Клиника Эмбер Локвуд

Вивьен Ламур

Клиника Эмбер Локвуд

Глава 1: Пробуждение

Боль пришла раньше сознания.

Сначала жгучие шлепки по щекам, резкие, безжалостные. Потом дикая нехватка воздуха. Я инстинктивно вцепилась в собственное горло, как будто пыталась оторвать от него чьи-то невидимые пальцы.

Тело согнулось в судорожном кашле. Каждое движение отзывалось болью в мышцах: той странной, глухой болью, которая бывает после долгой борьбы. Я хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

А в голове мелькали обрывки.

Тусклый свет газовой лампы. Красные обои с золотыми завитками. Бархатная портьера. И лицо: молодое, рыжее, покрытое испариной. Глаза безумные, то ли от страха, то ли от чего-то еще похуже.

Его руки. Сначала просто грубые прикосновения, потом на моей шее. Запах виски и пота. Нарастающее давление. Я пыталась кричать, но из горла вырывался только хрип.

«Успокойся... молчи...», — рычал он.

Тьма накатила внезапно, сметая все. Чувство падения в бездну.

А потом этот приторный, сладкий запах. Как будто кто-то разлил флакон дешевых духов прямо у меня под носом. Он перебил все остальные ощущения и выдернул меня обратно в реальность.

Я открыла глаза.

Первое, что я увидела – глубокое декольте. Серьезно, настолько глубокое, что мне на секунду стало интересно, как там все держится. А над этим декольте лицо женщины лет сорока пяти. Яркий макияж, губы, выкрашенные в ядовито-розовый цвет, и прическа, в которой, кажется, использовали весь запас шпилек города.

Лицо было искажено злобой.

— Испортили товар! — проскрежетала она, и ее голос резанул по нервам. — Конченая! Кто теперь захочет за такую платить?!

Я медленно перевела взгляд вправо. Там стоял мужчина.

Одет он был... странно. Строгий костюм, идеально сидящий на широких плечах, но выглядевший так, словно его сшили для съемок в историческом фильме. Не моего времени, точно. Лицо как каменная маска. Седые волосы, подстриженные ежиком. Складки у рта, которые, казалось, высекли из гранита.

Глаза ясные, проницательные, цвета хорошего коньяка. Они не смотрели на меня с сочувствием. Они оценивали. Просчитывали.

«Где я?» — подумала я, и этот вопрос тут же вырвался наружу хриплым, чужим голосом.

— Где я? Кто вы?

Женщина в декольте замерла, ее злость на секунду сменилась удивлением. Видимо, от «конченого товара» не ожидали связных вопросов. Ее взгляд скользнул по мне, стал холодным, изучающим.

Мужчина тоже взглянул … с интересом. Его глаза встретились с моими. Но ни гнева, ни жалости. Просто констатация факта: «Ты здесь. Ты проблема».

Я огляделась. Комната... Боже, какая комната. Позолоченные рамы на стенах, тяжелые бархатные портьеры, мебель с витыми ножками. Ничего современного. Ничего знакомого.

«Публичный дом, — медленно, с ужасом осознала я. — Бордель. Салон. Как там это называлось в старые времена?»

Сердце упало куда-то в пятки.

Паника – штука интересная. Она либо парализует, либо дает неестественные силы. Меня, кажется, накрыло второе.

Я вскочила. Тело отозвалось протестом: хрупкое, слабое, непривычно легкое. Но я уже бежала к большому зеркалу в позолоченной раме на противоположной стене.

И замерла.

В зеркале смотрела на меня незнакомая девушка.

Молодая. Очень молодая, лет девятнадцати. Бледная, с синяками под глазами и, о боже, с явными отпечатками пальцев на шее. Волосы пепельно-русые, растрепанные, но от природы вьющиеся, они сейчас торчали во все стороны.

Но глаза...

Сначала я подумала, что и они чужие. Глаза... были мои. Настоящие. Серые, с этими зелено-желтыми крапинками, как мох на мокром камне. Точь-в-точь как у Ольги Синицыной, у меня. Я водила пальцем под своими – нет, под ее… нет, под нашими – глазами, ощущая подушечкой легчайшую дрожь века.

Это было невозможно и от этого становилось еще страшнее. Тело чужое. Лицо чужое. Вся эта хрупкая, недокормленная оболочка девятнадцатилетней… Эмбер Локвуд, о господи, я даже имя помню или знаю, неважно, главное, что оболочка чужая. Но взгляд... Взгляд был мой. Не испуганно-детский, не потухший. А тот самый: сканирующий, ставящий диагноз, отчаянно цепляющийся за факты.

Это был взгляд человека, который десять лет слушал, как хрустят позвонки, и учился различать мышечную боль от душевной. Взгляд, привыкший видеть суть, спрятанную под кожей.

И сейчас этот взгляд в чужом отражении горел панической, бешеной аналитикой. Он вытеснял остатки детской растерянности из этих глаз, заполняя их холодным, ясным ужасом понимания.

«Травма? Кома?» — пронеслось в голове.

Но боль в горле была слишком реальной. Холод пола под босыми ногами слишком ощутимым. Запах духов и табака слишком навязчивым.

Значит, я здесь не случайно. Значит, это... обмен? Слияние? Значит, хоть что-то настоящее от меня осталось.

Я прижала ладони к холодному стеклу, закрывая все, кроме этих двух серо-зеленых осколков себя в незнакомом лице.

«Хорошо, — прошептала я отражению, и губы Эмбер повторили движение. — Значит, договор такой. Твое тело. Мои глаза. Моя воля. Посмотрим, что из этого выйдет».

Инстинкт выживания, тот самый, что много раз вытаскивал меня из сложных ситуаций с трудными пациентами, щелкнул в голове как тумблер.

Надо выбираться. Отсюда. Сейчас.

Я стояла, уставившись на свое отражение, не в силах оторваться, но мои уши уже ловили каждый звук за спиной. Мой мозг, даже в шоке, переключался в режим сбора информации.

— ...мой человек едва не сделал из нее труп, — говорил мужской голос, низкий, без эмоций. — Это не должно стать публичной новостью.

Его человек? Значит, тот рыжий... был с ним связан?

— Она кончена, сэр Генри, — ответил женский голос и в нем теперь слышалась не злоба, а циничная констатация факта. — После такого страха... Клиенты чуют. Она теперь только для извращенцев да портовых крыс. А там и до канавы недалеко. Вложенные деньги на ветер.

Сэр Генри. Значит, у него есть имя.

— Тогда давайте решим это как прагматики, — сказал сэр Генри. Его тон не предлагал обсуждения. Он излагал план. — Ваша девица теперь проблема. Для вас. И, как выясняется, для меня. Я эту проблему забираю. Навсегда.

Забирает? Куда?

— Цена – списание ее долга и компенсация за ваши... хлопоты. И молчание.

Тишина. Я видела в зеркале, как женщина – мадам, должно быть, хозяйка этого заведения… да, так и есть, мадам Лизет, память вовремя подкинула воспоминание – задумалась. Ее лицо отражалось рядом с моим. Расчетливое, жесткое.

«Он платит не за меня, — с ледяной ясностью осенило меня. — Он платит за молчание. За то, чтобы эта история исчезла».

— Выбрасываете деньги, сэр, — наконец сказала мадам, но в ее голосе уже слышалась готовность согласиться. — Но если вы настаиваете... Двести фунтов. И мы никогда о ней не вспоминаем.

Двести фунтов. Сколько это? Много, наверное. Я стою двести фунтов в качестве... проблемы, которую нужно утилизировать.

— Сто пятьдесят, — без колебаний ответил сэр Генри. — И она уходит сейчас. Со всем, что на ней надето. Больше она здесь не появится.

Еще пауза. Короткая.

— Идет, — буркнула мадам.

Я медленно повернулась. Они оба смотрели на меня. Мадам с презрительным облегчением. Сэр Генри как на неодушевленный предмет, который наконец-то решили куда-то пристроить.

Это не спасение. Это перемещение из одной клетки в другую. Но клетка номер два, судя по всему, была все же лучше первой.

У меня не было сил сопротивляться. Не было вариантов. Не было даже понимания, где я и что происходит.

Я просто стояла. И ждала, что будет дальше.

— Иди с ним, — бросила мадам, махнув в мою сторону рукой, унизанной кольцами. — Твоя удача, дурочка. На твоем месте другие за такую возможность бы убивали.

«Удача, — с горькой иронией подумала я. — Да, конечно».

Сэр Генри не сказал мне ни слова. Он просто кивком показал на дверь. Даже не взглянул на меня прямо. Я была уже не человеком, а частью его плана.

Я сделала шаг. Потом еще один. Ноги подкашивались. В горле саднило. Но я шла.

Мадам сунула мне в руки какой-то простой, потертый плащ и обувь. Я обулась и накинула плащ на свое откровенное платье, с облегчением прикрывшись.

Мы вышли в коридор, потом спустились по узкой лестнице. Запахи изменились: теперь пахло жареным луком. Где-то играла расстроенная пианола, слышался женский смех, слишком громкий и фальшивый.

И наконец – выход. Холодный, влажный вечерний воздух ударил в лицо. Туман, такой густой, что фонари на улице казались размытыми желтыми пятнами.

У тротуара стояла закрытая карета, запряженная парой лошадей. Кучер в темной одежде сидел неподвижно, как изваяние.

В этот момент мимо с резким, сухим треском пронесся автомобиль. Не повозка, не дилижанс, а именно автомобиль. Черный, лаковый, похожий на неуклюжего жука. Он рычал и чадил, оставляя за собой сизый шлейф и запах бензина, который перебил все городские запахи. Карета и лошади на секунду замерли, будто негодуя на это вторжение.

Автомобили. И кареты. Вместе.

Мозг автоматически начал лихорадочно перебирать картинки из прочитанных романов и фильмов: твидовые костюмы, газовые фонари, эти самые корявые машины...

Господи. Это же... самое начало века? Двадцатого. 1914-й, что ли? Война, кажется, вот-вот начнется или уже идет...

Мысль оборвалась, не успев оформиться, застряв комом в горле.

Сэр Генри, не обращая ни малейшего внимания на этот шум, открыл дверцу кареты и жестом пригласил меня войти. Все еще без слов.

Я, оглушенная новым открытием, почти автоматически забралась внутрь. Сиденье было жестким, обивка потертой, но чистой.

Я бросила последний взгляд на здание, из которого вышла. Над входом висела вывеска: «Серебряные Колокольчики». Окна были ярко освещены, из-за занавесок проступали силуэты.

«Прощай, — подумала я без особой грусти. — Какое бы это ни было место».

Дверца захлопнулась с глухим стуком. Через секунду карета тронулась, мягко покачиваясь на неровной мостовой.

Я сидела, закутавшись в чужой плащ, и смотрела в темное окно, где мелькали размытые огни города. Шок начал отступать, уступая место странной, ледяной пустоте.

«Я в чужом теле. В чужом времени. В Англии, судя по всему. Меня только что купили, чтобы спрятать или…».

И тут, сквозь пустоту, прорвалось первое четкое чувство. Не страх. Не отчаяние.

Ярость.

Тихая, холодная, абсолютно трезвая ярость.

«Хорошо, — подумала я, глядя на свое отражение в темном стекле. — Раз уж я здесь. Раз уж я – Эмбер Локвуд. Давайте посмотрим, что я могу с этим сделать».

Карета выехала на темную дорогу, увозя меня из одного ада. И везя прямиком в другой. Но я уже знала одно наверняка:

Больше беспомощной я не буду. Никогда.

Глава 2. Условия сделки

Первые минуты в карете прошли в молчании. Я сидела, прижавшись к холодной стенке, кутаясь в жалкий плащ. Он был тонким, как бумага, и не спасал ни от чего. Холод пробирался сквозь ткань, заставляя кожу покрываться мурашками. Платье под плащом – легкое, шелковое, откровенное – годилось только для интимного спектакля, в котором я чуть не сыграла свою последнюю роль.

Дыхание стало видимым: маленькое облачко в воздухе. И тело, не мое, а ее, отозвалось на этот знак знакомой дрожью: предрождественский холод, запах мороза и безнадеги. Стоп. Их Рождество. Католическое. 25 декабря.

В моей же памяти холод пах иначе: снегом на Садовой, хвоей с елочного базара и ожиданием настоящего Рождества, того, что в январе. Здесь, в этой чужой стране, даже зима была не своя. Декабрь. Промокшие насквозь ботиночки леденели на ногах, напоминая, что побег из одного ада не гарантирует тепла в другом.

Я смотрела в окно. Город плыл мимо, как декорация к черно-белому фильму. Фонари, затянутые туманом, бросали на мостовую желтые расплывчатые круги. Пешеходы спешили, кутаясь в пальто и шарфы. Мимо проносились экипажи: крытые кэбы, грузовые телеги, изредка те самые рычащие автомобили. Это был живой, дышащий хаос начала века. Мой век. Точнее, ее век. Эмбер.

Мысли путались. Я помнила все о себе. Ольга Синицына, тридцать два года, реабилитолог. Утро, клиника, лифт. Двери закрылись, свет погас и тишина. А потом... пробуждение здесь. В этом теле, с этими воспоминаниями, которые не были моими, но теперь стали частью меня.

Я помнила дядюшку. Не его лицо, а смутный образ, запах кожи и краски. Мастерская где-то в промысловом квартале. Он был не злодеем из мелодрамы, а слабым человеком: мелким ремесленником, мечтавшим выбиться в люди. Карты, долги, отчаяние. А потом его исчезновение, чьи-то грубые руки, темная комната, голос мадам Лизет: «Забудь, как тебя звали. Теперь ты Стелла».

И тот рыжий. Его потные ладони, запах дешевого виски, панический блеск в глазах. Он не хотел убивать. Он просто хотел ее заставить молчать. Не рассчитал.

Я вздрогнула, почувствовав на себе взгляд. Сэр Генри сидел напротив, не сводя с меня глаз. Не изучающе, а.. оценивающе. Как бухгалтер рассматривает неожиданно выгодный актив.

Молчание затягивалось. У меня были вопросы. Много вопросов. Но я решила молчать. Мое происхождение, мои знания – это единственный козырь в этой игре. И я не собиралась разыгрывать его в первой же раздаче.

Он нарушил тишину первым. Его голос прозвучал в полумраке кареты спокойно, деловито, без намека на смущение.

— До сегодняшнего дня вы были девственницей?

Я резко подняла голову. Сначала не поняла. Потом вспомнила: бордель. Ну конечно. Откуда он ее взял. То есть, меня. Глупо ожидать светской беседы.

— Простите? — выдавила я, и голос прозвучал выше, чем хотелось.

Воспоминания хлынули волной, не спросив разрешения. Не мои воспоминания, а ее. Эмбер. Подготовка. Ее мыли, кормили, учили улыбаться. Говорили, что дядя умер, проигравшись снова. Что некому за нее заступиться. Что нужно быть послушной. А потом та комната, тот клиент, его руки, паника...

Я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в пальцах. Тело помнило страх. Но разум – мой разум – уже обрабатывал данные.

— Да, — сказала я четко. — Была. Тот… господин не успел. Я вырывалась. Он… зажал мне горло. Дальше – темнота. Я не знаю, что было после.

Сэр Генри кивнул. Не как человек, получивший личное откровение. Как стратег, получивший важную разведданную.

— Вы правы, — произнес он с той же невозмутимой уверенностью. — Он не успел. Когда я вышел в коридор, ваш… клиент был в состоянии, близком к истерике. Одежда в беспорядке, сам трясется. Он бормотал что-то о «несчастном случае» и «она не дышит». Человек, добившийся своего, так не выглядит. Он просто испугался и сбежал.

Он сказал это так же бесстрастно, как я когда-то фиксировала у пациента отсутствие рефлексов. Не было в его голосе ни осуждения, ни сочувствия к той панике. Была лишь констатация факта, свидетелем которого он стал. И этот факт идеально вписывался в его расчет.

— Это упрощает ситуацию, — произнес он. — Риск венерической болезни минимален. Привязанностей к прошлым клиентам нет. Вы чище, чем я предполагал.

Я слушала, и внутри что-то похолодело. Он не о травме бедной девушки, не о шоке. О рисках. О «чистоте актива». Злоба подкатила к горлу, но я ее проглотила. Злость сейчас бесполезна. Нужно было слушать дальше.

— Вы будете компаньонкой моей жены, леди Маргарет, — продолжил он, как будто зачитывая пункты контракта. — Она страдает мигренями: сильными головными болями. Врачи помогают мало. Ей требуется спокойное присутствие, помощь в быту, чтение вслух. Вы будете жить в нашем доме. Для всех вы – Эмбер Локвуд, сирота, взятая из милосердия после смерти вашего дяди-ремесленника. Все просто и не вызовет вопросов.

Я кивнула, переваривая информацию. Компаньонка. Уход. Близкий контакт с женой. Сестринское дело. Моя территория, даже если называть это иначе. Его спокойный, деловой тон... И внезапно кусочки сложились в неприятную, но логичную картину.

Я подняла на него взгляд: уже не испуганный, а аналитический. Те самые серо-зеленые глаза, которые видели сотни пациентов и учились читать между строк диагнозов.

— Вы спросили, девственна ли я.. — начала я медленно, подбирая слова. — Вы сказали, это упрощает. Минимизирует риски болезней, — я сделала паузу, давая ему, давая себе время проверить логику. — Но если я стану компаньонкой леди Маргарет, живущей в одном с вами доме... возник бы другой риск. Не сейчас, а.. в будущем.

Он не проронил ни звука, но его взгляд стал острее.

— Если вдруг... через несколько недель обнаружилось бы, что я беременна, — выговорила я, чувствуя, как нелепо и цинично звучат эти слова, — у леди Маргарет неизбежно возникли бы вопросы. От кого? И почему именно вы, сэр, привезли меня в дом посреди ночи из такого... места? А ведь я непременно где-то да проболталась бы, верно?

В карете повисла тишина, густая, как туман за окном. Только стук колес по булыжнику. Сэр Генри смотрел на меня так, будто переоценивал заново. Не как на проблему или актив, а как на неожиданного, возможно, опасного союзника с острым умом.

— Вы не перестаете удивлять, мисс Локвуд, — наконец сказал он. Без одобрения. Без укора. Констатация факта, который теперь нужно учесть в расчетах.

— Я просто слушаю и складываю дважды два, — пожала я плечами. — Вы хотите скрыть свое присутствие в «Серебряных Колокольчиках». Я хочу, чтобы мое прошлое там навсегда исчезло. Похоже, наши интересы... совпадают.

Уголок его рта дернулся: самое призрачное подобие улыбки, которое только можно вообразить на этом каменном лице.

— Похоже, что так. Хорошо. Давайте назовем это взаимопониманием. Вы забываете, где я вас нашел. Я гарантирую, что ваше прошлое останется погребенным. Вы – компаньонка леди Маргарет, и точка. И я обеспечу вам безопасность и стабильность.

— А тот мужчина? — спросила я, возвращаясь к началу. — Рыжий. Вы сказали: «… мой человек едва не сделал из нее труп».

Лицо сэра Генри окаменело.

— Мой младший инженер на заводе. Способный, но глупый, — он помолчал, его пальцы постучали по колену. — Мадам Лизетт брала за ночь с невинной, кем вы являетесь, должно быть, не меньше пятидесяти фунтов. У молодого специалиста такой суммы в кармане быть не должно. Даже если он азартен и копил, потратить полгода зарплаты за одну ночь – невероятно для такого, как он. Значит, деньги легкие, чужие. Скорее всего, он стащил их со склада или из кассы.

Теперь я поняла всю картину. Сэр Генри думал не только о скандале. Он случайно наткнулся на след хищений на своем заводе. Я оказалась не просто уликой в деликатной истории, а невольной зацепкой в уголовном деле.

— Так что, в каком-то смысле, я должен быть вам благодарен, — сухо заметил он. — Вы указали на брешь, о которой я не подозревал.

— Всегда рада помочь бизнесу, — ответила я с легкой иронией.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Этот разговор окончен. Он больше не повторится и никогда не всплывет. Вы понимаете?

— Абсолютно.

— И еще... — он слегка наклонился вперед. — Приношу извинения за... откровенность вопросов. Неприлично обсуждать подобные темы с юной леди.

Это было не искреннее раскаяние. Это был ритуальный жест. Штрих, подводящий черту под «деловой частью» и обозначающий возврат к светским приличиям.

— Все в порядке, сэр, — сказала я, опустив глаза, играя отведенную роль смиренной девушки.

Карета замедлила ход. За окном сменилась картина. Шумные торговые улицы остались позади. Мы ехали по широкой, прямой аллее, обсаженной голыми деревьями. По обе стороны тянулись высокие кованые заборы и обширные, безукоризненно ровные газоны, побуревшие от мороза и укрытые серебристым инеем. Тут и там за голыми кронами деревьев виднелись большие дома: не дворцы, но солидные, добротные особняки из темного кирпича или камня, с островерхими крышами, башенками и светящимися изнутри окнами.

Мы остановились у одних из черных ворот с замысловатым узором. Кучер что-то крикнул сторожу, ворота со скрипом открылись, и карета въехала на ухоженную гравийную дорожку. Дом был не самым большим на улице, но внушительным: три этажа, симметричные ряды окон, парадная дверь под массивным каменным козырьком. В нескольких окнах горел свет.

Сэр Генри вышел первым, затем, обернувшись, подал мне руку. Его ладонь была твердой, шершавой: не рукой праздного аристократа, а рукой человека, который знает вес металла и не боится работы. Я вышла, едва удерживаясь на онемевших, закоченевших ногах.

— Миссис Тернбулл, — произнес он, не повышая голоса, но так, что слово прозвучало четко, как команда.

Из тени под козырьком на свет газового фонаря вышла женщина. Немолодая, лет пятидесяти, в темном строгом платье с высоким воротником и белыми манжетами. Ее лицо, казалось, было вырезано из самого неприступного гранита. Волосы, собранные в тугой, безупречный узел, седина у висков. Взгляд ледяной, оценивающий, без капли тепла или простого человеческого любопытства.

— Это мисс Локвуд, — сказал сэр Генри, кивнув в мою сторону. — Она будет компаньонкой леди Маргарет. У нее нет вещей. Позаботьтесь о ней.

Миссис Тернбулл кивнула, не сводя с меня глаз. В этом одном взгляде было все: презрение к моему жалкому, неподобающему виду, глубочайшее недоверие к моему происхождению, и твердая, как сталь, готовность немедленно поставить на место.

— Пойдемте, — сказала она сухо, не предлагая руки, не улыбаясь, не называя меня «мисс».

Сэр Генри коротко кивнул мне на прощание и направился к парадной двери, оставляя меня наедине с этой каменной глыбой в юбке.

Я вздохнула, почувствовав, как холодный ночной воздух обжигает легкие. Позади бордель, скандал, почти смерть, странная сделка. Впереди – новый дом, новые правила, новая роль под колючим взглядом миссис Тернбулл.

И где-то глубоко внутри, под слоем ледяной усталости, страха и отчужденности, теплилась та самая тихая, холодная ярость. И решимость.

Я посмотрела на освещенные окна дома, потом на непроницаемое лицо экономки.

— Хорошо, — тихо сказала я, больше себе, чем ей. — Пойдемте.

И сделала первый шаг по холодному гравию к своей новой клетке. Своей новой крепости. Своему новому полю боя.

Глава 3. Комната на чердаке

Миссис Тернбулл развернулась и пошла, не оглядываясь. Мне пришлось поспевать за ее прямой, негнущейся спиной. Мы не пошли к парадной двери, а свернули в узкую арку рядом с подъездом. Там оказалась еще одна дверь, черная, без украшений. Экономка отперла ее тяжелым ключом.

Внутри пахло воском, мылом и старым деревом. И холодом. Таким специфическим, промозглым холодом больших домов, где тепло было привилегией и никогда не доходило до помещений для прислуги.

Из обрывков прочитанных некогда исторических романов я помнила: где-то в парадных комнатах уже, наверное, внедрили паровое отопление, а здесь – лишь уголь в камине, если повезет.

Меня невольно передернуло. Мой тонкий плащ и шелковое платье не представляли для холода никакой преграды. Мурашки побежали по спине.

Мы двинулись по коридору. Освещение было скудным: где-то вдалеке тускло мигал газовый рожок, вкрученный прямо в стену. Свет от него был желтым и жидким, он не рассеивал мрак, а лишь подчеркивал его густоту.

Миссис Тернбулл несла в руке масляную лампу – основной источник света. В его колеблющемся круге я успевала различать детали: узкое пространство, голые стены, выкрашенные в темно-зеленый цвет. Под ногами скрипел протертый линолеум: дешевое практичное покрытие, пахнущее олифой и пылью. Огонек лампы отбрасывал на стены наши гигантские, пляшущие тени.

Поднялись по лестнице. Не широкой парадной, а служебной, крутой и скрипучей. На каждой площадке стоял такой же газовый рожок. От него чуть теплее не становилось, зато запах газа смешивался с общей сыростью.

Я шла, держась за холодные перила, и думала лишь об одном: двигаться. Пока я двигалась, кровь хоть как-то циркулировала, не давая телу окончательно одеревенеть.

Еще один коридор, еще лестница. Третий этаж, а точнее, уже чердак. Здесь было еще холоднее и темнее. Коридоры стали уже, потолки ниже, чувствовался наклон крыши над головой. Двери располагались часто, все одинаковые, простые. Комнаты для прислуги.

Наконец, миссис Тернбулл остановилась у одной из них, снова достала ключ и открыла дверь.

— Ваша комната, — произнесла она, шагнув внутрь и поставив лампу на небольшой стол у стены.

Я вошла и огляделась. Комната была крошечной. Прямоугольная коробка с низким потолком. В стене напротив двери небольшое квадратное окошко. Сейчас в нем отражался свет лампы, за стеклом – чернота. Наверное, вид на сад, но разглядеть что-то ночью было невозможно.

Мебели минимум. У стены железная кровать с тонким матрасом. Рядом простой деревянный стол и табуретка. У противоположной стены невысокий комод из темного дерева. Потускневшее зеркало. И камин. Небольшой, простой, но он был. Это увиделось мне настоящим чудом. В такой клетушке даже самый скромный очаг мог спасти от обледенения.