Клиника Эмбер Локвуд

Но он был холодным и черным. Внутри лежало несколько потухших углей и щепотка серого пепла.

Экономка вышла в коридор и через минуту вернулась, неся в руках аккуратную стопку ткани. Она положила ее на край кровати.

— Нижнее белье, чулки, — перечислила она без интонации. — И униформа. Темное шерстяное платье, передник, чепец. Если леди Маргарет сочтет нужным одевать вас иначе, будет предоставлено другое. Пока это.

Она кивнула в сторону комода. На нем стоял жестяной таз и глиняный кувшин с водой.

— Камин растопите сами. Дрова и уголь в корзине рядом. Спички на полке. Воду грейте там же, если хотите теплой. В кувшине – колодезная, для умывания сойдет.

Она повернулась к выходу.

— Утром я приду за вами, чтобы представить вас леди Маргарет. Будьте готовы.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал негромко, но четко. Меня не заперли, но ощущение было именно такое: вот она, новая клетка.

Я осталась одна. Стояла посередине комнаты, кутаясь в плащ, и просто дышала. Тишина была густой, почти осязаемой. Прерывалась только далеким скрипом половиц и завыванием ветра в трубе где-то рядом.

Ну что ж. Жива. Не в борделе. Уже хорошо.

Первым делом камин. Без тепла я тут точно превращусь в сосульку. Я подошла к очагу. В плетеной корзинке рядом лежали аккуратные поленья и мешочек с углем. На узкой полке над камином коробка спичек, щипцы и кочерга.

В голове что-то щелкнуло. Не мои знания, нет. Это мышечная память Эмбер Локвуд подала тихий сигнал. Руки сами потянулись к щипцам, чтобы расшевелить старые угли. Я нашла на столе обрывок какого-то счета, сгодится как растопка. Подложила под щепки, чиркнула спичкой. Яркая вспышка серы, потом трепетный огонек. Я поднесла его к бумаге, затаила дыхание. Бумага обуглилась, вспыхнула. Огонь перекинулся на щепки, затрещал, начал лизать поленья.

Я присела на корточки, подставила ладони к набирающему силу пламени. Первое тепло было почти болезненным. Потом по телу разлилось блаженное, глупое облегчение. Я повернулась спиной к огню, давая теплу прогреть промерзшую насквозь ткань плаща. Комната была маленькой, и это работало на руку: тепло не растекалось в пустоту, а оставалось внутри.

Пока огонь разгорался, я осмотрела принесенную одежду. Белье… Хлопковая сорочка до колен, довольно грубая на ощупь. Панталоны с высокой талией и кружевами по низу. Неожиданно. Чулки шерстяные, плотные. И обувь: крепкие, поношенные, но целые черные ботинки на пуговицах, с негнущейся подошвой – типичная обувь для прислуги, чтобы целый день на ногах простоять. И униформа. Все как сказали: темно-синее, почти черное шерстяное платье с длинным рукавом и высоким воротником. Передник белый, полотняный. Чепец простой, без оборок.

На стук в дверь я вздрогнула. Вошла молодая девушка в похожем переднике, несла тарелку, прикрытую другой тарелкой.

— От ужина, мисс, — пробормотала она, даже не глядя на меня, поставила еду на стол и исчезла.

Я подняла верхнюю тарелку. Остатки, да. Несколько ломтиков холодной вареной говядины, комок разваренного желтоватого овоща и кусок хлеба.

«Брюква», – спокойно и четко подсказала где-то в глубине память Эмбер, с ее скудными, но привычными обедами. И тут же, будто в ответ, из моей памяти всплыла картинка из старой энциклопедии: корнеплод, похожий на репу. Так вот ты какая. Чай не принесли. Ладно. По крайней мере, не пусто.

Пора было приводить себя в порядок. Сбросила наконец жалкое шелковое платье. Налила в таз воды из кувшина. Вода была ледяной, колодезной. Мыться в таком – сомнительное удовольствие. Пришлось ограничиться тем, что называют «кошачьим умыванием». Смочила уголок чистой тряпицы, добытой из комода.

В потрескавшемся зеркале на меня смотрело чужое бледное тело. Вернее, мое теперь. К этой мысли я все не могла привыкнуть. Со вздохом я принялась осторожно протирать кожу. Вода холодила, заставляя вздрагивать.

Когда добралась до шеи, не удержалась и пригляделась к синякам в тусклом отражении. Темные пятна, отпечатки пальцев... Показалось, что даже они чуть посветлели от этой ледяной процедуры. Или это свет лампы так обманчиво ложится? Или просто мерещится от усталости и желания, чтобы все это поскорее прошло.

Я вздохнула, дотерлась до конца и отставила тряпицу в сторону. Дрожь пробежала по коже: от воды, от холода в комнате. Тепло от камина еще не обогрело мою клетушку основательно. Нужно было согреться и… на всякий случай быть готовой. Мало ли, если эта Тернбулл вернется, а я стою тут в одних панталонах.

Натянула на себя новое белье. Хлопок был жестким, но чистым. Это главное. Затем шерстяное платье. Ткань, грубая на ощупь, оказалась на удивление теплой, хоть и кололась в некоторых местах. Примерила, будто доспехи: так, сойдет. Сидит почти по фигуре, лишь немного мешковато в талии. Значит, двигаться не помешает. Чулки, передник, чепец…

Глядя на свое отражение, я едва узнала ту девушку из зеркала в «Серебряных Колокольчиках». Теперь я была похожа на всех остальных служанок в этом доме. Безликая, серая, правильная.

Перекусила холодной говядиной и брюквой. Еда была пресной, но я съела все до крошки. Силы были нужны.

Я прислушалась. В коридоре стояла мертвая тишина. Ни шагов, ни голосов. Значит, никто не собирался меня больше тревожить сегодня.

Перед сном потушила лампу, оставив только свет от камина. Огонь уже устоялся, ровно и уютно потрескивал. Раздеваться полностью не было никакого желания. Декабрь за окном, камин потухнет к утру и снова будет холодрыга. Я сняла только платье, передник и чепец, оставшись в сорочке и панталонах, и забралась под одеяло.

Постельное белье оказалось грубым, но чистым. Одеяло шерстяным, тяжелым. Матрас тонкий, пружины кровати чувствовались под спиной. Но после сегодняшнего дня это показалось вершиной комфорта. Я лежала, глядя на потолок, где танцевали отблески огня.

Мысли полезли в голову сами, не спрашивая разрешения. Лифт. Темнота. Последний вдох воздуха из моего мира. Потом чужое тело, чужая жизнь. Воспоминания, которые не мои, но теперь мои: имя Эмбер Локвуд, дядя-ремесленник, долги, «Серебряные Колокольчики» ... Англия, 1914-й, кажется. Война на пороге. А я здесь, на чердаке богатого дома, купленная как проблема. Компаньонка для больной жены. Новая роль. Новая игра.

Но я все еще здесь. Я – Ольга. За этими серо-зелеными глазами все еще я. И раз уж так вышло, придется играть по новым правилам. Выжить. Соображать. И, может быть, найти способ… нет, даже думать об этом рано. Сначала заснуть. Завтра будет новый день. И леди Маргарет.

Я повернулась на бок, к теплу камина, и закрыла глаза. За окном завывал зимний ветер, а в трубе печально гудел сквозняк. Но в моей маленькой крепости на чердаке было тихо и, наконец, тепло.

Глава 4. Утренний прием

Меня разбудил стук в дверь. Жесткий, без просьб. Я открыла глаза. В комнате было холодно, камин потух, оставив после себя горстку серого пепла и стойкое ощущение сырости в костях.

— Встали? — раздался за дверью голос миссис Тернбулл.

— Да, — выдавила я, садясь на кровати. Тело ныло.

Дверь открылась, и экономка вошла, не дожидаясь приглашения. Она окинула меня одним быстрым, оценивающим взглядом: с ног до головы, как осматривают скот.

— Приведите себя в порядок. Через пятнадцать минут я за вами приду. Леди Маргарет ждет вас в своих апартаментах на утреннем чае.

Она вышла, оставив дверь открытой. Посыл был ясен: не задерживайся.

Я встала, налила в таз остатки ледяной воды из кувшина и умылась. Вода обожгла кожу, зато прогнала остатки сна. Натянула на себя все это добро: колючие шерстяные чулки, уродливое темное платье и белый передник. Волосы, эти непослушные кудри, я попыталась собрать и заткнуть под простой чепец.

Я подошла к зеркалу и осмотрела себя критично. Если не считать бледного вида — вполне сойдет. Платье сидело прилично, волосы убраны.

Но главное – глаза. Они были мои. Ясные. Я была собрана. Так же, как каждое утро перед сменой в реабилитационном центре. Внутренний переключатель щелкнул. «Режим приема, — мысленно констатировала я. — Собрать анамнез».

Ровно через четверть часамиссис Тернбулл вернулась. Молча развернулась на каблуках и двинулась прочь. На этот раз наш маршрут лежал не к черной двери прислуги.

Мы спустились на этаж ниже и свернули в другой коридор. Через минуту я уже стояла у подножия широкой парадной лестницы. Я замерла на мгновение, сравнивая.

Контраст был поразительным. Под ногами толстый ковер, глушивший шаги. Стены украшали картины в золоченых рамах и зеркала. Вместо запаха капусты и сырости пахло чем-то сладковатым: дорогими духами или сухими цветами. И было тепло. Откуда-то из-за плинтусов тянуло сухим, ровным теплом. Паровое отопление. Роскошь.

Мы остановились у высокой двери из темного дерева. Миссис Тернбулл постучала.

— Войдите, — донеслось из-за двери. Голос был низким, спокойным, без интонаций.

Экономка открыла дверь, пропустила меня вперед и осталась на пороге, словно часовой.

Я вошла и на секунду замерла, сканируя обстановку. Спальня. Большая, светлая, но шторы на высоких окнах были полузакрыты, пропуская лишь рассеянный зимний свет. Комната была выдержана в голубых и кремовых тонах. Беспорядка не было, но чувствовалась жилая атмосфера: книга, лежащая корешком вверх на шелковом покрывале, накинутая на спинку кресла кружевная шаль.

Воздух пах лавандой, пчелиным воском свечей и едва уловимой, горьковатой ноткой: камфарой. Обезболивающее.

Леди Маргарет сидела не в постели, а в глубоком кресле у камина. На ней был изящный пеньюар из кремового кружева и шелка. Ее серебристо-белые волосы были аккуратно убраны, но не уложены в сложную прическу. Лицо бледное, с тонкими, четкими чертами. Под глазами легкая тень усталости, между бровей едва заметная вертикальная складка, знакомая мне по сотням пациентов с хронической болью. Но ее спина была прямой, а руки спокойно лежали на коленях. Пальцы не сжимались в кулаки от спазма. Значит, прямо сейчас приступ не в острой фазе.

На прикроватном столике стоял поднос: тонкая фарфоровая чашка с чаем, тост, маленькая вазочка с мармеладом. И еще пузырек с темной микстурой и очки в перламутровой оправе.

Она не смотрела на меня. Дала мне постоять, осмотреться, прочувствовать дистанцию. Потом медленно подняла голову. Ее глаза были светло-голубыми, почти прозрачными. Взгляд не враждебный. Сканирующий. Как луч рентгена.

— Так вы и есть мисс Локвуд, — произнесла она. Голос ровный, без дружелюбия. — Подойдите ближе. Дайте на вас посмотреть.

Я сделала несколько шагов вперед и остановилась на почтительном расстоянии. Не опустила глаз. Мой взгляд скользнул по ней, отмечая детали: легкое прищуривание от полосы света у окна, небольшая, привычная напряженность в мышцах шеи и плеч.

— Вы довольно… смелы для девушки в вашем положении, — сказала леди Маргарет, заметив мой изучающий взгляд. — Или бесцеремонны?

Я внутренне вздрогнула. Проклятье, меня сдал мой же взгляд. Взгляд Ольги. Настоящая Эмбер на моем месте уже бы потупилась, испуганно уставившись в пол. Мне нужно было срочно это объяснить, прикрыть свою ошибку правдоподобной ложью.

— Прошу прощения, леди Маргарет, — ответила я, чуть склонив голову, пытаясь смягчить впечатление. — Старая привычка. Мой дядя часто болел. Я училась ухаживать за ним и… читать признаки недомогания. Это невежливость, скорее… рефлекс.

Ее брови чуть приподнялись. Холодный интерес.

— И что же вы читаете сейчас?

Я решилась на маленький риск.

— Что свет из этого окна, даже сквозь шторы, причиняет вам дискомфорт. И что ночь прошла не совсем спокойно. Могу ошибаться.

Она не ответила. Не подтвердила, не опровергла. Просто смотрела на меня чуть дольше, и в глубине ее ледяных глаз что-то промелькнуло. Не гнев. Любопытство. Как у кошки, увидевшей новую, незнакомую игрушку.

— Мой муж сказал, вы будете помогать мне, — сменила она тему, но тон стал чуть менее формальным. — Читать, сопровождать, обеспечивать покой. Вы умеете читать вслух? Не монотонно?

— Умею, — ответила я, быстро подбирая новую легенду под этот навык. — В благотворительной школе при церкви, куда я ходила, нас учили читать нараспев, по псалтырю. А потом дядя брал в долг у букиниста томики стихов и романов. Старые, потрепанные. Я ему читала вечерами, пока он работал. Училась, какие слова убаюкивают, а какие будоражат.

Она кивнула. Потом ее взгляд, явственно поморщившись, скользнул по моей уродливой униформе, переднику, чепцу.

— Эта роба невыносима, — произнесла она с легким презрением. — Вы выглядите как младшая кухарка. Миссис Тернбулл!

Экономка, стоявшая у двери, сделала шаг вперед.

— Найдите для мисс Локвуд что-нибудь из моих прошлых платьев. Что-нибудь простое, из серого или темно-синего шерстяного крепа. Никаких передников и чепцов в моем присутствии. Она компаньонка, а не горничная.

Лицо миссис Тернбулл осталось каменным, но я уловила в нем едва заметную судорогу недовольства. «Приказ выполню, но не одобряю», — гласил весь ее вид.

— Начнем сегодня после полудня, — леди Маргарет указала на книгу на столике. — Прочтите главу заранее. Решите, подходит ли она для чтения вслух больной даме.

Она слегка откинулась в кресле, давая понять, что аудиенция окончена. Я уже было собралась уходить, повернувшись к двери, как ее голос остановил меня. Она говорила, не глядя на меня, поправляя складку на пеньюаре.

— В этом доме ценится умение быть полезным. И… незаметным. Ценится еще выше. Вы понимаете разницу, мисс Локвуд?

Я обернулась и снова слегка поклонилась.

— Абсолютно, леди Маргарет. Благодарю вас.

Она не ответила. Я вышла в коридор, и дверь за мной тихо закрыла миссис Тернбулл. Мы двинулись обратно. Экономка молчала, ее спина была прямее и неприступнее обычного. Приказ переодеть выскочку явно не пришелся ей по вкусу.

Я шла за ней, переваривая услышанное. Выводы складывались сами.

Леди Маргарет умна. Но скучает и страдает. Это было видно по складке боли между бровей, по прищуренным глазам. Она хозяйка этого идеального дома. А я – непонятный элемент, привезенный ее мужем посреди ночи. Я нарушаю порядок. Я – угроза. Но в ее взгляде был не только холод. Был интерес. Значит, я также могу быть и полезной диковинкой. Инструментом. Не другом, но потенциальным союзником, если предложить что-то стоящее.

Например, облегчение ее боли.

«Принимаю ваши условия, леди Маргарет, — подумала я про себя. — Вы – мой главный пациент. А лучший способ привязать пациента – стать незаменимым».

Миссис Тернбулл резко остановилась у поворота, ведущего обратно в служебные помещения.

— Ждите здесь платья. Не бродите, — бросила она и скрылась за углом.

Я осталась одна в тихом коридоре. И в этот момент из соседней двери вышел мужчина. Молодой, с темными волосами, в твидовом пиджаке. Он опирался на трость.

Наши взгляды встретились на долю секунды.

Глава 5. Карта и компас

Дверь за молодым человеком с тростью мягко закрылась, словно запечатав мимолетную сцену в тишине. Я так и не опустила взгляд, и он, уходя, этого не поправил. В его глазах было то самое недоумение, которое я уже видела у леди Маргарет. Почему не потупилась? Почему не сделала книксен? Немой вопрос повис в воздухе. Мой взгляд, взгляд Ольги, снова меня выдал. Проклятье.

Миссис Тернбулл вернулась быстрее, чем я ожидала. В ее руках был аккуратный ворох ткани. Она сунула его мне, не глядя.

— Компаньонка для леди Маргарет не должна походить на горничную, — произнесла она сухо, но в этой сухости слышалось жужжание осы, ужаленной приказом свыше. — Следите за чистотой. Идемте.

Она развернулась и пошла, не проверяя, следую ли я. Прижав ворох платья к себе одной рукой, другой я крепче сжала книгу, которую не выпускала с момента выхода из спальни леди Маргарет. Ее корешок был холодным и плотным под пальцами, золотое тиснение слегка царапалось. Физическое напоминание о поручении, о моем первом испытании в этом доме.

Мы прошли по коридору и поднялись по скрипучей лестнице. По пути экономка коротко ткнула пальцем в сторону узкой двери:

— Умывальня. Для женской прислуги. Воду грейте сами.

Потом указала на другую лестницу, уходящую вниз, в кромешную тьму, откуда тянуло запахом жареного лука:

— Кухня. Есть будете там или забирать в комнату. Посуду мыть самим. Комнату убирать самим. Правила просты.

Дверь в мою клетку захлопнулась за ней. Я осталась одна.

Отложив книгу, я развернула ворох на кровати. Два платья. Одно пепельно-серое, из мягкой шерсти, простое по крою, но с изящно застегнутым воротником-стойкой. Второе темно-синее, почти черное, из плотного крепа. К ним смена нижнего белья, чулки потоньше вчерашних. Ничего роскошного, но добротное, чистое, ее. Платья леди Маргарет.

«Новая униформа, — подумала я, снимая колючую робу горничной. — Не слуги. Союзницы? Инструмента? Все равно доспехи».

Ткань серого платья оказалась на удивление приятной на ощупь. Я надела его. Оно село почти идеально, лишь чуть свободнее в талии. Перед зеркалом стояла уже не безликая служанка, а скромно одетая девушка из хорошей семьи. Только глаза… Серо-зеленые, с крапинками. Слишком живые, слишком видящие. В них все еще горел холодный огонь анализа.

Желудок предательски заурчал, напомнив о вчерашней брюкве и жесткой говядине. Тело Эмбер, привыкшее к скудной, грубой пище, терпело. Но сознание Ольги, помнящее о нормальном питании и ритме жизни, бунтовало, отказываясь принимать эту новую реальность как данность. Легкая тошнота, слабость в коленях, предательское головокружение при резком движении.

Я мысленно нащупала ребра под грубой тканью платья. Худоба, бледность, явный дефицит всего на свете – это нужно было менять, и как можно скорее. Но как, будучи здесь всего первый день и не имея ни гроша, я пока не знала.

Приоритет номер один: еда. Не ради утоления голода, а ради выживания. Если хочешь жить, сначала накорми тело. Потом уже думай обо всем остальном. Подхватив книгу, как пропуск, я вышла из комнаты.

Спуск по служебной лестнице был погружением в другой мир. Сырость и едкий запах угольной гари от каминов сменились густыми, наваристыми ароматами. Воздух дрожал от жара огромной плиты и гудел от голосов.

Здесь кипела жизнь. В углу мальчишка лет тринадцати, в грубых штанах и холщовой рубахе, колол щепки, швыряя поленья в плетеную корзину. Молодая девушка в заляпанном фартуке, красная от жара, помешивала что-то в медном тазу. А в центре, подобно капитану на мостике, стояла высокая, дородная женщина лет пятидесяти с лицом, вырубленным из красного песчаника. Она что-то отрывисто диктовала девушке, и та, бормоча «да, миссис Хьюз», старалась угнаться за ее темпом.

Миссис Хьюз. Повариха. Неоспоримая владычица этого царства пара и жира.

Я сделала шаг вперед, и все разговоры на секунду стихли. Несколько пар глаз уставились на меня. На мое серое шерстяное платье, которое так явно отличалось от униформы горничных.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но без вызова. — Миссис Тернбулл сказала, я могу взять что-нибудь поесть. Я новая компаньонка леди Маргарет, мисс Локвуд.

Миссис Хьюз медленно обернулась. Ее взгляд, тяжелый и оценивающий, поднялся от платья к лицу, задержался на секунду. Она все поняла. Во взгляде не было одобрения, но была холодная констатация факта: новое положение, новые правила.

— Утром все уже позавтракали, — произнесла она, и голос ее был густым, как ее же подливы. — На долю запоздалых остатки. Энни, дай мисс Локвуд овсянки. И чаю.

Девушка-кухарка кивнула и налила в миску густую сероватую массу, сверху плеснув молока из глиняного кувшина. Я поблагодарила и отошла к грубому деревянному столу.

Овсянка была густой, безвкусной, но сытной. Чай уже не первой крепости, но горячий. Я медленно ела, стараясь быть незаметной, но оставляя уши настороже.

На краю стола стоял поднос, покрытый белой салфеткой. На нем пустая тонкая фарфоровая чашка, тарелочка с гренками, маленький серебряный графинчик со сливками и… пузырек с темно-коричневой микстурой. Знакомая горьковатая нотка камфары витала рядом. На плите тихо булькал медный котелок с темным, наваристым бульоном.

Я замерла. Профессиональный ужас, холодный и ясный, накрыл меня с головой.

Энни, заметив мой взгляд, неуверенно мотнула головой в сторону кастрюли.

— Для леди Маргарет, — тихо пояснила она, как будто извиняясь. — По утрам всегда так. Крепкий бульон, гренки. Говорят, силы придает.

Я молча кивнула, не в силах оторвать глаз от этого смертельного для мигрени набора.

При этом недуге организм и так на пределе. Сосуды мозга то сжимаются, то резко расширяются, вызывая ту самую невыносимую, пульсирующую боль. А заодно бросает в спазм все вокруг: и мышцы шеи, и желудок. Он не просто болит, он останавливается, отказывается принимать пищу. Любой жир, любая тяжесть – удар по сведенным судорогой стенкам.

И ей на завтрак наваристый бульон. Сливки. Гренки. Чтобы гарантированно спровоцировать тошноту, усилить пульсацию в висках. А потом, когда станет совсем невмоготу, темная микстура. Опиат. Он, может, и притупит боль на час, зато гарантированно свяжет кишечник и добавит мутной тяжести в и без того перегруженную голову.

Это был не завтрак. Это была система. Порочный круг, в котором одно недомогание цепляло другое. Лечили не болезнь, а терпение. И делали это с убийственной, благородной аккуратностью.

Я отпила глоток чая. Он обжег губы, но внутри все равно оставалось холодно. Так вот где мое первое поле боя. Не в косых взглядах экономки. А вот здесь, в этом медном котелке, дымящемся на плите.

Просто наблюдать, как она это ест и мучается? Это было бы преступно. Нет, нужно действовать. Но как? В лоб не выйдет: «Леди Маргарет, ваши врачи – идиоты». Это прямой путь обратно на улицу. Нужно осторожно. Очень осторожно.

План начал складываться сам собой, холодный и четкий.

Во-первых, узнать, кто именно прописал этот «рацион»: семейный врач, сама леди Маргарет по привычке, или это инициатива миссис Тернбулл, свято верящей в силу крепкого бульона.

Во-вторых, предложить альтернативу. Не как приказ, а как заботливую догадку. «Леди Маргарет, я читала, что иногда легкая пища лучше усваивается, когда голова не в порядке…»

Свалить на народную мудрость, на простой опыт – это вызовет меньше подозрений, чем уверенность образованного медика.

В-третьих, взять на себя. Предложить самой сбегать на кухню, попросить для нее что-то легкое. Овощной отвар, сухарик. Сделать это своей маленькой обязанностью. Так я не только помогу, но и начну очерчивать границы своей новой роли: активной помощницы, у которой есть свои, пусть и скромные, идеи.

Это риск. Малейшая ошибка и меня сочтут выскочкой, которая лезет не в свое дело. Но и бездействие – больший риск. Пока я здесь, я должна быть полезна. И лечить. Даже если моя «клиника» – это всего лишь спальня, а инструменты – осторожные слова и тарелка супа.

Я сделала последний глоток чая, доев последнюю ложку овсянки, поставила кружку и посмотрела на поднос уже другими глазами. Не как на свидетельство чужой глупости, а как на первую задачу. Сложную, но решаемую.

Мальчишка что-то шепнул Энни, кивая в сторону верхних этажей:

— …мистер Дэвид опять до утра в кабинете просидел. Газеты читал. Нога у него эта… Ох и мучается, бедный….

Энни вздохнула:

— А к Рождеству гостей ждут… Леди Маргарет приказала все к идеалу привести, а сама-то как с ее головой справится?

Упоминание про ногу зацепилось в памяти. Мужчина с тростью в коридоре… Видимо, это и есть он. Я осторожно вставила:

— Мистер Дэвид… это сын сэра Генри?

Энни обернулась ко мне с округлившимися глазами.

— Да вы что, мисс! Сынок-то их, ангелочек, еще в колыбели Богу душу отдал. Это племянник. Капитан Дэвид. С войны его, с Марны, комиссовали… Ногу там ему… Теперь он в доме сэра Генри живет, в газете своей пишет. Все о войне да о политике, — она махнула рукой, как бы отмахиваясь от тяжелых мыслей.

Вывод был прост: Дэвид – не сын. Раненый офицер, журналист. Посттравма налицо. А леди Маргарет… Ее лечение – первый ключ к боли. И к моему положению в доме.

С овсянкой в желудке и чаем, согревающим изнутри, я почувствовала прилив решимости. Пора было выполнять прямое поручение. С книгой в руках я вышла из кухонного ада и, вместо того чтобы подниматься наверх, пошла по коридору, ведущему в холл.

Тишина парадных комнат встретила меня после кухонного гама, как переход в другое измерение. Я помедлила на мгновение, слушая биение собственного сердца, а затем шагнула вперед, навстречу своей первой настоящей задаче в этом доме.

Глава 6. Незаметность и дедукция

Предрождественская подготовка была в разгаре. Воздух в холле пах хвоей: в углу, у высокой китайской вазы, лежала охапка свежесрубленных еловых веток для гирлянд. Их иглы, темно-зеленые и колючие, уже понемногу осыпались на отполированный паркет. За парадной тишиной, которую так ценила леди Маргарет, кипела скрытая от глаз работа.