Под его защитой

— Я понял, Тимур.

Он смотрит на меня и молчит, но я и так слышу, что он хочет сказать. Пока эти двое стояли тут и курили, глядя на её окно, я стоял на кухне и думал только о том, как бы её поцеловать.

— Говори уже, — бросаю я.

— А что говорить? Ты сам всё знаешь.

Знаю. Я закуриваю, прикрыв огонёк ладонью.

— Утром на этом пригорке спилить все кусты. Поставить камеру и датчики. Две лодки на воду, круглосуточно. Сети под водой вдоль северного берега, чтоб любое корыто винтом намотало. Окурок на экспертизу, через своих.

— Сделаю.

— И ещё. На её окне шторы поменять на плотные. Чтобы снаружи даже ночник видно не было.

— Сделаю, Лёв.

Я докуриваю и выбрасываю окурок в воду.

Он умеет ждать лучше,сказал мне сегодня москвич. Посмотрим. Только теперь я ждать не буду.

В дом я возвращаюсь в начале четвёртого. Одного парня оставляю в коридоре на втором этаже, второго отпускаю. Под её дверью горит полоска света. Я останавливаюсь и говорю, не стуча:

— Кабаны ушли. Спи.

Через секунду за дверью слышен её голос, совсем близко, будто она сидит прямо у двери:

— Вы перевязали руку?

— Перевязал.

— Врёте.

— Спи, Ариана.

Пауза.

— На плите сковородка, — говорит она. — Там картошка с мясом, Нина Павловна оставила. Вы же весь день не ели.

— Откуда знаешь?

— У вас лицо голодное.

Я усмехаюсь в темноте. Голодное. Ты даже не представляешь, принцесса, насколько.

— Поем, — говорю я.

На кухне я ем прямо со сковородки, холодную картошку, стоя, вилкой. Потом долго отмываю руку под горячей водой. Рубашку снимаю, засовываю в пакет и утром сам сожгу её в котле.

Перед тем как уйти, я смотрю на стол. Там её чашка, которую она так и не домыла, и скомканная салфетка.

Не трогать то, что не твоё.

Сегодня я её почти тронул. Ещё сантиметр, и было бы поздно.

Я выключаю свет на кухне и иду в кабинет. Спать я сегодня не буду. Буду смотреть записи с северного берега, пока не узнаю, откуда пришла эта лодка.

Глава 18. «Денис»

Ариана

После той ночи на кухне Лев делает вид, что ничего не было.

Утром он здоровается, как здоровается с Ниной Павловной: коротко, глядя куда-то мимо. За завтраком молча пьёт кофе у окна. Днём ходит по периметру с Боцманом и о чём-то тихо с ним говорит, а когда я выхожу на крыльцо, замолкает и ждёт, пока я уйду обратно. Вчера вечером я полчаса просидела у себя в комнате, глядя на дверь, и ждала, что он постучит. Он не постучал.

Я решила, что это обидно. Не потому, что мне хотелось, чтобы он постучал, а потому, что обращаться так с человеком нельзя. Почти поцеловал, потом сбежал к своим кабанам, а теперь ведёт себя, будто я часть мебели.

Ладно. Раз он умеет не замечать, я научусь замечать кое-что другое.

Повод похулиганить находится после обеда. Светит неяркое солнце, на озере у причала двое рабочих под присмотром Боцмана натягивают новый трос. На воротах стоит Денис, тот самый охранник, который всю неделю смотрит на мои окна.

Я надеваю короткую куртку и спускаюсь по ступеням. Ничего особенного: лосины, топ, кроссовки. Просто иду к воротам, будто решила прогуляться.

— Денис, добрый день.

Он вздрагивает, прячет за спину сигарету и тут же обжигает себе пальцы. Я стараюсь не улыбнуться.

— Здравствуйте, Ариана Викторовна. Вам что-то нужно?

— Мне скучно, — говорю я честно. — Телефона нет, дальше причала гулять не разрешают. Нина Павловна обмолвилась, что у вас в подвале есть тир. Это правда?

— Ну… есть. — Он краснеет и оглядывается на камеры. — Но без разрешения Льва туда нельзя. Приказ по объекту.

— Лев сейчас занят. А вы же наверняка хорошо стреляете. Может, научите меня? Хотя бы основам. Я буду очень внимательной ученицей.

Говорю это и сама удивляюсь, до чего фальшиво звучит. Но Денису хватает. Он смотрит на меня так, будто я предложила ему переехать в Париж.

— Ладно, — выдыхает он. — Только полчаса. Лев сейчас на связи с… занят, он в кабинете. Пойдёмте через прачечную.

Мне становится неловко. Я ведь не хочу учиться стрелять, я хочу, чтобы Лев узнал. И чтобы ему было неприятно. Денис этого не заслужил, он просто хороший, растерянный мальчишка, который не умеет отказывать. Но отступать поздно.

В тире прохладно, пахнет бетоном и оружейной смазкой. Лампы за железными сетками освещают длинный коридор и бумажные мишени на другом конце. Денис достаёт из сейфа пистолет, возится с магазином.

— Вот так, — говорит он, стараясь звучать солидно. — Правая рука держит рукоятку, левая поддерживает снизу. Локти не зажимайте, отдача пойдёт в плечи.

Я киваю. Стою рядом, смотрю на его руки и думаю о том, что мне скучно. Разговаривать с Денисом легко, как с младшим братом одноклассницы: он старательно объясняет, я старательно слушаю. Никакого напряжения. Ни капли того ощущения, от которого воздух рядом со Львом становится тяжёлым, как перед грозой.

Дверь за нами открывается так тихо, что я замечаю её только по сквозняку.

Я оборачиваюсь.

Лев стоит на пороге, прислонившись плечом к косяку, руки в карманах. Всё тот же чёрный свитер, всё та же щетина. Лицо спокойное. Но у меня почему-то сжимается живот, как у школьницы, которую поймали за списыванием.

Я ожидаю, что он начнёт ругаться. Скажет Денису, что тот уволен, или что-нибудь резкое мне. Я даже заранее приготовила ответ.

Вместо этого происходит другое.

Денис бледнеет. Не краснеет, а именно бледнеет, за секунду, до серого цвета. Пистолет в его руках тихо стучит о край стола, и я вижу, что парню по-настоящему страшно. Он смотрит на Льва так, как смотрят не на начальника смены. Так смотрят люди, которые знают что-то, чего очевидно не знаю я.

Странно, думаю я. Лев всего лишь охранник, как и он. Откуда столько страха?

— Вон, — тихо говорит Лев.

Только одно слово. Денис кладёт пистолет на стол, чуть не задевает плечом дверь и исчезает в коридоре. Через секунду где-то наверху хлопает дверь.

Мы остаёмся вдвоём.

Лев подходит ближе. Он не торопится, и от этого мне только хуже.

— Поиграть решила? — спрашивает он негромко. — Назло мне? Думала, я по камерам не увижу, как ты у ворот хвостом крутишь?

— Я хотела научиться стрелять, — говорю я, хотя голос предательски садится.

— Ммм…

Он берёт со стола пистолет, одним движением проверяет затвор и вкладывает рукоятью мне в ладони. Пистолет тяжёлый, руки сразу тянет вниз. Я не успеваю возразить, потому что Лев становится у меня за спиной.

Вплотную.

Я чувствую его сразу всего: грудь, живот, бёдра. Он прижимается, и между нами не остаётся ни сантиметра. Моя спина лежит на его груди, и через тонкий топ я чувствую, какой он горячий и твёрдый. Его дыхание ложится мне на висок.

— Ноги шире, — говорит он у самого уха.

Носок его ботинка сдвигает мою ногу в сторону. Я переставляю вторую и теряю опору, и теперь я стою только потому, что он меня держит. Его бёдра прижимаются к моим ягодицам, и я понимаю, что он уже тогда, когда шёл ко мне через весь тир, был возбуждён. Я чувствую его даже через его джинсы и мои лосины: твёрдого, горячего, не прячущегося. Он не делает вид, что этого нет.

Сердце у меня ухает куда-то вниз.

— Руки вперёд.

Его ладони накрывают мои. Они огромные, шершавые, почти обжигающие, и мои пальцы под ними теряются. На запястье холодно касается металл его часов, и этот холод только сильнее подчёркивает жар всего остального.

— Смотри на мишень. Дыши.

Я пытаюсь дышать. Получается неглубоко и прерывисто. Его левая рука отпускает мою и ложится мне на живот, плотно, чуть ниже пупка, и прижимает меня к нему ещё крепче. Большой палец упирается в границу лосин. Я вздрагиваю всем телом.

— Тихо, — говорит он. — Не дёргайся. Выдохни и замри.

Его палец давит на мой, лежащий на спусковом крючке.

Выстрел. Грохот бьёт по ушам, пистолет подскакивает, и отдача проходит через мои руки прямо в него. Он принимает её на себя, и я чувствую, как напрягается каждая мышца на его груди. А потом его бёдра чуть подаются вперёд, едва заметно, как будто тело делает это само. Я слышу, как он коротко втягивает воздух сквозь зубы.

— Ещё, — хрипло говорит он. — Не закрывай глаза.

Второй выстрел. Третий. Каждый толчок отдаёт в нём и в моём теле одновременно. Я уже не вижу мишень. Внизу живота разливается тяжёлое, горячее, почти болезненное тепло, и я с ужасом понимаю, что бельё у меня влажное. Я сжимаю колени, и от этого становится только хуже: ощущение собирается в одном месте, пульсирует, требует.

Он замечает: его рука на моём животе медленно сползает ниже. Он не заходит под ткань, останавливается на самом краю, широкой ладонью лежит на лобковой кости, и от этого тепла у меня подгибаются ноги.

— Лев, — выдыхаю я. — Пожалуйста.

Я не знаю, о чём прошу. Чтобы убрал руку или чтобы не убирал.

— Что «пожалуйста»? — Его губы касаются мочки моего уха. Щетина царапает кожу. — Скажи.

— Не знаю.

— Знаешь.

Он прижимает ладонь сильнее. Я не удерживаюсь и сама подаюсь назад, прямо в него, и слышу, как у него вырывается глухой, низкий звук, почти стон, который он тут же давит в горле. Я чувствую его очень отчётливо: длину, твёрдость, жар. Он упирается между моих ягодиц, и я двигаюсь, один раз, медленно, потому что не могу иначе. Всё тело знает, чего хочет, быстрее, чем голова.

— Блядь, Ариана, — шепчет он мне в шею. — Не делай так.

— Почему?

— Потому что я не остановлюсь.

Его рука на моём животе дрожит. Я чувствую эту дрожь, сдерживаемую, как натянутая тетива. Он мог бы развернуть меня, прижать к стене, стянуть лосины, и я бы не сказала «нет». Я это знаю. Он это знает. Мы оба стоим на этом знании и не двигаемся.

Его губы скользят по моей шее, от уха вниз, к плечу. Не поцелуй, скорее дыхание, горячее и влажное, и один раз, всего один, я чувствую его зубы на коже, лёгкий нажим. Я запрокидываю голову ему на плечо и закрываю глаза. Колени подкашиваются окончательно, и он держит меня одной рукой так, будто я ничего не вешу.

— Шестой, — хрипит он. — Последний. Стреляй.

Я нажимаю. Выстрел. Затвор встаёт на задержку, магазин пуст.

Тишина. Сизый дым медленно уходит под потолок. Мы стоим не двигаясь: его грудь ходит у меня за спиной тяжело и часто, его ладонь всё ещё лежит там, где лежит, а моё сердце бьётся так, что отдаётся в животе и между бёдер. Я хочу, чтобы он продолжил. Я почти говорю это вслух.

Он убирает руку.

Сначала с живота, медленно, будто отрывает от кожи. Потом разжимает пальцы поверх моих, и забирает пистолет. Делает шаг назад. Холодный воздух хлещет по спине, и я едва не оседаю на пол, пока не ловлю край стола.

— Иди наверх, — говорит он. Голос сорван, глухой. Он стоит ко мне боком, и я вижу, как он сжимает кулак, так, что белеют костяшки. — Иди, пока я могу тебя отпустить.

— А если я не хочу уходить?

Он медленно поворачивает голову. Глаза у него тёмные, почти чёрные, и смотрят на меня так, что мне становится страшно и хорошо одновременно.

— Тогда я не смогу, — говорит он тихо. — А я дал слово твоему отцу. Поэтому иди.

Я иду. Ноги ватные, лосины неприятно липнут, щёки горят. У двери оборачиваюсь, но он уже стоит спиной, упершись ладонями в стол, и опустив голову, и дышит, как человек, только что вынырнувший из-под воды.

Я поднимаюсь по лестнице, держась за стену. Запястья помнят его ладони, шея помнит дыхание. Стыдно мне не так сильно, как должно быть, и это пугает меня больше всего.

Вечером Нина Павловна приносит ужин в комнату. Я спрашиваю про Дениса. Она отводит глаза. Значит его всё-таки накажут?

— Он просил передать вам, что не обижается, — говорит она. — Что вы добрая и ни в чём не виноваты.

Мне становится так стыдно, что я не могу доесть суп. Хочется найти этого мальчика и извиниться. Но я знаю, что мне не дадут. Ничего мне здесь не дают сделать самой.

Ночью я лежу при жёлтом свете и думаю о том, как странно Денис смотрел на Льва. Не как на старшего коллегу, а так, будто боялся, что тот прикажет ему исчезнуть, и он исчезнет. Я пытаюсь найти этому объяснение. Может, Лев когда-то служил в серьёзном месте, и его там знают. Может, у него в агентстве репутация. Охранники, наверное, бывают такими: тихими и страшными для своих.

Объяснение выходит удобное, и я им пользуюсь. Но где-то на самом краю сознания продолжает торчать мысль, которую я пока не трогаю: люди так не боятся водителей.

За окном щёлкает зажигалка. Я не закрываю окно.

Глава 19. Предел

Лев

Бутылку я открываю в десять вечера и до полуночи пью один.

Я обычно не пью, не люблю терять голову на людях. Но сейчас людей нет, дом спит, и я сижу в кресле с рюмкой, смотрю на чёрный экран и чувствую, как под рёбрами ничего не отпускает.

Денис уехал в шесть вечера. Глеб прислал за ним машину, оформил перевод одним звонком, без вопросов и очень быстро. Я отметил это и сразу выкинул из головы, потому что в голове у меня было другое.

Тир. Её спина у меня на груди. Мой член, упёршийся ей между ягодиц. И то, как она качнулась назад, один раз, медленно, будто проверяла.

Я знаю, как это выглядит со стороны. Взрослый мужик, которому тридцать четыре, держит девчонку за живот, и чуть не кончает в штаны, как пацан в восьмом классе. Я стою над этим, как над трупом, и разглядываю, и мне противно.

Я мог развернуть её и взять там же, на столе, среди гильз. Она бы не сказала «нет». Она сама сказала «пожалуйста». И вот это «пожалуйста» мне теперь не даёт покоя больше, чем всё остальное.

Она не знает, чьё это «пожалуйста». Она думает, что просит водилу. Охранника с рынка, в китайском свитере.

Я допиваю рюмку и наливаю третью.

Стояк не проходит уже шесть часов. Я пробовал холодный душ, потом отжимался до дрожи в руках, потом полтора часа бил мешок, пока не стёр костяшки. Всё без толку. Яйца ноют, как будто их зажали в тисках, в паху тянет, в голове пусто и одна картинка: её рука на моей, мой палец на её пальце, выстрел.

В час ночи звонит охрана с ворот.

— Босс… — Парень осекается. — Лев. Тут к вам женщина. На «Рендж Ровере». Говорит, Вероника Андреевна. Мне пропускать?

Я смотрю на телефон. Потом на бутылку.

Вероника. Вдова Андрюши Лазарева. Мы с ней начали лет шесть назад, и с тех пор она заезжает, когда хочет или когда хочу я. Без обязательств, без разговоров. Красивая, холодная, умная женщина, с которой удобно трахаться и неудобно оставаться в одной комнате после.

Дом не для неё. Вообще не для кого, кроме Арианы. Я знаю это и всё равно говорю:

— Пропусти. Проводи ко мне в кабинет. Через боковую дверь.

Это глупость, и я это понимаю.

Только вот стояк у меня никуда не делся, и мне нужно куда-то его деть.

Она входит без стука, как всегда.

Высокая, в чёрном приталенном пальто, под которым что-то тонкое, шёлковое, светлые волосы убраны в узел. Ей тридцать восемь. Красная помада, длинные ноги, острые каблуки. Она закрывает за собой дверь на замок, не оборачиваясь, и смотрит на меня с холодной улыбкой.

— Лёва. Ты звонил моему менеджеру. Три раза. Без слов. Я решила, что ты умираешь.

— Я не звонил.

— Звонили с твоего номера. — Она склоняет голову. — Хотя нет. Ты не звонил. Это я зашла посмотреть, жив ли ты. Ты стал редко появляться.

Врёт. Я не набирал её месяца три. Но мне всё равно.

Она подходит, снимает пальто и роняет его на кресло. Под ним чёрное платье на тонких бретелях, короткое, облегающее. Она знает, что делает. Всегда знала.

— У тебя в доме кто-то живёт, — говорит она мягко, как говорят «у тебя ботинок развязался». — Девушка. Мне сказали.

— Кто сказал?

— Люди. — Она берёт мою рюмку и допивает остаток коньяка. — Не волнуйся, Лёва. Мне это неинтересно. Мне интересно только то, что у тебя в штанах.

Она ставит рюмку, подходит вплотную. Пальцы ложатся мне на ремень. Спокойно, уверенно, она делает это в сотый раз.

Я перехватываю её запястье.

Хочу остановить. Не знаю зачем: сказать «уходи», выставить, закрыть дверь. Хочу ли, не знаю. Её глаза смотрят на меня, насмешливые, голодные, зелёные, и я понимаю, что мне нужно. Мне нужно, чтобы кто-то снял с меня это. Любым способом.

— Раздевайся, — говорю я.

Она не стесняется. Платье скользит с плеч на пол, под ним ничего, только чулки с кружевной резинкой. Грудь у неё полная, упругая, с тёмными сосками, которые уже торчат. Живот плоский, бёдра узкие, лобок выбрит. Тело дорогое, ухоженное, красивое. Я смотрю на него и ничего не чувствую, кроме того, что давит в паху.

Хватаю её за волосы на затылке. Узел сдаётся, светлая масса падает ей на плечи. Разворачиваю лицом к столу и толкаю вперёд. Она упирается ладонями в столешницу, прогибается, выставляя задницу.

— Вот так, — говорит она низким, довольным голосом. — Давно ты не был таким злым.

Я расстёгиваю ремень. Член выпрыгивает тяжёлый, красный, налитый до боли, с блестящей головкой. Сжимаю его у основания, потому что иначе кончу, едва коснувшись её.

Она мокрая. Я нащупываю это двумя пальцами, грубо, без прелюдий, провожу по складкам и чувствую, как они скользят. Она всегда готова ко мне быстро.

Я вхожу одним толчком, до упора.

Она вскрикивает, низко, хрипло, и впивается ногтями в дерево стола. Горячо, туго, влажно. Тело принимает меня как должно, и я начинаю двигаться, сразу жёстко, без разгона, вбиваясь бёдрами в её задницу так, что стол скрипит и ползёт по паркету.

— Да, Лёва… Да, вот так…

Я не отвечаю. Одной рукой вцепляюсь ей в бедро, другой наматываю её волосы на кулак и тяну назад, заставляя выгнуться. Шлепки тела о тело гулко отдаются в кабинете. Её груди мотаются, дыхание срывается на стон. Я вижу, как мой член исчезает в ней и выходит блестящим, мокрым, тёмным от крови, прилившей к коже.

И в голове у меня абсолютная, мёртвая тишина.

Это самое поганое. Я должен чувствовать хоть что-то. Удовольствие, злость, облегчение. Но я чувствую только механику: вход, выход, трение, жар. Как будто смотрю на чужую работу со стороны. Член делает своё дело сам, а я стою рядом и думаю.

Я думаю про её руки на пистолете.

Тонкие пальцы, коротко стриженные ногти, дрожь в запястьях. Её вес на мне. Тот самый момент, когда она качнулась назад и вжалась ягодицами в мой пах, а я чуть не потерял сознание от того, как сильно захотел.

Ариана.

Я зажмуриваюсь.

Вероника подо мной стонет громче, подаётся навстречу, и я перестаю её слышать. Я вижу тёмные волосы, а не светлые. Слышу «пожалуйста», а не «Лёва». Вижу узкую спину в сером топе, ложбинку между лопатками, влажную от пота.

Ускоряюсь. Толчки становятся глубже, злее, ноги дрожат, мышцы в пояснице горят. Член пульсирует, яйца поджимаются, всё тело тянется к одной точке. Вероника кричит что-то, я не разбираю, сжимается вокруг меня, горячими, частыми спазмами, и этот ритм выбивает из меня последнее.

Я кончаю с коротким рычанием, вдавливаясь в неё до упора, и выплёскиваюсь глубоко, толчками, пока ноги не перестают держать. Облегчение наступает, физическое, тупое, настоящее. А следом приходит то, что я ждал: пустота и отвращение.

Я выхожу из неё, ещё твёрдый. Стягиваю презерватив, который успел надеть, не помню когда, и швыряю в корзину. Застёгиваю ремень.

Вероника медленно разгибается и поправляет волосы. Лицо у неё раскрасневшееся, довольное. Она поворачивается и смотрит на меня внимательно, слишком внимательно для женщины, которую только что оттрахали.

— Ты не здесь был, Лёва.

— Одевайся.

— Ты называл не моё имя.

Я замираю.

— Нет, не вслух. — Она усмехается. — Но у тебя лицо… такое бывает у мужчин, когда они представляют другую. Я ведь тебя знаю давным давно. Такого лица у тебя ещё не было.

Она подбирает платье, не торопясь надевает. Красная помада у неё размазана, и это почему-то выглядит жалко.

— Забавно, — говорит она. — Северный. Каменный. И вдруг влюбился в девочку.

— Я не влюблён.

— Конечно. — Она застёгивает молнию. — Ты просто в бешенстве, что не можешь её трахнуть.

— Заткнись, Вероника.

— Я лишь сказала правду. — Она поднимает пальто, смотрит на меня через плечо. Глаза холодные, как лёд. — Береги её, Лёва. Говорят, у таких девочек плохо кончается рядом с такими, как ты.

Ледяная игла проходит у меня по спине.

— Это угроза?

— Это совет. — Она улыбается, мило, почти ласково. — Я же тебя люблю. По-своему.

Она уходит. Каблуки отстукивают по коридору, сначала быстро, потом тише. Хлопает входная дверь. Я стою в кабинете и слушаю, как заводится «Рендж Ровер» и уезжает вниз по гравию.

В комнате пахнет сексом и коньяком. Я открываю окно настежь и закуриваю.

Ниже падать некуда, Северный.

Тридцать четыре года. Теневой босс Урала. Я только что выебал бабу в собственном кабинете, пока девочка, которую мне доверили как святыню, спала этажом выше, и думал о ней. Я защищаю Витину дочь от врагов. Я не могу защитить её от самого себя.

Я не могу просто пойти спать. Сижу на террасе с пачкой сигарет, пока небо над озером не начинает светлеть. Серо, холодно, с туманом над водой. В шесть утра выхожу на крыльцо, потому что больше не могу сидеть.

И вижу её.

Ариана стоит на лестнице второго этажа, у перил, в длинной белой рубашке и босиком. Волосы растрёпаны, лицо бледное, измятое со сна.

Я иду в холл, быстро, но она уже повернула голову. Глаза у неё широко раскрыты, зрачки огромные, а в них не гнев и не обида, а что-то хуже: понимание. Она слышала. Даже если не стоны и разговор, но звук мотора ночью, голос Вероники на крыльце, каблуки.

Или ещё хуже. Она видела.

— Ариана, — говорю я.

Она молчит. Смотрит на меня сверху вниз, спокойная до жути, с прямой спиной, как в первый вечер, и я вижу, как внутри неё что-то закрывается.

— Доброе утро, Лев, — говорит она ровным голосом.

— Это…

— Не надо. — Она чуть поднимает ладонь. — Это не моё дело.

Разворачивается и уходит по коридору. Дверь её спальни закрывается мягко.

Я остаюсь стоять в холле, как идиот. Рядом с моим ботинком на полу лежит шпилька Вероники.

Поднимаю, сжимаю в кулаке и чувствую, как острый конец впивается в ладонь.

Спасибо, Северный. Теперь она знает, какой ты на самом деле.

Глава 20. Ты всего лишь прислуга

Лев

Гроза приходит к одиннадцати вечера, и к полуночи дорога вдоль озера превращается в чёрную воду с белыми прожилками молний.

Я сижу в кабинете над отчётом Боцмана и не читаю его уже минут двадцать. Глеб ушёл со склада без единой царапины, москвич пропал с радаров, Гусейн молчит, и эта тишина бесит меня сильнее любой угрозы. Я тру большим пальцем рубец на ладони и ловлю себя на том, что слушаю дом, а не дождь. Наверху нет шагов и не шумит вода в трубах. Ариана с утра не выходила из комнаты и к ужину не спустилась. Нина Павловна постучала, и она ответила через дверь: «Не голодна». Я стоял в коридоре и слышал, как она старается, чтобы голос не дрожал.

От этого спокойствия мне хочется врезать кулаком в стену.

«Сам виноват, мудак, — думаю я. — Не хочешь трогать, так не трогай. Нехер было трахать Веронику».

Молния бьёт совсем близко. Свет мигает раз, другой, и дом гаснет целиком, вместе с камерами и холодильником. Через три секунды в подвале ворчит генератор, но лампы не возвращаются: щит у ворот выбило, и в жилую часть ток не идёт. Чёрт, у Арианы сейчас темень.

Я встаю раньше, чем успеваю подумать.

В коридоре меня перехватывает Нина Павловна с коробкой свечей и фонариком.

— Лев Арсеньевич, я к ней поднимусь…

— Я сам. Иди к себе.

Она смотрит долго, но ничего не говорит, отдаёт лампу и уходит. Я поднимаюсь по лестнице, и с каждой ступенькой гроза за окнами становится громче.

Комната Арианы пуста. Постель разобрана, на тумбочке стоит мёртвый ночник, дверь в ванную открыта. Я замираю на пороге, и внутри всё холодеет: в темноте, которой она боится, её нет.

— Ариана.

Тишина. Я иду по этажу с фонариком, заглядываю в гостевые, в бильярдную, к чёрной лестнице. Потом вспоминаю, что днём она спрашивала у Нины Павловны, где взять что-нибудь почитать, и мне докладывали, что она нашла библиотеку.

Дверь библиотеки приоткрыта.

Она сидит на полу между двумя стеллажами, подтянув колени к груди, в футболке и домашних штанах, босая. Рядом валяется раскрытая книга. Волосы растрёпаны, браслет сполз к самой кисти. Когда свет лампы падает на неё, Ариана вскидывает голову, и по щекам видно, что плакала она давно.

— Я за книгой пришла, — говорит она быстро и слишком ровно. — Ещё до того, как погас свет. Я просто читала и не заметила.