Клиника Эмбер Локвуд

Я двигалась по дому почти бесшумно, стараясь быть той самой «незаметной», но само пространство вокруг отзывалось на предпраздничную суету. Вспомнились слова Энни с кухни: «К Рождеству гостей ждут... Леди Маргарет приказала все к идеалу привести». Этот идеал создавался методично, веточка за веточкой, полировка за полировкой, превращая дом не просто в жилище, а в безупречную витрину.

Мне же нужна была библиотека. С книгой в руке, я нашла ее дверь рядом со столовой. Она была приоткрыта, пропуская слабую полоску света.

Я постучала костяшками пальцев по темному дереву.

— Войдите, — донеслось изнутри. Голос был глухим, усталым, и в нем не было вопроса.

Я вошла. Кабинет. Высокие дубовые полки до потолка, тяжелый письменный стол, заваленный бумагами, кожаные кресла. И у камина, в котором весело потрескивал огонь, сидел он. Дэвид.

Он сидел не в кресле, а на краю стула, опираясь обеими руками на трость. Не читал. Он смотрел в огонь. На столике рядом была смятая газета. Один угол ее свисал, и мой взгляд, скользнув мимоходом, уловил крупные заголовки, кричащие о зимней паузе: «МОРОЗ СКОВАЛ ФРОНТ», и черную подпись даты – Декабрь 1914. Его профиль в колеблющемся свете казался высеченным из камня: твердым и бесконечно усталым.

— Прошу прощения, — сказала я тихо. — Леди Маргарет попросила подобрать книгу для чтения.

Он медленно, словно с усилием, повернул голову. Его глаза, секунду назад пустые и смотрящие в никуда, поймали свет огня и вспыхнули холодным, ясным зеленым цветом. Они сфокусировались на мне. Усталость в них не исчезла, но поверх нее легла пленка холодного, живого любопытства. Он узнал меня.

— Вы, — произнес он. Не вопрос. Констатация. — Новая компаньонка. Мисс… Локвуд, кажется?

— Да, сэр, — ответила я.

Его взгляд скользнул по книге в моих руках.

— Уже приступили к обязанностям литературного критика? Моя тетя… леди Маргарет, — поправился он, и в этой поправке было что-то важное, — терпеть не может сентиментов. Особенно сейчас.

Его глаза на мгновение метнулись к смятой газете.

Я чуть приподняла бровь. Информация была ключевой. Наконец-то хоть какая-то путеводная нить в этом доме.

— Тогда спасибо за предупреждение, — сказала я искренне. — Значит, стоит поискать что-нибудь ясное. С крепким сюжетом.

Он помолчал, изучая мое лицо. Потом его взгляд снова упал на мои руки, сжимающие книгу. Руки Эмбер были тонкими, но не изящными, как у барышни. Пальцы длинные, чуткие. Руки, которые привыкли работать.

Неожиданно он приподнял свою трость и легонько ткнул ею в сторону нижней полки.

— Попробуйте «Этюд в багровых тонах» или «Знак четырех». Конан Дойл. Или «Путешествие на «Бигле» Дарвина, если хотите усыпить ее окончательно, — в его низком голосе дрогнула слабая ирония.

— Благодарю вас, — кивнула я и подошла к полке. Я чувствовала его взгляд у себя за спиной. Тяжелый, оценивающий.

Я нашла синий томик с золотым тиснением: «Этюд в багровых тонах». Вот уж нежданно: впервые у меня будет возможность перечитать Шерлока Холмса в оригинале и про викторианский Лондон всего лишь двадцатипятилетней давности, но для здешних людей это уже «добрые старые времена», а для меня, Ольги из будущего – вообще древность в квадрате, подумала я, и в душе на миг мелькнула странная, горьковатая радость. Взяла его. Когда обернулась, Дэвид все так же смотрел на меня.

— Я вас больше не побеспокою, капитан, — сказала я на прощание, намеренно употребив его титул.

Он вздрогнул, будто от щелчка. Его взгляд снова стал пустым, остекленевшим.

— Не беспокойтесь, — пробормотал он и отвернулся к огню.

В своей комнате на чердаке я разложила добычу: роман, выбранный леди Маргарет «Сердца в тумане», название которого уже вызывало тошноту, и «Этюд в багровых тонах». Я быстро пролистала первый. Слезливые признания, вздохи при лунном свете. Чистая сентиментальная отрава.

«Этюд» же был другим. Логика. Дедукция. Холодный ум, побеждающий хаос. Идеально.

Я села на кровать, зажгла лампу и начала читать про себя томик Конан Дойля, отрабатывая тембр, паузы. Это возвращало меня в привычную колею. В моей старой практике чтение вслух пациентам с тяжелыми травмами было частью терапии: ритм спокойного голоса помогал им отвлечься от боли, сосредоточиться, не терять связь с миром.

А в голове уже начал складываться план.

Питание леди Маргарет – самоубийство при мигрени. Нужно сменить тактику. Осторожно, под видом заботы. Риск. Но если сработает, то стану незаменимой.

Я представлю Шерлока Холмса. Это будет проверкой моего вкуса и ее готовности принять нестандартное.

Дэвид… Раненый солдат. Его хромота будила во мне профессиональный интерес, который надо было глушить. Не сейчас. Не лезь. Скомандовала я себе. Он был опасным наблюдателем. Пока.

Внизу, в доме, кипела жизнь, готовились к Рождеству, страдали от боли и воспоминаний. А здесь, на чердаке, я готовила свое первое наступление.

Глава 7. Первый маневр

Звонок к ланчу прозвенел снизу, чистый и ледяной, как сосулька.

Я сидела на кровати, сжимая в руках «Этюд в багровых тонах». Глаза бегали по строчкам, а мозг рисовал другую картинку. Ту самую, с кухонного стола. Поднос. Фарфоровая чашка. Пар от густого бульона. И пузырек с темной микстурой рядом, как страж у ворот ада.

Профессиональная ярость поднялась у меня в горле, горькая и знакомая. Та самая, что возникала, когда видишь, как коллега ставит идиотский диагноз или выписывает препараты, которые только усугубляют все. Только здесь не клиника и не медцентр. Здесь столовая в доме сэра Генри. И пациентка, которой сейчас подадут эту жирную пытку под видом заботы.

Расчеты, осторожность, хитрые планы – все это испарилось. Остался только холодный, четкий приказ самой себе: остановить это. Сейчас.

Я не думала о последствиях. Не успевала. Просто встала, поправила складки платья и вышла из комнаты. Ноги сами понесли меня вниз, мимо темных коридоров и скрипучих лестниц. Сердце колотилось где-то в висках, но руки не дрожали.

Дверь в столовую была приоткрыта. Я замерла на пороге, сканируя обстановку одним взглядом.

Большой дубовый стол, накрытый белой скатертью. Серебряные приборы, хрустальные бокалы. И густая, почти звенящая тишина.

Сэр Генри сидел во главе стола, погруженный в газету. Рядом леди Маргарет. Бледная, прямая, с той самой тонкой складкой боли между бровей. Перед ней стояла та самая чашка с бульоном. Пар поднимался от нее слабыми струйками.

Дэвид сидел напротив, отодвинув свою тарелку. Он не ел. Просто смотрел в окно, опираясь подбородком на сцепленные пальцы. Трость стояла прислоненной к его стулу.

Миссис Тернбулл стояла у буфета, неподвижная, как памятник. Ее глаза, холодные и оценивающие, скользнули по подносу, потом по леди Маргарет. Ждала. Ждала, когда та сделает первый глоток.

Служанка с пустым подносом уже поворачивалась к двери. Ритуал был запущен.

И вот тогда я вошла.

Не крадучись. Не исподтишка. Просто шагнула в дверной проем и остановилась. Звук моих шагов по паркету прозвучал громче, чем любой звонок.

Все взгляды устремились на меня.

Сэр Генри медленно опустил газету. Его глаза, цвета выдержанного коньяка, сузились на долю секунды. Ни удивления, ни гнева. Просто констатация: нарушение.

Леди Маргарет оторвала взгляд от чашки. Ее бледное лицо оставалось неподвижным, но в глубине глаз что-то дрогнуло. Не ожидала. Никого не ждала.

Дэвид повернул голову. Его отстраненность испарилась, сменившись живым, острым интересом. Он откинулся на спинку стула, приготовившись наблюдать.

А миссис Тернбулл… Если бы взгляды могли убивать, я бы уже лежала на полу с дымящейся дырой в груди. Ее лицо оставалось каменным, но в сжатых губах, в малейшем напряжении плеч читалась чистая, беспримесная ярость. Я ворвалась в ее идеальный ритуал. Нарушила порядок. Осквернила священнодействие.

Я сделала шаг вперед. Не к столу. Ровно столько, чтобы меня все видели и слышали.

— Прошу прощения, — сказала я. Голос прозвучал четко, без дрожи. — Леди Маргарет. Осмелюсь предложить… альтернативу.

Тишина в столовой стала еще гуще. Казалось, даже пар от бульона замер в воздухе.

Леди Маргарет медленно подняла бровь.

— Альтернативу? Моему ланчу, мисс Локвуд?

— Да, леди Маргарет, — я не опустила глаз. Смотрела прямо на нее, на эту складку боли между бровей, на легкую бледность вокруг губ. — При такой… пульсирующей боли, какая у вас сейчас читается во взгляде, наваристый бульон и жирные сливки – это чистая пытка для желудка. Он сожмется в спазме. Боль усилится. Потом микстура… она только притупит на час, но добавит тяжести. Получится замкнутый круг.

Я сделала крошечную паузу, давая словам осесть.

— У моего дяди были похожие приступы. Старая акушерка, что жила по соседству, советовала в такие дни только овсянку на воде, легкий овощной суп. И слабый чай с сухариком. Что-то совсем легкое, чтобы не нагружать. Боль отступала быстрее.

Столовая взорвалась тишиной. Тем особым густым молчанием, которое громче любого крика.

Леди Маргарет не двигалась. Ее пальцы, лежавшие на краю стола, слегка сжались. Она смотрела то на меня, то на свою чашку с бульоном. В ее глазах шла борьба: привычный ритуал страдания против дерзкого предложения облегчения. Гордость против отчаяния.

Сэр Генри отложил газету полностью. Положил ее рядом с тарелкой аккуратным прямоугольником. Его взгляд скользнул по жене, задержался на ее лице, потом вернулся ко мне. Он не просто смотрел. Он оценивал. Пересчитывал риски и выгоды в реальном времени. Его лицо ничего не выражало. Но я видела: он понял. Понял, что я не просто болтаю. Я поставила диагноз. Публично. И предложила лечение.

Дэвид тихо откашлялся. Не от смущения. Скорее, чтобы скрыть внезапную улыбку, которая дрогнула в уголках его губ. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не служанку. Не компаньонку. А человека, который только что бросил вызов целой системе одним предложением овсянки.

А потом леди Маргарет кивнула. Один раз. Коротко и сухо.

— Пусть будет так, — сказала она тихо, но так, что каждое слово прозвучало отчетливо. — Овсянка. И чай. Без сливок.

Она отодвинула от себя чашку с бульоном. Легкий, едва слышный звук фарфора по скатерти прозвучал как выстрел.

Миссис Тернбулл замерла на месте. Казалось, она даже перестала дышать. Ее лицо побледнело, стало почти серым. Она смотрела на леди Маргарет с немым, беспомощным укором. Потом ее взгляд, тяжелый и обещающий, впился в меня.

— Как прикажете, леди Маргарет, — выдавила она наконец. Слова вышли из ее горла с трудом, будто ржавые гвозди.

Я сделала безупречный, неглубокий книксен: первый с момента моего появления здесь. Показала, что правила-то я знаю. Просто иногда их стоит нарушать.

— Благодарю вас, — сказала я леди Маргарет и, не дожидаясь дальнейших указаний, развернулась и вышла.

В коридоре меня накрыла волна адреналина. Ноги вдруг стали ватными, в ушах зазвенело. Я прислонилась к прохладной стене, пытаясь отдышаться.

Черт. Черт. Я только что сделала это. На глазах у всех. Объявила войну кухне, миссис Тернбулл и, вероятно, всему домашнему укладу. Ради тарелки овсянки.

Но это была не просто овсянка. Это был первый маневр. И, кажется, успешный.

Сверху донеслись шаги. Быстрые, тяжелые. Я оттолкнулась от стены и пошла прочь, не оборачиваясь. Не надо было показывать слабину. Не сейчас.

Вернувшись на чердак, я закрыла дверь и облокотилась на нее спиной. Комната показалась вдруг очень маленькой и очень тихой. Только стук сердца в висках и далекий гул голосов снизу.

Я подошла к столу, взяла «Этюд в багровых тонах». Корешок был гладким и твердым под пальцами.

Хорошо. Первый ход сделан. Теперь нужно закрепить успех. Чтение после полудня должно быть безупречным. Нужно показать, что этот взрыв был не случайностью. Что за ним стоит ум, который видит суть. Который умеет не только нарушать правила, но и предлагать лучшую игру.

Я открыла книгу на первой главе. Придвинула лампу ближе.

— Ну что ж, мистер Холмс, — прошептала я про себя. — Помогите мне теперь убедить их, что логика и дедукция – это не только для раскрытия преступлений. Иногда они просто помогают выжить.

Глава 8. Клин клином

Снизу прозвенел колокольчик к обеду для прислуги. Я вздрогнула и отложила книгу. В прошлый раз я опоздала на завтрак, и этого уже было достаточно, чтобы нажить себе лишних врагов на кухне. Сейчас не время провоцировать новые конфликты. Леди Маргарет ждала меня с книгой после полудня, но сначала нужно было поесть, чтобы хватило сил на чтение и на все, что последует за ним.

Кухня встретила меня молчанием. Густым, тяжелым, как тот самый бульон. Воздух дрожал от жара плиты и от чего-то еще: от невысказанной ярости.

Миссис Хьюз стояла у огромного медного котла и помешивала что-то так, будто хотела продырявить дно. Ее лицо было красно не только от жара.

— Овсянку! — внезапно рявкнула она в сторону Энни. — В обед! Для леди! Да я тридцать лет на этой кухне, а такого позора не видела!

Энни съежилась у стола, нарезая морковь тонкой соломкой. Она бросила на меня быстрый, испуганный взгляд.

— Но леди Маргарет сама велела, — прошептала она.

— Сама! — Миссис Хьюз швырнула ложку в раковину с таким звоном, что я вздрогнула. — Потому что умные глаза увидели! А мы-то, дуры, по старинке, на бульоне да на сливках ее травили!

Это была уже не просто злость. Это была профессиональная обида, горькая и острая. Ее пищу назвали ядом. Ее авторитет поставили под сомнение из-за какой-то девчонки с чердака.

Я молча подошла к столу. На нем уже стояла миска с простым овощным супом и ломоть хлеба. Еда для прислуги. Обычная, без изысков.

Я села и начала есть. Суп был пресным, но горячим. Хлеб черствым. Я ела медленно, чувствуя на себе взгляды. Миссис Хьюз не смотрела прямо, но ее спина, прямая и напряженная, кричала о ненависти. Энни украдкой поглядывала, в ее глазах было не злорадство, а любопытство. И, кажется, даже тень уважения.

Хорошо. Значит, врагов прибавилось. Теперь не только Тернбулл с ее каменным лицом, но и кухарка. Отлично. Просто прекрасно.

Я допила последнюю ложку супа и встала. Подошла к раковине, где в жестяном корыте плескалась остывшая мыльная вода. Промыла свою миску и ложку куском грубого, серого мыла, сполоснула под слабой струйкой холодной воды из крана и поставила на сушильную доску. Потом так же тщательно вымыла руки, вытерла их о край чистого полотенца. Пора было к леди Маргарет. К моему первому настоящему сеансу.

Выйдя из кухонного ада в тихий коридор для прислуги, я снова поднялась по скрипучей лестнице, свернула в другой переход и оказалась у знакомой двери в ее апартаменты. Сделала глубокий вдох и вошла.

В ее покоях пахло лавандой. Шторы были приспущены, пропуская только рассеянный зимний свет. Леди Маргарет сидела в кресле у камина. На столике рядом стояла чашка, но не та, утренняя, с густым бульоном. В этой был прозрачный, легкий, по всей видимости, куриный отвар. И лежал один-единственный сухарик. Рядом, в сторонке, стоял пузырек с микстурой. Крышечка была не сдвинута.

Я вошла и слегка поклонилась.

— Вы готовы, леди Маргарет?

Она кивнула. Ее лицо все еще было бледным, но складка между бровей казалась чуть менее глубокой. Или мне так хотелось думать.

— Начнем, — сказала она просто.

Я открыла «Этюд в багровых тонах» на первой главе и начала читать. Голосом, который натренировала за годы в клинике: ровным, четким, без лишних эмоций. Я делала паузы там, где нужно было дать мыслям соединиться, и чуть ускорялась, когда логическая цепочка смыкалась. Никаких сентиментов. Только факты, улики, выводы.

Через двадцать минут леди Маргарет подняла руку.

— Довольно, мисс Локвуд.

Я замолчала, прикрыла книгу.

— Вы читаете... непривычно, — сказала она. — Без всхлипов. Без придыханий. Мне нравится.

Я кивнула, ждала продолжения.

— Но выбор... «Этюд в багровых тонах». Почему? Вы считаете, детективная история – подходящее чтение для больной женщины?

Вопрос был не праздный. В нем был вызов.

Я положила книгу на стол и посмотрела на нее прямо.

— Я считаю, леди Маргарет, что когда собственная голова – источник хаоса и боли, полезно наблюдать, как чужой, блестящий ум наводит порядок в этом хаосе. Здесь нет тумана чувств. Нет слез. Есть факт. Улика. Вывод. Это... успокаивает. Дает иллюзию контроля. И отвлекает не на переживания, а на решение головоломки.

Она не ответила сразу. Ее взгляд стал пристальным, изучающим. Она поняла. Это был не просто ответ о книге. Это была замаскированная рекомендация. Терапия.

— Вы говорили утром о спазме... в шее, — наконец произнесла она. — Это часть того самого «хаоса»?

— Чаще всего, да. Напряжение копится здесь, — я осторожно провела пальцем по своей ключице. — И здесь, — коснулась основания черепа. — Мышцы зажимаются, как капкан. Пережимают сосуды. И боль усиливается.

Она молчала, ждала.

Я сделала глубокий вдох. Рискованный шаг.

— Мой дядя... от той же акушерки, что советовала овсянку, я научилась простому приему. Разминать эти мышцы. Снимать спазм. Это помогало: боль отступала хоть на время, — я сделала маленькую паузу. — С вашего разрешения, леди Маргарет... я могу показать?

Она посмотрела на меня долгим, непроницаемым взглядом. Потом медленно кивнула.

— Покажите.

Я подошла. Встала сзади ее кресла.

— Сначала просто расслабьтесь. Дышите ровно.

Ее плечи были напряжены, как струны. Я положила кончики пальцев на основание ее черепа, там, где мышцы крепятся к кости. Нашла узлы напряжения: твердые, как камешки. И начала работать.

Движения были точными, уверенными. Не грубыми, но настойчивыми. Я не просто мяла мышцы, как тесто. Я нащупывала самые твердые, спазмированные участки и медленно, плавным надавливанием заставляла их «отпускать», разглаживать эту застывшую, болезненную волну.

Принцип был прост: найти зажим и мягко, но неотступно его расслабить, пока мышца не вспомнит свое естественное состояние. Это была базовая техника, адаптированная под возможности эпохи и под прикрытием «знаний старой акушерки».

Сначала леди Маргарет оставалась неподвижной. Потом, под давлением пальцев, ее мышцы начали сдаваться. Раздался легкий, едва слышный хруст: не позвоночника, а скорее, связок, отпускающих длительное напряжение. Она непроизвольно вздохнула: глубоко, с облегчением.

— Вот видите, — тихо сказала я, продолжая работать. — Эти мышцы зажимаются от постоянного стресса, от боли. Они создают петлю: боль вызывает спазм, спазм усиливает боль. Если разорвать эту петлю здесь, в самом начале, можно предотвратить самый сильный приступ. Я могу научить вашу горничную этим приемам. Или вы сами сможете, это несложно.

Я закончила, аккуратно убрав руки. Отступила на шаг.

Леди Маргарет медленно повернула голову из стороны в сторону. Ее движения были более свободными. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза на секунду. Боль, конечно, не исчезла: мигрень так просто не отпускает. Но то тяжелое, гнетущее напряжение, камень на плечах, отступило.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. Уже не как на инструмент. Не как на удобную диковинку. А как на редкую, неожиданную находку.

— Вы... не перестаете удивлять, мисс Локвуд, — произнесла она тихо. — Буду ждать продолжения завтра. И.. — она сделала небольшую паузу, — спасибо.

Спасибо. Первое личное слово. Не формальная благодарность хозяйки служанке. А простое человеческое «спасибо».

Я поклонилась, взяла книгу.

— До завтра, леди Маргарет.

Я вышла в коридор, ощущая странную смесь усталости и осторожной победы. Адреналин улегся, оставив после себя холодную, ясную собранность. Получилось. Первый шаг сделан. Теперь нужно закреплять.

И тут тень у двери шевельнулась.

Миссис Тернбулл стояла там, как воплощение немой угрозы. Ее лицо было бесстрастным, но глаза горели холодным, неукротимым огнем. Она смотрела на меня так, будто я была пятном на безупречной скатерти, которое нужно немедленно вывести.

— Мисс Локвуд, — произнесла она, и каждый слог звучал как удар молотка по льду. — Сэр Генри просит вас к себе в кабинет. Немедленно.

В ее интонации читалось все: «Твоя самодеятельность окончена. Сейчас тебя поставят на место. Или вышвырнут».

Я просто кивнула. Страха не было. Был только холодный, аналитический интерес. Кабинет. Значит, оценка активов. Пересмотр условий сделки. Отлично. Посмотрим, сколько я стою теперь.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я готова.

И пошла за ней, оставляя за спиной теплый свет покоев леди Маргарет и устремляясь навстречу новой, неизвестной игре.

Глава 9. Кабинет сэра Генри

Тернбулл шла впереди, и каждый ее шаг отдавался в моих висках. Не то чтобы она стучала каблуками, нет, она двигалась почти бесшумно, как кошка. Но спина у нее была такая прямая, такой торжествующе-негнущейся, что казалось, вот сейчас она обернется и скажет: «Я же предупреждала. Теперь тебя вышвырнут».

Кабинет сэра Генри оказался на втором этаже, в противоположном от спален крыле. Дверь была тяжелой, из темного дуба. Тернбулл постучала один раз, коротко и сухо, и тут же, не дожидаясь ответа, толкнула ее.

— Мисс Локвуд, сэр.

Она сделала шаг в сторону, пропуская меня внутрь, и тут же отступила, растворившись в коридоре. Дверь закрылась с тихим, но четким щелчком. Я осталась одна, точнее, не совсем одна.

Кабинет пах не лавандой, как покои леди Маргарет. Здесь запах был другим: старые книги, дорогая кожа, табак и едва уловимый, но стойкий шлейф машинного масла. Как будто сам воздух пропитался железом и деловитостью. Стены были заставлены дубовыми полками до потолка. На них не фарфоровые безделушки, а толстые фолианты, папки с бумагами, свернутые в трубки чертежи. Посреди комнаты огромный письменный стол, заваленный документами, счетами, карандашами. На стене карта с какими-то пометками, вероятно, маршруты поставок для завода.

Сэр Генри стоял у камина спиной ко мне. Он не оборачивался, давая мне время осмотреться и собраться с мыслями. Я замерла на пороге. Это была не гостиная и не будуар. Это был командный пункт. Место, где принимают решения, а не ведут светские беседы.

Наконец он медленно повернулся. Его лицо было все тем же гранитным маскарадом, но глаза... В них не было прежней отстраненной оценки «актива». Теперь он смотрел на меня как на проблему. Неприятную, неожиданную, но требующую немедленного решения.

— Подойдите, мисс Локвуд.

Я сделала несколько шагов вперед, остановившись на почтительном расстоянии от стола. Он не предложил сесть.

— Вы оказали на мою жену сегодня большое влияние, — начал он. Голос был ровным, без интонаций. — Неожиданное. Расскажите еще раз о вашем дяде. О его болезни. В деталях.

Внутри что-то екнуло. Допрос. Не просто разговор. Проверка.

— У него болела голова, сэр. Сильно. Как у леди Маргарет, — начала я, стараясь говорить спокойно. — Спазмы в шее, тошнота. Я ухаживала за ним.

— Любопытно, — перебил он. — Мои люди навели справки. Джозеф Локвуд, столяр. Известен в квартале двумя вещами: качественными стульями и страстью к картам. Записи лекаря за последние пять лет пусты. Ни одной консультации. Объясните.

Лед пробежал по спине. Он проверял. Естественно. Я должна была ожидать.

— Он не доверял врачам, сэр. Говорил, что они только деньги тянут.

— Акушерка, — продолжил он, не отрывая от меня взгляда. — Миссис...? В каком приходе? Как звали?

Я запнулась. В памяти Эмбер не было никакой акушерки. Это была моя выдумка, отчаянная попытка прикрыться «народной мудростью».

— Я.. не помню имени. Она была уже старая, жила на окраине...

— Вы утверждаете, — его голос стал тише, отчего каждое слово прозвучало еще отчетливей, — что всему научились, ухаживая за несуществующей болезнью родственника, у несуществующей старухи?

Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе.

— Вы считаете меня идиотом, мисс Локвуд?

В камине треснуло полено. Искры взметнулись вверх.

— Кто вы такая? — спросил он наконец. Не с гневом. С холодным, смертельно опасным любопытством.

Я вдохнула. Выдохнула. Мозг лихорадочно просеивал варианты. Оправдываться? Лгать дальше? Он уже раскусил легенду.

И тогда я посмотрела ему прямо в глаза. Моими. Серо-зелеными, с крапинками. Не глазами испуганной девчонки Эмбер. Глазами Ольги.

— Вы владелец завода, — сказала я тихо, но четко. — Вы видите не готовое изделие, а его функцию. Его пользу. Вы проверяете не биографию станка, а точность его работы.

Он не моргнул, но брови чуть приподнялись.

— Я предлагаю вам тот же принцип. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Спросите: работает ли это. Сегодня леди Маргарет, вероятно, впервые за долгое время не допила обезболивающее и съела обед без мучений. Это факт.