Полынок. Книга 2

Ничего не понимая, Васька, отодвинул деньги. Чернявый потёр ладошки, удивлённым голосом сказал:

– Вам мало, или вы ушли? Таки, стойте на месте!

Ушёл за занавеску, вернулся, поставил на стойку небольшие блестящие весы. Достал из ящика ножницы, брезгливо подтянул к себе монисто и стал срезать со шнурка жёлтые монетки. Стал бросать их недовольно на весы, закончив, вытер руки о чёрный сюртук. Поправив шапочку, склонив голову набок, из деревянной коробочки стал доставать маленькие гирьки и ставить их на весы, при этом удивленно приподнимая брови. Долго очень придирчиво взвешивал. Затем взвесил украшения серебряного цвета.

- А сударь хочет по пачпорту оформить, или вы думаете, шо Моня Меер ужинает с околотошным? Боже мой, нам таки связи ни к чему! Сударь, ваше добро тянет на каторгу, извиняюсь, на сто двадцать три грамачка!

Ваську пробило потом, и побежали мурашки по лицу, он затоптался на месте, хриплым голосом крикнул:

- А ну, давай сюда назад, я пойду отседа в друго место!

На его слова Моня заулыбался:

- Боже мой! Сударь, вы таки имеете голос? А то меня уже страх брал. Уже я не думаю, шо ви читаете газеты перед завтраком? И знаете, почём грамм золота на сегодня? Таки я и думал, шо вам это не делает интерес! Тяжело вздохнул, достал из кармана сюртука ещё одну ассигнацию, долго разглаживал её, ласково глянул на Ваську, положил перед ним. А рубль с монетой, который лежал на стойке, медленно подвинул к себе. Еврей сделал горестное лицо, поднял брови домиком, протянул костлявые пальцы, положил их на ассигнацию в пять рублей, побарабанил по ней, затем подтолкнул её ближе к Ваське, не меняя выражения лица, жалобно сказал:

– Подите прочь сударь, вы меня разорили!

Достал из кармашка серебряные часы, открыл крышку - раздалась музыка, он, склонившись, прикрыв глаза, прослушал мелодию, захлопнул крышку:

- Милейший, ваши ноги уже должны быть за две улицы от меня. Боже мой, шо это за статуя передо мной? Через полчаса городовой Пантюхин Савелий Карпыч будет справляться о моём здоровье, на этом месте, где вы стоите! Вы уже ушли или делаете мне нервы? - Моня выглянул из - за стойки, оглядел Ваську, скривил лицо, жалостливо проговорил, - сударь, пойдите вверх по улице, тамочки старьевщика будете видеть. Так за ваши деньги он оденет вас как барина!

Васька дрожащей рукой взял ассигнацию, сунул её во внутренний карман поддёвки, затем со всего размаха стукнул по стойке кулаком:

- А ну, морда, гони ещё денег - за другие, что не золотые!

Еврей подпрыгнул и взвизгнул:

- Ой, не надо меня уговаривать, я таки согласен! Щаз я вам сделаю скандал! Караул, грабят, убивают! - чернявый судорожно вытащил из кармана рубль и кинул его на стойку, продолжая вопить, - Моня, сегодня твой ужин отобрал этот добрый господин! Савелий Карпыч, уже тут есть грабитель!

Васька отпихнул рубль и заорал:

– Гони ещё пятерик, а то пырну под ребра, сквалыжная твоя душа!

Скупщик подпрыгнул, схватился за сердце, закатил глаза под лоб, прошептал:

- Я таки знал, шо этот господин имеет ножик! Моя кухарка точно теперь украдёт и продаст мой новый костюм тройку! - еврей прикрыл ладонью глаза, подглядывая сквозь пальцы на Ваську, завопил, - бедный Моня, придут уважаемые люди на твои похороны! Смотрите, люди добрые, на его старый костюм! Божечки мой, стыдно быть нищим покойным евреем!

Не понимая, что такое вопит скупщик, Васька ещё раз стукнул кулаком по стойке:

– А ну, подай деньгу, обдувало! Я те сам сейчас кликну городового!

Глубоко вздохнув, чернявый поправил шапочку на голове:

- Ша, Моня, видишь - господин серьёзный, он, таки, требует деньги! Возьмите, сударь, но знайте: вы ограбили честного человека!

Еврей худыми дрожащими пальцами полез во внутренний карман жилетки, долго кряхтел, вытащил толстый кишень, отвернулся, шелестя ассигнациями. Развернулся, жалостливо вытаращил глаза на Ваську. Тихонько протянул руку, положил на стойку ещё пять рублей. Васька сгрёб ассигнацию, деревянными ногами вышел на улицу. Оглянулся, вытер пот со лба, глубоко вздохнул, приходя в себя. Сзади него раздался жалобный голос:

- Дядечка, подайте копеечку!

Он оглянулся - мальчишка лет десяти в овчиной засаленной жилетке, из - под неё торчала розовая рубаха, в грязных портах, на не мытой башке был картуз без козырька. Скривив лицо и, стреляя по сторонам хитрющими глазами, продолжил гундосить:

- Папаша и мамаша померли - один я, одинёшенек на белом свете, тётка замордовала, выгнала из избы! Подай копеечку - век за тя молиться буду!

Васька, ещё ошалелый от всего, не понимал, чего хочет от него малец. Потом до него дошло, протянул руку к мальчишке:

- Айда куды - нибудь, заморим червячка!

Пацанёнок ощерился дыркой меж зубов, снова заныл:

- Ага, дяденька, я - то людей боюсь: а вдруг бить зачнёшь! Ты лучше копеечку подай!

- Копеечек у меня нет, а ежели ты голодной - айда, поедим от пуза: я сам ничего ещё сёдни в рот не поклал! Ты не скули - ежели не хочешь, так броди с пустым брюхом!

Мальчишка ловко сплюнул ему на сапог, выкрикнул:

- Чтоб те пузо разорвало!

Васька отмахнулся и быстрым шагом пошёл по улице, свернул в первый неухоженный переулок. Мужик в лихо заломленном картузе на затылок правил раму, примеряя стекло. Он спросил его:

- Мил человек, а как попасть в торговые ряды?

Тот, хмурясь, вытащил гвоздь изо рта, ответил, маша молотком:

- А вниз поди, вниз, вниз, тамо поспрошаешь!

Он так и не понял: куда вниз. Увидел дородную тётку в большой клетчатой юбке, которая, ловко неся свою тучность, сквозонула меж домов. Ринувшись за ней, он тоже протиснулся между стен, оказался на чистенькой улице с рядами двухэтажных домов. По ней катились повозки, фаэтоны, он огляделся - за его спиной топтался молодой парень в новой тёмно - синей тужурке. Тот цвиркнул слюной. Васька подумал, как навроде видел его уже, спросил:

– Слышь, мне бы к рынку выйти?

Парень, сунув руки в карманы штанов, лихо выбил чечётку начищенными сапогами:

- Что хочешь продать: вошь али душу? Вона, иди направо в подворотню, увидишь церквушку, за ней через улку и ряды торговые.

Озираясь, Васька справа увидел темноватую подворотню. Сделал несколько шагов к ней - впереди виднелась улица. Шагнул в узкую подворотню, ловя ноздрями сырой и затхлый воздух. Поспешил, слегка споткнувшись в полумраке. Уловил шорох, не успел повернуть голову: на затылке что то хряснуло, и виднеющаяся через подворотню улица сузилась до маленького оконца. Голову резануло болью, подступила тошнота, он сделал два шага в сторону и, цепляясь за осклизлую стену, рухнул навзничь.

Глава 3

О, великий угодниче Христов, страстотерпче и врачу многомилостливый Пантелеймоне!

Умилосердись надо мной,грешным рабом Божиим

(молитва Пантелеймону о здравии.)

Холод и боль вернули Ваську в сознание. Он открыл глаза, стал рассматривать темноту. Попытался шевельнуться деревянным телом. На голове справа, ближе к темечку, началось жжение, словно свечку поднесли. Пошарил руками вокруг себя - трава под пальцами. Нащупал как на вроде забор. Подтянув к себе колени, цепляясь за хлипкие дощечки, сел, тяжело дыша. Огляделся. Темнотища, хоть глаза выколи! Поднял голову - небо звездное. Наконец пришли звуки: лай собак, странный говор: то ли молитву читают, то ли плачет кто - то с приговорами. Хотел подняться, но упал набок, отлежался, стал, корячась, вставать, держась за заборчик. Поднялся, голова закружилась, и боль усилилась. Держась за штакетник, стал идти, наступил на что - то острое, чуть наклонился к ноге: «А батюшки мои, сапог - то нету!» И только сейчас понял, что в одной рубахе, и поддёвки нет на нём. В одно мгновение вспомнил, как что - то шандарахнуло его по голове в подворотне: «Ага, убили меня!» Рукой стал щупать себя: волосы ближе к темечку были комком и мокрые, шея вся липкая и влажная рубаха. Нашёл под волосами место, где больше всего мозжило, дотронулся, боль резанула, он вскрикнул, упал на забор, валясь вместе с ним на землю. Ударился о землю всем телом, содрогаясь от боли, протяжно замычал. Через некоторое время забрякал засов – Васька краем глаза увидел тусклый свет, и прозвучал испуганный женский голос:

- Лизавета, ты, чтоль? Чё уж до поздна бродишь! Опять вина набралась! Ох, горюнюшко мое! Ну, где ты? Вползай ужо! Ой, кто это тут? Пошто забор уронили? Иих, ещё один пропойца!

Дверь захлопнулась, и огонёк погас. Васька немного отошёл от боли, стал осторожно подниматься, встал, шатаясь, вытянув руки, пошёл вперёд, уткнулся в дом, пригляделся - вроде лавка, присел на неё, облокотился о стену. Тёплые бревна чуть согрели его и успокоили, но осталась ноющая, терзающая голову, боль. Вроде как провалился в сон, очнулся - тело расслабилось и сползло с лавки. Он, корячась, лёг на неё свесив ноги. Слушал ночь: где - то натужно плакал ребенок, женский голос припевал:

- Ты не плачь, ты не плачь - я куплю тебе калач…

Попискивала ночная птица, луна с женским измученным лицом смотрела сквозь лёгкую дымку. На Ваську напала тоска, он сел на лавке, обняв себя за плечи, вспомнил дом, отца, мачеху, бабок и деда. Заныло в груди, и боль в голове усилилась, растекаясь по шее и плечам. Он прошептал: «Господи, возверни меня домой, и чтоб отец был здоров! Пусть бы ругался, вожжами бы отхойдокал - я бы всё стерпел, лишь бы всё по старому стало!» Понял всю свою никчемность, ненужность: жизнь за его городком была совсем не такая любезная, как он думал раньше. Слёзы потекли ручьём от боли, одиночества и страха, он завыл в голос с причитаниями: «Чё же я такой нерадёвый! Ох, и куды я побёг в чужие края? Никому я тута не нужон!»

Боль в голове от плача усилилась, стала стреляющей, он перестал рыдать, стал качаться из стороны в сторону, постанывая. Рана на голове стала кровить сильней, он испугался - оторвав край исподней рубахи, начал промокать струйку, бежавшую по шее. Серенькое утро тихонько стало толкать ночь. Совсем рядом раздался женский голос, кто - то завыл песню:

- Ох, судьба моя, судьбинка!

Ты - как тонкая рябинка:

Ветер листья оборвал,

Дожжик душу измотал!

В нескольких шагах в рассвете утра Васька увидел женщину. В тёмном платье и стёганной жакетке, белый ажурный платок она волочила по земле за собой. Покачиваясь, подошла к дому, увидела Ваську, подбоченилась и грозно крикнула:

- Ты что, шельмец, туточки делаешь? Ага, разбойник али вор! Да ты знаешь хто я?

Рядом с лавочкой распахнулась дверь, из неё вышла женщина в ночной рубахе, кутаясь в серую шаль, вполголоса проговорила:

- Ой, Лизаветка, опять гулеванишься? Не буди улицу, не позорься - айда в дом! Я - то полночи не спамши: всё тебя дожидалась!

Но пьяная не унималась, подошла к Ваське и толкнула его в плечо:

– А поди отсель, варнак! Али ты юбошник, за кем тута волочишься? Поглянь, Наташка: спишь - не чуешь, вона, чужак высматривает, кабы в дом залезть, да прибить тебя!

Снова толкнула Ваську в грудь, тот поднялся с лавки, держась за стену дома, сделал несколько шагов. Баба шустро подскочила к нему и резко всем телом пихнула его. Он не удержался на слабых ногах, свалился кулём, стукаясь головой об лавку, аж зубы клацнули. Острая боль пронзила все его тело, затем стало тяжело дышать, темнота пришла в глаза, и сознание начало меркнуть, потащило его круговертью в пропасть. Очнулся от голоса: сквозь пелену на глазах увидел мужчину с опрятной бородкой и бакенбардами, в чёрном шерстяном пиджаке, белой рубашке с уголками и чёрным галстуком. Он снял с себя пиджак, оставшись в жилете, завернул рукава рубашки и протянул к Ваське обнажённые до локтя руки с ножницами. Тот же голос спросил его:

- Ну что, очнулся? Вот и прекрасно! Как зовут тебя, молодец?

Открыв спёкшийся рот, тот не смог произнести ни слова засохшим горлом. Заплакал от бессилия и боли: слёзы ручьём катились по лицу, он слизнул их языком с губ, они были горько - солёные. Женщина с приятным лицом и голосом, участливо заглянула через плечо мужчины, поймав Васькин взгляд, шепнула:

- Поплачь, поплачь, полёгает сразу!

И действительно: где - то внутри у него словно тяжесть ушла с сердца, и сознание прояснилось. Мужчина чуть наклонился над ним и участливо проговорил:

– Я - доктор, ты не бойся меня, братец! Да, рана большая - работы, наверное, на часок!

Доктор начал тихонько поднимать слипшиеся от крови Васькины волосы и отрезать их, подавал женщине, она складывала их на газету. Затем он смочил тряпицу, стал вытирать от крови шею, ухо и вокруг раны.

- Ох, Лизавета Матвеевна, и работенку ты мне нашла!

- Ды, кто же её искал? Куды его топерь, ежели я зашибла его невзначай? Он - то и обмер туточки, под нашим крылечком! Толи в больничку его, али в полицейский участок? Да ещё привяжутся: кто башку разбил, да за что? Он - то беспачпортный, ничё при нём не было. А фершал, что живёт на соседней улке, завсегда пьян, да и денег сдерёт - бабы жаловались на него! А уж дохтура звать, так он пятерик берёт только чтобы приехать, а за лечение - уж и молчу! Один ты у нас безотказный, всех лечишь и жалеешь!

Доктор махнул на женщину рукой:

- Подай саквояж! - поставил его себе на колени, стал доставать из него склянки, ставя их на табурет. - Ну, братец, сейчас надобно потерпеть будет - Бог терпел и нам велел!

Из большого пузырька налил себе на руки какую – то жидкость и растёр её на ладонях, морщась и крякая:

- А за что ты его шибанула, Лизавета Матвеевна?

- Ды разве разберёшься? В темноте думала, что худой человек, а может разбойник в дом лезет, я с именин возверталась, ну и досталось ему!

Доктор покачал головой. Наталья недовольно посмотрела на сестру.

– Уж рука у сестры тяжёлая, как молот - папаша, царствие ему небесно, всё удивлялся её силище!

Доктор подошёл к Ваське с большим пузырём в руках, затем полил жидкость на его рану - у того аж искры из глаз посыпались! Ваське стало муторно, он закрыл глаза и начал мотать головой. Доктор крикнул:

- Лизавета Матвеевна, вяжи руки ему!

Тот испугался и проговорил:

- Не надо: я терпеть буду!

Доктор погрозил ему пальцем:

- Ну, не балуй тогда, а то уйду, и помрёшь от потери крови - вона как хлещет - обрызгал всё вокруг! Прикрой глаза, тебе ни к чему смотреть!

Васька зажмурился. Через мгновение словно оса впилась ему в рану, затем ещё раз, начало тянуть кожу острой болью, словно её отдирают от кости. В глазах у него потемнело, он провалился в тошнотворное беспамятство. Очнулся - тёплым жёлтым светом окутана комната. Тихий женский голос приговаривает:

- Отпусти ему вся согрешения его,

подай ему исцеление от болезни,

возврати ему здравие и силы телесныя…

Ваське хотелось пить, пересохшим горлом он прошептал:

- Водички испить!

К нему метнулась тень, обняла за плечи и чуть приподняла, прислонила прохладную кружку к его спёкшимся губам. Васька припал к её краю, начал, торопясь, глотать кисловато - горькую влагу. Пил и пил, пока не опорожнил всю кружку. Женский голос зашептал:

- Вот и славненько: клюковка - она жар сымат! Ну, поспи, поспи ещё!

Тот опустился на подушку, сладко проваливаясь в дремоту.

Утро в распахнутом окне кидало ветром занавеску, вгоняя в комнату прохладу. Васька открыл глаза, потрогал на груди завязки от розоватенькой женской рубахи, слабо улыбнулся. Нащупал нательный крест, достал его и поцеловал подумал: «Слава Богу что не умер я!» Оглядел чистенькую комнату с дешёвыми бумажными обоями в мелкий цветочек. Посередине стоял круглый стол под светлой скатертью. Меж окошек пузатился тёмного цвета большой буфет. Напротив его - высокая этажерка такого же цвета с кружевными салфетками и расписными фигурками. В правом углу несколько икон с тлеющей лампадкой. Круглая печь - голландка, обложенная бело - синими изразцами. Из - за льняных штор, расшитых алыми цветами, появилась девушка в синем платье в мелкую клетку и с белым круглым воротничком. Она подошла к столу, раскинула поверх скатерти другую, серого цвета, с каймой из полосок. Затем прошла к большому зеркалу, висевшему на стене в громоздкой оправе. Поправила легкий светлый платок, подвязанный высоко на волосах. Перекинула косу из - за спины на плечо, потёрла блеклое лицо ладошками, в отражении увидела, что Васька проснулся, повернувшись к нему, всплеснула руками:

- Ну что, соколик, очнулся, головушка болит али как?

Тот ответил липким ртом:

- Да ничё, полегше.

– Ты не торопись, сядь для началу, пущай кровя отхлынет от башки. Ежели по нужде терпежу нет, так я ведро поганое принесу, - девушка, наклонив голову вбок, прислушалась. - Не иначе на калитке щеколда взбрякала, - выскочила в двери.

Тяжело приподнявшись в постели, Васька сел, опёрся о спинку кровати - голова слегка закружилась, и поплыло в глазах. Он потрогал рукой тугую повязку на голове, поворочал шеей в одну сторону и другую - немного ныло и дергало в ране. Дверь распахнулась, вошла та же в синем платье, а за ней следом шла женщина, чуть выше ростом с гордой осанкой. В руках у неё была большая корзина, она плюхнула её с грохотом на пол, села на стул, стащила с себя пёструю шаль:

- Ох, а батюшки светы мои! Вся упрела, точно бабье летушко пришло! А мошки, мошки - прорва, так и лезет в глаза, проклятущая!

Девушка в синем платье проговорила:

– Поглянь, Лизаветушка, вона, оклемался, подкидыш!

Скрипя стулом та развернулась, развела руки по сторонам, ласковой синевой глаз посмотрела на Ваську, покачала головой:

- Ну что, пропащая душа твоя, ожил?

Васька сидел, глупо улыбался, пялился на женщину. Солнце сквозь окно рыжило волосы на её голове, уложенные короной. Та, сложив руки под пышной грудью, спросила:

- Как башка - то: трещыт? Больно хорош наш дохтур: вона, каки руки золотые! Так тя заштопал славно, и повязка чиста, кровушку быстро остановил. Я вчерась не смогла смотреть на твою дырищу в башке! Вона, Наташа, не боязлива, так она в помощницах была. Вижу, вижу: зарозовелся вона как, да ишо рубаха лицо розовит. - громко начала хохотать, - ишь, как мы тя обрядили с Натальюшкой в мою рубаху: не голышом же тя ложить! Уж еле с тебя сташыли одёжу, вся грязная и в кровищи. Куды тя в чисту постель - вот и напялили, что было под руками. Ну, слава Богу, кой - кака одёжа осталась от батюшки - сейчас поглянем в сундуке, твоя ишо и не стирана. Наташ, сподмогни ему встать, не ровен час ещё упадет!

Наталья подошла к кровати:

– Ну - ко, давай подмогну, спущай ноги на пол!

Подвинувшись к краю кровати, Васька опустил ступни на прохладные половицы, затем аккуратно встал на ноги во весь рост. Женщины выжидающе смотрели на него. Он похлопал себя ладонями по бёдрам, улыбаясь, проговорил:

- Ничё, не кружит!

Лизавета широко перекрестилась:

- Слава те, Господи!

- Вот славненько,- сказала Наталья,- сейчас в нужник спровожу, да хворь сполоснешь с лица - я уж самоварчик наладила!

Лизавета встала, оправляя оборки на кофте: по красному полю - зеленые огурцы, игриво встряхнула плечами, огладила бока под пышной юбкой:

- Ох, сестрица, нынче сон у меня пужливый был: абы сплю - абы не сплю. Наворочалась за ночь, топерь всю телу ломит! Ужотко часиков восьмой, поди. А у нас маковой росинке в роте не было! Давай скорееча чайку!

Наталья похлопала легонько Ваську по спине:

– Ну, айда! Али придержать?

– Да ничё я сам пойду!

Вышёл вслед за девушкой в дверь, за ней была небольшая кухня с огромной беленой печью, несколькими посудными полками по стенам. На припечье добродушно бурчал самовар, уткнувшись трубой в душник печки, плескаясь кипятком.

– А батюшки, - воскликнула Наталья,- ну, не ворчи, сейчас я тебя ослобоню. А ты поди в дверь, тамотко по дорожке увидишь нужник, - девушка распахнула дверь, впуская дом свежесть утра с запахами небольшого садика, - вона, поди по дорожке и упрёшься в него.

Васька, пригнувшись, нырнул в распахнутый проём.

- Куды босой? - крикнула она, – сунь - ка ноги в расхожие.

Бросила к нему со стоптанными задниками комнатные туфли. Тот нацепил их на ноги и побрёл, шаркая, чтоб они не сваливались, оглядываясь по сторонам. Дорожка была выложена разномастными камнями, по её краям кустились поздние оранжевые охапки цветов. Он остановился, оглядел: чистый ухоженный дворик. За оградой красным убором хвасталась молодая рябина, небольшой огородик был засажен кочанами капусты, засохшая картофельная ботва лежала кучей, рядом - горка выкопанной картошки. Яблонька - сибирка сорила мелкими плодами на стол и скамью под ней. Сердобольные осы сердито кружили над деревом, с размаху кидаясь в спелые бока яблок. Васька зашёл в новенький нужник, долго мочился, зажмурив глаза от удовольствия, слушая жужжанье мух. Вышел, потягиваясь, оглядел на себе женскую рубашку, подумал: «Это что ж: бабы меня сами раздевали, покуда я был в беспямятстве?» Покачал головой, засмеялся тихонько. В кухне Наталья показала на рукомойник, Васька забрякал жестяным носиком, плеща холодок воды в лицо. Девушка подала небольшой кусок жёлтого мыла. Оно пахло праздником, он заелозил мокрыми руками по нему. Мыло нежно скользило в ладонях, наполняя их воздушной пеной, он чуть не уронил кусок в лохань. Прислонил ладони с пеной к лицу, вдыхая аромат мыла, тёр его, покуда не защипало глаза. Начал брякать рукомойником, плеща водой в лицо. Наталья сунула ему утиральник, он растёр до красноты кожу.

– Ну, поди в комнату, да садись за стол!

Васька вошёл, немного стесняясь. Повернулся на образа положил на себя крест. На столе на медном подносе стоял самовар, тихонько сипя. Лизавета разливала из заварника чай в чашки.

- Ну что, голубок, - спросила она, - сполоснул сон? Садись! Мы с сестрой такие чаёвницы: уж завсегда часов ишо и семи нет, так мы уже полсамовара выдуем!

Васька сел на стул, оглядел стол: «Ого!» Пышные булки бисерились черновастеньким маком, творожок крупными комочками, варенья штук пять в небольших вазончиках, сахарок выпирался грудой ломаных кусочков из сахарницы, в небольшой сковороде яишенка, подбитая молоком, светилась жёлтым диском. Васька проглотил ком слюны: хотелось всё и сразу! Вошла Наташа с горкой пышных оладушек. Лизавета развела руки над столом:

- Угощайтесь Василий, чем Бог послал, - подвинула ему яишенку, подала ломоть хлеба. Он схватил ложку, жадно подцепил дрожащую от нежности яищенку, сунул в рот, обжёгся и замотал головой. Сёстры засмеялись:

- Горячо, чай в печи готовилась!

Васька глотал не жевавши, не заметил, как проглотил всю яишню со сковороды, растерялся, поглядел на женщин. Лизавета разрезала булку поперек, полила густыми сливками и подала ему:

- Ты ешь, про нас не думай! Мы нахлебаемся для начала чайку, а попозжа что - нибудь поедим.

Наталья полизывала медок, щурясь подслеповато, разглядывая Ваську. Тот разрумянился от еды, она с завистью смотрела, не отрывая взгляда от него: «Ну, и какой красавчик уродился: брови точёные, нос ровнехонький, рот словно малиновым соком наполнен». Потом она скривилась, поджала блеклые тонкие губы. Лизавета покосилась на сестру, спросила:

– Ты здорова ли, сестрица? Худо чай пьёшь: я, вона, уж третью чашку опорожнила! Поешь творожку!

Наталья отмахнулась от неё и без стеснения проговорила:

- Вона, на подкидыша посматриваю!

– А что на него смотреть?

- Думаю, сколь родители были у него хороши, ежели он красавец, хошь картинку с него рисуй!

Лизавета расхохоталась:

- Ну, душа, моя! Кому чё дадено: наши родители тоже были ничего! А ты вот обличьем в бабку уродилась, зато руки золотые. Хоть шить, али вышивать, а уж пирогов напечешь, так вся округа пахнет сдобой!

Наташка сдвинула бровки, махнула на сестру рукой:

- Ой, сестрица, на пирогах да на шитье далеко не уедешь! Вона, поглянь на него: зубы - один в один, а кудри так и льются шёлком, аж повязка не держит их. Бог и рост дал, плечи ровнехоньки, а тело, как у барина, без изъяна!