершим пару визитов, — объявила леди Маргарет, откидываясь в кресле. — Вам понадобится приличное платье. Миссис Тернбулл подготовит. А пока вы свободны. До ланча.

Я поклонилась и вышла.

Свободна. Наконец-то. И первым делом – еда. Желудок сводило от голода.

Я спустилась на кухню, надеясь на горячую овсянку и чай. Но кухня встретила меня тишиной. Миссис Хьюз стояла у плиты, спиной ко мне. Энни что-то мыла в тазу.

— Доброе утро, — сказала я.

Миссис Хьюз не обернулась. Только мотнула головой в сторону стола.

— Ваше там.

На краю стола стояла миска. В ней серая, холодная, застывшая овсянка. Рядом кружка с темным, остывшим чаем. И ломоть черствого хлеба.

Я дотронулась до миски. Холодная. Значит, поставили давно. Еще до моего прихода. Намеренно.

Я посмотрела на спину миссис Хьюз. Она стояла у плиты, не оборачиваясь, и что-то тихо, но отчетливо объясняла Энни, что-то про чистку рыбы. Ее спина была прямым, непререкаемым барьером. Ни взгляда, ни слова, ни малейшего движения в мою сторону. Я для нее просто перестала существовать в этом пространстве: вот самое изощренное наказание на ее кухне.

Я не стала ничего говорить. Просто взяла миску и кружку и пошла в свою комнату.

По дороге встретила мальчишку-подручного. Он нес корзину с углем. Увидев меня, он смущенно потупился и юркнул в боковую дверь.

Я поднялась на чердак, поставила холодную еду на стол и вздохнула. Ладно. Холодная овсянка – не смертельно. Съем, что есть.

Но это оказалось не все.

Я подошла к камину, чтобы растопить его, пока ем. В корзине для дров лежали поленья. Я взяла одно. Оно было тяжелым, мокрым насквозь. Я потрогала второе, третье… все одинаковые. Сырые, будто их специально вымачивали в воде.

Опустила руку в мешочек для угля. На дне две-три жалкие черные крошки. Ни одного целого куска.

Я стояла, держа в руках мокрое полено, и смотрела на холодный, черный очаг.

Первый удар невидимого фронта. Холодная еда. Мокрые дрова. Отсутствие угля.