Клиника Эмбер Локвуд

Игра началась по-настоящему. И правила в ней писала не я.

Я бросила полено обратно в корзину, вытерла мокрую руку о платье.

Ну что ж. Посмотрим, кто кого переиграет. У меня пока что есть глаза, ум и эта тихая, холодная ярость.

Глава 12. Холодная ставка

Действовать нужно было сейчас. Пока не пришла слабость от голода, и пока меня не призвала к себе леди Маргарет. Я вспомнила вид из чердачного окна: дровяной сарай стоял в дальнем углу двора, за каретным навесом. И еще мальчишку-подручного, который таскал оттуда поленья для кухонной плиты. Значит, дрова там есть. Сухие.

У меня не было теплой одежды, кроме того жалкого плаща, который мне сунула второпях мадам Лизет. Я накинула его поверх платья. Он не грел, но хоть как-то мог прикрыть от холодного декабрьского ветра во дворе. На цыпочках спустилась по черной лестнице. В кухне гремели кастрюлями, но дверь во двор была заперта только на щеколду. Я приоткрыла ее, огляделась.

Двор встретил меня промозглым дыханием. Воздух был влажным, холодным, пах мокрым камнем, дымом из далеких труб и прелыми листьями. Тучи низко висели над крышами, окрашивая все в оттенки серого и грязно-белого.

Ветер рвал полы плаща. Я крепче сжала его в озябших пальцах. Это был не просто поход за дровами. Это был тихий бунт. Решение не сдаваться в этой мелкой, подлой войне. Пусть они оставят меня без тепла. Я найду его сама.

Я пробиралась по гравийной тропинке к дальнему углу, где стоял аккуратный, крытый шифером сарай из темного дерева. Дверь была ровной, покрашенной в тот же темно-зеленый цвет, что и ставни на доме.

И у этой двери, прислонившись к косяку, стоял он.

Капитан Дэвид.

Я видела его со спины. На нем было добротное офицерское пальто, наброшенное наспех. Он стоял, отвернувшись от ветра, но вся его поза была одним сплошным криком боли. Плечи были перекошены, спина застыла в неестественном, вымученном изгибе. От его фигуры тянулась тонкая струйка дыма, но дело было явно не в сигарете.

Он замер. Не в покое. В муке. Он вжался здоровым плечом в стену, пытаясь стать частью дерева и камня, лишь бы только не чувствовать. Рука, державшая трость, была вытянута и напряжена до дрожи.

Я замедлила шаг. Мой взгляд – не взгляд Эмбер – сам собой переключился в режим сканирования.

И я увидела.

Увидела не просто хромого человека. Увидела картину неправильно сросшейся жизни. Каждый мускул, каждая кость в его теле кричали об одной и той же ошибке: отсутствии помощи.

Его не вылечили. Его собрали после ранения и бросили выживать, обрекая на вечную войну с собственным телом. Больная нога была лишь отправной точкой. От нее, как паутина, расходились новые узлы боли: в спине, в плече, в шее. Тело, пытаясь приспособиться, калечило само себя.

Внутри все сжалось. От профессиональной ярости. Передо мной стоял сложный, запущенный случай. Пациент, чью боль можно и нужно было облегчить. Пусть не вылечить полностью, но дать ему шанс на жизнь с меньшими мучениями.

Я стояла в тени каретного сарая, наблюдая, как он борется, и чувствовала почти физическое желание подойти, положить руки на эти спазмированные мышцы и заставить их отпустить.

Под моей ногой раздался хруст: я наступила на промерзшую ветку.

Он вздрогнул так резко, как будто рядом разорвался снаряд. Сигарета выпала из пальцев. Его тело инстинктивно рванулось в сторону, здоровая нога сделала шаг, больная подогнулась, и он едва удержался, впившись в трость так, что та затрещала.

Глаза, широко распахнутые, метнулись в мою сторону. В них не было страха. Было что-то худшее: мгновенная, животная настороженность солдата, застигнутого врасплох. И за ней стремительно нарастающее холодное раздражение.

Прошла пара секунд, пока он меня узнал. Гримаса боли сменилась привычной маской отстраненности. Он выпрямился, насколько мог, сглаживая перекос в плечах. Но напряжение в спине никуда не делось.

— Мисс Локвуд, — его голос был хриплым, будто он давно не говорил. — Вы потерялись?

Я сделала шаг из тени.

— Нет. Мне нужны дрова.

Просто. Без оправданий, без жалоб на холодную комнату или мокрые поленья.

Его взгляд скользнул по моему плащу, по моим рукам, спрятанным в складках ткани. Что-то в них – может, решимость, а может, просто усталость – заставило его холодную маску дрогнуть. Он понял. Он жил в этом доме дольше меня. Он знал, как здесь все устроено.

Он молча кивнул. С трудом, опираясь на трость, он наклонился, чтобы поднять упавшую сигарету, но не смог. Лицо снова исказила судорога. Сдержанный, свистящий выдох вырвался у него из груди. Он махнул рукой, оставив окурок на земле, и повернулся к двери сарая.

— Позвольте, — пробормотал он.

Он уперся плечом в тяжелую доску, отодвинул деревянный засов. Дверь с глухим скрипом подалась. Внутри пахло сухим деревом, пылью и холодом: тем особым, промозглым холодом, что копится в закрытых помещениях зимой. Но дрова лежали аккуратными поленницами, ровными и сухими, не то что те мокрые чурбаки, что подсунули мне.

Я молча вошла, выбрала несколько поленьев поменьше и покрепче и сложила их в сгиб руки, прижав к груди. Сухие, добротные. Их вес был приятным: вес маленькой, но важной победы.

Дэвид стоял в дверях, заслоняя проход, наблюдая. Напряжение висело в воздухе гуще утреннего тумана. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Взгляд, в котором теперь смешались раздражение, любопытство и та самая глухая боль, которую он так старался скрыть.

Я поправила поленья, чтобы они не выскользнули, и повернулась к выходу. Он не отходил от двери. И тогда я сказала. Очень тихо, почти без интонации. Не как сочувствие. Как констатацию погоды за окном.

— Капитан… боль от такой травмы часто отдает в поясницу. Особенно если долго стоять в холоде.

Он замер. Казалось, даже дыхание его остановилось. В его глазах не было гнева. Был шок. Чистый, немой шок, смешанный с жгучим, почти болезненным интересом. Он смотрел на меня так, будто я только что назвала его самое тщательно скрываемое, постыдное имя. Как будто я сорвала с него не только пальто, но и слой кожи, под которым пряталась эта глухая, ноющая правда. В его взгляде читался немой вопрос, от которого он сам, казалось, остолбенел: «Откуда вы это знаете?»

— Вы удивительно наблюдательны, мисс Локвуд, — наконец выдавил он. Голос его был низким, в нем звучала усталость, глубокая, как колодезь. И что-то еще. Слабый, едва уловимый намек на то, что он давно похоронил: на надежду.

Я встретила его взгляд. И в этот момент поняла, что не могу ему лгать. Не хочу. Легенда про дядю и акушерку, которая сработала на леди Маргарет, здесь рассыпалась бы в прах. Он бы почуял фальшь за версту.

Что я могу сказать? Правду? Нет, это невозможно.

Я пожала плечами, поправляя тяжелые поленья в руках.

— Вы будете удивлены, капитан, но в моей голове уже давно зреют мысли о том, как и каким способом можно помочь людям, которых мучают те или иные недуги. Если бы к женщинам в наше время относились иначе… из меня бы получился неплохой лекарь. Но увы, — я сделала маленькую паузу. — Иногда достаточно просто видеть человека. А не его хромоту.

Он молчал, впитывая каждое слово.

— А пока, — я кивнула на его трость, — вы перегружаете правое плечо и спину, потому что ставите трость неправильно. Ее нужно ставить не рядом с собой, а чуть впереди и сбоку, когда делаете шаг левой ногой. И опираться на нее всем весом корпуса мягко, а не вцепляться в рукоятку, будто она враг. Иначе вы не разгружаете ногу, а только ковыляете, и к весне у вас заболит все, что еще не болит.

Я сказала это сухо, по-деловому. Как инструктаж. Не как предложение помощи, а как констатацию ошибки.

Он взглянул на свою трость, сжатую в белых от напряжения пальцах. Потом снова на меня.

— Вы многое берете на себя, мисс Локвуд, — произнес он. Но в его тоне не было упрека. Было удивление. И оценка.

— Я просто беру дрова, капитан. Простите, мне нужно вернуться в дом.

Я сделала шаг вперед. Он на секунду задержал меня в дверях своим взглядом, тяжелым и вопрошающим, а затем молча посторонился, пропуская.

Проходя мимо, я чувствовала гравий под тонкими подошвами ботинок и его взгляд у себя в спине. Он не следил за мной с враждебностью или презрением. Он наблюдал. Как за внезапно появившейся на карте неизвестной территорией.

Я шла обратно к черной двери, нагруженная дровами, с ледяными пальцами и горящей изнутри решимостью. Я выиграла этот мелкий, бытовой бой. У меня теперь будет тепло.

Но я только что открыла новый фронт. Гораздо более опасный. Гораздо более личный.

У меня теперь было два пациента. Леди Маргарет с ее мигренями. И капитан Дэвид с его невидимыми ранами.

И внимание самого проницательного в этом доме наблюдателя – после сэра Генри – теперь было приковано ко мне. Не как к проблеме. Не как к инструменту. Как к загадке, которую он, кажется, очень захотел разгадать.

Черная дверь захлопнулась за мной, отсекая холодный двор. Впереди были скрипучие ступени, моя ледяная комната и необходимость разжечь огонь.

Но в голове уже строились планы. Не только как согреться. Как помочь.

Игра усложнялась. Но и ставки росли.

Глава 13. Испытание в салоне

Тернбулл пришла с лицом человека, которого заставили проглотить лимон. В руках она несла сложенный сверток из ткани темно-синего цвета, почти черного.

— Леди Маргарет велела подготовить вас к выезду. Вот, — она положила платье на кровать, будто подкидывала мусор.

Я развернула. Бархат. Тяжелый, плотный. К нему шло теплое пальто на меховой подкладке, крепкие ботинки на шнуровке и скромная шляпка с вуалью. Никаких украшений, все строго. Но это было настоящее, хорошее платье. Не роба служанки.

— Переодевайтесь. Через полчаса в холле, — бросила Тернбулл и вышла, хлопнув дверью.

Я надела бархат. Он сидел чуть свободно, но сидел хорошо. Из зеркала смотрела молодая женщина в чужом добротном бархате: ткань и крой говорили о достатке прежней владелицы. Чужая роскошь, одетая на меня. Только глаза в отражении были свои: слишком острые, слишком внимательные для этой тихой роли.

Я надела шляпку, поправила вуаль. Маска готова.

В холле леди Маргарет уже ждала, закутанная в ротонду из соболя.

Я внутренне насторожилась. Мне казалось, я спустилась достаточно быстро, как только привела себя в порядок. Значит, либо леди Маргарет всегда выходит заранее, либо… Тернбулл могла намеренно задержаться с нарядом, чтобы я выбежала позже и заставила хозяйку ждать.

Но леди Маргарет не проявляла нетерпения. Она просто стояла. Ее взгляд скользнул по мне оценивающе, и в уголках губ дрогнуло что-то, похожее на молчаливое одобрение.

— Прилично, — коротко кивнула она. — Пойдемте.

К подъезду подали закрытую карету. Видимо, леди Маргарет предпочитала проверенную тишину и плавный ход кареты грохоту и чаду автомобиля. Да и для светского визита это было консервативнее, солиднее.

Меня вдруг позабавила эта мысль. Сэр Генри, человек дела, владелец завода, наверняка имел автомобиль. Но в бордель он приехал на карете. Не из скромности, уж точно. Просто автомобиль в таком деле, как фонарь в темноте: слишком заметно, слишком шумно. Карета же растворялась в лондонском тумане, как и все его деликатные операции.

Мы ехали молча. Леди Маргарет смотрела в окно, ее лицо было задумчивым и чуть усталым. Карета мягко покачивалась, изредка поскрипывая рессорами. Снаружи плыли затянутые туманом улицы, редкие прохожие, другие экипажи.

Первый визит оказался коротким и скучным. Дом как дом, гостиная с тяжелой мебелью. Хозяйка – жена какого-то чиновника, полная дама с натянутой улыбкой. Разговор крутился вокруг погоды, предстоящих праздников и трудностей с поставками сахара. Я стояла у стены, чуть позади леди Маргарет, глаза опущены, руки сложены. Идеальная тень.

Леди Маргарет кивала, отвечала вежливыми односложными фразами. Через двадцать минут мы уже выходили на крыльцо.

— Выдержали испытание, мисс Локвуд, — сказала она в карете, глядя в окно. — Теперь второй визит. Дом леди Элинор Брэдли. Там соберется комитет помощи семьям призванных. Вести себя нужно безупречно. И молчать.

Я кивнула. Молчать. Легко сказать.

Дом леди Брэдли был больше и мрачнее. В гостиной пахло навощенным паркетом, сухими лепестками в вазах и чем-то неуловимым, но знакомым: той самой подавленной тревогой, что висит в домах, где ждут вестей с фронта. На стенах – портреты мужчин в мундирах. Молодые лица, серьезные взгляды. За окном – серый лондонский день.

Дамы сидели по кругу, около десяти человек. Все в темных, строгих платьях. Говорили тихо, о сборах теплых вещей, о письмах на фронт, о трудностях с пенсиями. Воздух был густым, как кисель. Каждое слово звучало будто через вату.

Я стояла у двери, рядом с другими компаньонками и горничными. Смотрела на лица. Усталость, страх, показная стойкость. А потом увидела ее.

Миссис Хартли, как я успела уловить из разговора. Худая женщина лет сорока, с бледным, напряженным лицом. Она сидела, сжимая в руках носовой платок, и все время вздрагивала от каждого стука чашки о блюдце. Ее глаза бегали по комнате, ни на чем не останавливаясь.

И вот в дверь постучали. Вошел слуга, подошел к леди Брэдли и что-то прошептал. Та побледнела, взяла у него телеграмму и медленно встала.

— Миссис Хартли… — ее голос дрогнул. — Для вас. От военного министерства.

Комната замерла. Миссис Хартли поднялась. Руки у нее тряслись. Она взяла телеграмму, разорвала конверт. Глаза пробежали по строчкам. И вдруг она издала странный звук: не крик, а скорее хрип. Телеграмма выпала из ее пальцев.

— Он… пропал… — выдохнула она. — Не найден… среди…

Ее дыхание стало частым, резким – гипервентиляция. Она схватилась за горло, глаза округлились от ужаса. Тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Классическая паническая атака. Организм думает, что задыхается, хотя воздуха вокруг полно.

В комнате поднялась паника.

— О боже! Воды! — закричала одна.

— Нюхательную соль! Срочно! — засуетилась другая.

— Побрызгайте ей в лицо!

Кто-то побежал, кто-то замахал веером. Хаос. Чистый, беспомощный хаос. А миссис Хартли продолжала хватать воздух, ее пальцы впились в горло, глаза закатились.

И тут во мне что-то щелкнуло. Нюхательная соль? Сейчас? Резкий запах нашатыря вызовет спазм, она действительно захлебнется. Они ее сейчас сами добьют, от благих намерений.

Я шагнула вперед. Не думая. Просто шагнула.

— Позвольте мне, леди Маргарет, — сказала я ровным голосом, проходя мимо нее.

Она даже не успела ответить. Я подошла к миссис Хартли, взяла ее за запястья. Крепко, но нежно.

— Миссис Хартли. Посмотрите на меня. Только на меня.

Ее бегающий взгляд на секунду зацепился за мои глаза. В них был чистый животный ужас.

— Вы дышите слишком часто. Нужно замедлить. Вдохните… через нос… медленно… как будто нюхаете цветок.

Я сама сделала глубокий, преувеличенно медленный вдох. Она попыталась повторить, но получилось сдавленно.

— Еще раз. Медленно. Задержите… и выдохните через рот… как будто дуете на свечу, но чтобы не задуть ее.

Я выдохнула, она – следом. Ее пальцы в моих руках чуть ослабли.

— Вот так. Еще раз. Вдох… задержка… выдох.

Я не отрывала от нее взгляда. Говорила спокойно, монотонно, задавая ритм. Кто-то рядом что-то говорил, но я даже не слышала. Только ее прерывистое дыхание и мой голос.

Через минуту она перестала трястись. Дыхание выровнялось, стало глубже. Она не плакала. Она просто смотрела на меня, и в ее глазах был уже не ужас, а глубокая, бездонная боль. Осознанная. Человеческая.

Она сжала мою руку.

— Спасибо… — прошептала она. — Я не могла дышать…

Я кивнула, отпустила ее запястья и аккуратно помогла ей сесть в кресло. Потом подняла телеграмму с пола и положила ей на колени. Без слов.

В комнате стояла гробовая тишина. Все смотрели на меня. Десять пар глаз: шокированных, непонимающих, восхищенных. Леди Маргарет сидела бледная, как ее кружевной воротник. Ее взгляд был таким же, как у всех: ошеломленным.

Леди Брэдли первая пришла в себя.

— Миссис Хартли, дорогая… вам, наверное, нужно домой. Я распоряжусь насчет кареты.

Суета возобновилась, но теперь она была тихой, почтительной. Дамы обступили миссис Хартли, зашептали слова поддержки.

Я отступила назад, к своему месту у стены. Мои руки слегка дрожали. Адреналин.

Леди Маргарет поднялась.

— Нам тоже пора, — сказала она хозяйке. Ее голос звучал ровно, но я уловила в нем легкую дрожь. — Простите за беспокойство.

«Простите за беспокойство». Так вежливо, так правильно. А по сути: «Простите, что моя компаньонка устроила спектакль». «Молчать» не получилось. Быть незаметной – тоже. Зато в соседнем кресле сейчас дышит живая женщина, а не захлебнувшаяся в панике мать, получившая худшую из вестей. Оставалось надеяться, что ее сын найдется. Желательно – живым. Все остальное казалось сейчас мелочью.

Мы вышли. В карете она молчала до самого порога нашего дома. Только когда кучер уже открывал дверцу, она повернулась ко мне.

— Вы были… весьма убедительны, мисс Локвуд, — произнесла она тихо в карете. И добавила, уже глядя в сторону: — И, кажется, весьма полезны.

Она вышла из кареты, не дожидаясь моей помощи, и быстро направилась к дому. Я последовала в нескольких шагах сзади, стараясь не привлекать внимания.

В холле нас уже ждала Тернбулл. Ее каменное лицо не выражало ничего, кроме привычной холодности. Леди Маргарет сняла перчатки и обернулась ко мне:

— Мисс Локвуд, вы свободны до ужина.

Я поклонилась и пошла к черной лестнице. Поднимаясь на чердак, я понимала, что тишины не будет. Теперь я не просто «инструмент». Теперь я – событие. И за события в этом доме всегда приходится платить.

Г