Полынок. Книга 2

Он пошёл вслед за ней, прошли через тёмные сени, вошли в амбар и ещё через одни двери в хлев. Корова, сонно чавкающая жвачку, тоскливо замычала. Бабка подошла к ней, почесала ей бок, что - то сунула ей в морду, потом указала Ваське на лестницу, еле видную в полумраке, приставленную к сеннику:

- Там поспишь. - крикнула, подняв голову,- ну чаво, Троша, крыша тамотко не текёт?

Сверху показалась голова в стареньком треухе, башка ответила:

– Сухо, больно хорошо!

Затем показались старые поршни и порты домотканые. Сухопарый дедок спустился по лестнице, весело поздоровался :

- О, здорово молодец! Эт те надобно за реку?

Васька ответил:

- Доброго здоровьица! Мне бы за реку.

Старик кивнул головой, стащил с башки треух:

- Оно, конечно, в двух верстах можна и пешим реку перейти, тамотко сколь камней навалено. Покель вода их не растащила. А верст пяток, а можа поболее, мост есть. Ну, сёдни, вона, непогода, переспим, утречко покажет: ежели матушка - река наша успокоится, то сволоку. Наверху поспишь, я проверял - не течёт ли, а то сенцо погниет. Ты с огнём не балуй, не дай бог - погорим! Айда!

Пошли гуськом в избу. Детей за столом уже не было, на полатях была слышна возня и смех. Дед крякнул и пробурчал:

– Матушка - осень денёк прибират, огоньку бы - ну чаво шоркаться в потёмках!

Катерина перестала качать зыбку с младенцем, поднялась с лавки, прижгла лучиной от печного огня огарок свечи. Вскоре изба осветилась жёлтеньким тёплым светом от маленького огрызка. Дед снова тихо заворчал:

- Не жмись, ну - ко, прибавь огоньку!

– Но вы, папаня, совсем ослепли, что ли? Огня вам всё мало! Чово, лампу, чо ли, поджигать? Надумали ищо! Придумали, вота, карасин палить! Чай, не барин в гостях, ложку мимо рта не пронесёт!

Принесла ещё один огарок, прижгла, поставила в плошку рядом с другим. Взяла ухват, нырнула в нутро печки, достала чугунок, брякнула его посерёдке стола. Ушла за печной угол, принесла ложки, положила на стол, с полки достала каравай хлеба в тряпице, подала старику. Тот размашисто накромсал хлеба, прижимая к груди ковригу.

- Федорушка, садись за стол,– позвала Катерина.

Повернул голову в красный угол, Васька, увидел девушку в ярко красной парочке - юбке и кофте - с печатным узором. Лицо с нежной белой кожей, щеки румянцем горят. В руках у неё были спицы, она вязала, не глядя на них. Девушка засмеялась, ответила:

- А что не поесть? На голодное брюхо черти могут приснится!

Катёна махнула на неё рукой:

– Чо, девка, мелешь, на ночь глядя?

Федора, положив вязанье на лавку, как - то неловко развернулась, перекрестилась. Васька тоже кинул трижды на себя крест. Дед одобрительно хмыкнул:

- Вот топерича видно, что ты - божий человек!

Подойдя к столу, Катерина начерпала из горшка в миску варева, поставила её на стол с другой стороны, где была девушка, туда приложила ломоть хлеба и ложку. Посмотрела в Васькину сторону:

- Ну, как звать вас, величать?

Он, давясь слюной от запаха еды, еле выговорил:

– Василием кличут.

Дед сел тоже за стол, приказным голосом проговорил:

– Ты, Катюня, поклади гостю в чаплажку, чаво сёрбать с чугунка всем - несподручно!

Ловко огромной ложкой Катерина начерпала из чугунка. Старуха, выглянув из - за занавески, зевая, попросила:

- Милушка, а чайку - бы испить, самовар поставь!

Женщина поставила перед Васькой чашку:

– Вкушай хлеб - соль, чё Бог послал! Ну, дык делов - то, сейчас и самоварчик разожгу, напою всех чайком!

Васька втянул ноздрями запах вареного, схватил ложку, начал жадно хлебать, потом опомнился, пробурчал набитым хлебом ртом :

- Цельный день маковой росинки во рту не было, такие щи вкусные! Бабка, присевшая в изголовье спящего мужика с веретеном, стала ловко сучить пряжу, посмотрела с прищуром на Ваську:

- Хлябай, брюха не жолей: лопнет - наплевать, под рубахой не видать! Федора звонко засмеялась. Васька поднял голову от миски со щами, посмотрел на девушку. « Странно она смотрит, глаза неподвижны, голова приподнята, и идёт, щупая край стола.

Дед поймал Васькин взгляд, проговорил ласково:

- Последыш наш, ужотко двадцать годочков нашей радости, тока незрячая!

Девушка села на лавку, руками нащупала хлеб и ложку, начала аккуратно хлебать щи. Катерина подошла к Федоре, закинула ей на грудь утиральник. Погладила по спине, улыбнулась, прошептала:

– Накинула тебе, чтоб нарядка чиста осталась, уж дело к ночи - именины твои закончились! И так цельный день в празнишной одёже!

Федора засмеялась, потом спросила:

- Матушка, а што гость – то - молодой, али старый?

Старуха мать ответила ей:

– А те, дочушка, пошто знать? Сама как думаешь?

Федора посмотрела мимо Васьки, смешливым голосом произнесла:

- Молоденький и собой хорош!

Дедко покачал удивлённо головой:

- Ишь какая, она прямо в точку! А как признала?

Девушка ответила:

- А как же! Он пахнет скусно, не воняет старым дедом!

Все засмеялись, старуха заутирала слезы. Катерина строго посмотрела на свекровь:

– Ну вот, чаво ревить? Уж ничего не выревишь!

Вскипел самовар, почаёвничали с паренками из черники. Ваську морило в сон, он клевал носом и в глазах туманилось. Наконец дед позвал его:

- Айда, милок, провожу тя на покой!

Тот, спотыкаясь, поплёлся за стариком, в хлеву залез по лестнице на сеновал, нащупал постель, опустился на неё, стащил с себя сапоги, скинул пиджак, сунул в него монисто, завёрнутое в портяну, положил под голову. Накрылся старым полушубком и провалился в сон.

Очнулся от тычков в плечо.

- Эй, малый, вставай, айда до реки, покель времечко есть, заодно сеть проверю - поставил в тихом месте!

Потянувшись всем телом, подумал. « Эх, как и не спал - ночь коротенькая!» Подождал, пока дед Трофим, кряхтя, спустится, скрипя лестницей. Достал монисто, ловко вместе с портяной накрутил на ногу, обул сапоги, натянул поддёвку. Ловко сиганул с сенника, вышел во двор, на улице было зябко. Дед в стареньком, сношенным до дыр армяке и высокой шапке из вяленой шерсти оглядел Ваську, хмыкнул:

- Весь наростопырку! Хушь душу - то застегни: вона, сёдни охолонуло. Хворь как приключится, так не отвяжешься от её!

Он, кряхтя, взвалил себе на плечо вёсла.

– Давайте подмогну,- предложил Васька.

– Нее, - отмахнулся дед, - я так ладно приложил, мне таперича, ежели без работы, хвори зачинают одолевать! А ежели с утрева пошевелишься, так, глядишь, и весь день проползашь без лёжки!

Утро хмарилось серым поднебесьем, воздух был стылый, недовольные тучи щупали верхушки леса. Они дошли до реки, вода от ночного дождя бурлила серым жемчугом. Старик залез в лодку, сел на нос:

- Ну, дык, спихивай, стоишь, как на гулянке! Ды на вёсла садись - я чуток отдышусь!

Васька резво столкнул лодчонку с берега. Запрыгнул в неё, плюхнулся на дощечку поперёк лодки. Вставил весла в уключины, схватил отполированное дерево ладонями, заперебирал реку, та схватила лодку и лихо понесла на середину. Дедко завопил:

– Левее, левее, а то снесёт нас до переката, будем корячиться, тащыть на себе! Ииих, криворукий, уйди отседова!

Васька вскочил, лодка черпанула воды, он со страха присел. Дед пролез на его место, ловко начал грести веслами, и река, словно слушаясь его, плавно понесла их к берегу, через несколько минут причалили к двум огромным брёвнам. Дед привязал лодку к ним.

– Вишь, делов – то! Ужотко и причалили, река хоть и с характером, но к ней подход нужон, я сызмальства с ней спорю!

Почёсывая затылок, Васька, спросил:

- А чё это за река?

- Дык, Исеть - милушка, ты что, паря, не знаш? Ну, поди с Богом! Вота, обойдёшь скальники, а там с полверсты - правее, реку - то из виду не теряй! Ну, и на большак выйдешь. Прощевай, милок! Мне надо ещё сеть проверить, ды на свой берег, а то непогода налетит!

Васька приложил руку к груди, поблагодарил старика:

– Спасибочки, и дай Бог вам здоровьечка!

Но дед уже не слушал, ловко сел в лодку, начал управлять вёслами, усмиряя реку. Васька пошёл по тропке, быстрыми шагами сквозонул между огромных валунов, обошёл скальники, оказался на открытом месте. Вдалеке тащились несколько обозов, он направился в их сторону. Прошло около часа, когда он вышел к большаку. Мимо него, скрипя колесами, прокатилась подвода, гружёная доверху связками берёзовых поленьев. Сонный возчик в чёрном стёганном азяме и мятом суконном картузе, опустив голову, качался в такт повозки. Васька крикнул:

– Доброго здоровьечка!

Мужик вздрогнул, поднял голову, осмотрелся:

- Ась! Фу ты - спужал! Чово орешь?

- Эт я здороваюсь!

- Ну, здорово, здорово!

- А вы в город?

Возчик стащил с башки картуз, почухал слипшиеся волосья, почесал под бородой, шкодливо переспросил:

- А вы? - и сам себе ответил, – мы - то да! А вота вы куды? И пошто прётеся, итить вашу мать, словно тамо булки с маком раздают!

Спрыгнул с подводы, поёрзал плечами, чмокнул губами:

- Давай, давай, милая, ходи шибче, заплетаиси, уснула, квелая!

Слегка шлепнул вожжами кобылку по сытому заду. Та дернула хвостом, задрала голову, пытаясь заржать, но выдала что - то кряхтящее, стыдливо опустила морду. Мужик оглядел Ваську, спросил:

– Чаво прёсси туды: работёнку искать, али к родне, али судьба гонит? Васька пожал плечами. Возчик за него ответил:

- Оно, видно, за щастьем! Эх ма: было б денег тьма - купил бы коросты и чухалси!

Повернулся к Ваське, подмигнул, хитро засмеялся:

-Нее, - продолжал мужик,- я в город ни за какие коврижки не хочу, чаво я тамотко не видывал! Народу - тьмуща, воздуху мало, а дорого - то всё как! Это мыслимо: соль - фунт две копейки, а табак жуковский, почитай, два с полтиной, а уж про сахарок забудь! Надысь, покупал рафинаду, два фунта купил, так полошь полтинничек! Мы - то хорошо живем: изба добрая, сынки уже отделились, сами хозяйнуют, ну, коровенку имеем, и землица есть. Я, вота, до снегу ишо подвод с десяток свезу: народ в городу ленивый, ды больно охочь до дровишек готовых. Вота и прикуплю сольки, сахарку, да девкам полушалки, материи, табачку чуток. Твои - то как, справно живут?

Васька ответил, пряча глаза:

– Справно.

– А чаво тоды в город, пошто идёшь?

Сдвинув картуз на лоб, Васька весело ответил:

- А просто так, людей поглядеть, себя показать!

Мужик залез на телегу, пробурчал:

-Людей посмотреть - оно, конечно, хорошо, а себя показать - разум надо иметь, первейше дело - ремесло в руках надоть! А ежели ты шалтай - болтай, ды энтого добра в городе полнёхонько. И народу вороватого пропасть, того и гляди по сторонам, рот не розевай! А вона, поглянь - ко, и город твой!

Васька поднял голову: лес разошёлся в стороны, в утреннем сером воздухе проглядывались очертания домов, высокие трубы, пускающие дым. У него забилось сердце: « Ух ты»!

Лошадь, учуяв, что скоро отдых, прибавила шагу. Через полчаса появилась окраина с избёнками. И как - то незаметно для глаз вылилась в широкую улицу. Прибавилось телег, повозок разномастных, верховых людей. Мужик ткнул его кнутовищем в плечо:

- Чаво рот разинул? Вона - город, бяги! Мне - то в другу сторону, в ряды торговые, али так по дороге распродамся, как Бог даст! - он гулко закричал, - дрова, кому дрова: берёзовые, сухие, как порох, налетай, покупай! - обернулся, кивнул Ваське, - прощевай , храни тя Господь!

Тот ему ответил весело:

– И вам Бог в помощь!

Подвода, скрипя колёсами, свернула в другую улицу. Оглядываясь по сторонам, Васька пошёл вдоль домов с резными ставнями, высаженными в ряд деревьями - чем глубже входил в нутро города, тем ярче и живей становилась улица. Остановившись на перекрестке, он покрутил головой, выбрал улицу с большими красивыми домами. И направился по ней, разглядывая кованые заборы, за ними дома в два, три этажа и выше с лепниной. Обнажённые торсы атлантов подпирали высоко ажурные балконы. Он остановился, задрав голову, стал считать окна, насчитал вверх пять и в ширь штук двенадцать, прошептал: «Ух ты ! Прямо страх берёт!»

Развернулся лицом к дороге, по которой сновали экипажи, пролётки с кожаным верхом и извозчики в шляпах с высокой тульей. Озираясь, побрёл дальше, мимо сновали люди, хорошо одетые, похожие больше на чиновников. Появились дома с огромными окнами в переливах стекол, над ними висели вывески, он стал вслух читать, слегка запинаясь: Трактир, булочная, братья Воронины, колониальные товары. « Ого!» Остановился у белоснежного здания с вензелями и большими витринами, стал разглядывать как вроде чучело человека, но без башки, завернутое в блистающие ткани. Прочитал: Салон - парижский шик. « Ух ты! - воскликнул он, – меня аж жаром пробило!» Очнулся от толчка в плечо:

- А ну, посторонись, деревня! Чаво туто хайло раззявил?

Васька оглянулся. Играя кнутовищем, возле вороного жеребца с коляской стоял мужик. В синем суконном казакине, отделанным черным бархатом, с металлическими пуговицами, в черных высоких сапогах.

– Эй, малохольный, я те говорю - поди в сторону!

Из коляски с открытым кожаным верхом, открыв дверцу, опустил ступеньку, помог сойти двум женщинам в коричневатых манто, с высокой застежкой под горло. Они шурша юбками, прошли мимо Васьки, зажимая носы руками в перчатках, важно поднялись по ступенькам здания. Мужик, забежав наперёд их, снял с своей головы невысокий кожаный цилиндр и распахнул перед дамами тяжёлые двери, постоянно кланяясь.

Васька весь напрягся, ловя ноздрями пряный дурман женщин, который шлейфом окутал улицу. Он ещё раз шумно втянул в себя запах, покачал головой: «Вот они какие барыньки! Ишь ты, запашистые, чудно пахнут, и не цветком и не травой»! Он, улыбаясь, почесал свой немытый загривок, оглядел свои разбитые яловые сапоги, в грязных засаленных пятнах штаны, пошоркал рукой перед поддёвки. Мужик, широко расставив ноги на высоком крыльце, поправил кушак, подтянул белые голицы на руках, громко сказал ему:

– Ты, малый, шёл бы отсель, а то быстро призовут городового!

Васька оглянулся: это говорил мужик, который ткнул в него кнутовищем, и ответил ему злобно:

– Чово тебе? Чоль, твоя улица?

Мужик пригладил ладную бороду, концом кнута, приподнял цилиндр, усмехнулся:

- Давно с деревни?

- А ты, поглянь, городской!

Тот, подбоченившись, хвастливо ответил:

- Ды я народился в Екатеринбурге, ужо давно мамаша с папашей перебрались сюды. Я те, брат, что присоветую: ты по прошпекту не броди, тута, видишь, публика кака - их благородия проживают! Ежели ты работёнку ищешь, так поди на торговую площадь, али на мытный двор. Вот тамотко для тебя место, и народ там простой, может что присоветуют. Опять же, ночлежек полно, уж я смотрю - комнату те не снять! - оглядел Ваську сверху до низу, сморщась, проговорил,- какую комнату - небось, в кармане вошь на аркане?

Мужик спустился с крыльца, подошёл к жеребцу, который нервно переступал с ноги на ногу, пошлёпал его по крупу:

- Не балуй, сейчас уж поедут дальше барыни!

Васька разозлился:

– А ты почём знаешь: чаво у меня в кармане, и кто я такой? Мужик развернулся к нему, развёл руки в стороны, ощерился и поклонился:

- Ой, прощения просим, барин! Не признал я вас! Так схож на барина, особливо обутка! А можа ты с заработков, золотишка намыл? Тута такие бывают! Портяны бархотны требуют, а апосля прогуляются до креста нательного. Ды побираются за христа ради, али с башкой проломленной в канаве валяются! Ежели что имеешь за душой, так тихим сапом в скупку, али в ланбард поди ды избавься.- ещё раз осмотрел Ваську с прищуром с ног до головы, щёлкнул кнутовищем себе по сапогу, - ды деревня ты! Точно, деревня! Поди, поди отсель, покуда городовой тебя взашей не погнал, али к околотошному сведут!

Лихо сдвинул картуз на затылок, Васька, сунул руки в карманы, сплюнул и пошёл вразвалку вдоль улицы. Нырнул в ближайшую подворотню, затаился в полумраке. Огляделся. Тихо, нет никого. Быстро стащил с ноги сапог, достал из портяны монисто, сунул в карман поддёвки, обулся. Зыркая по сторонам, вышел из подворотни, пошёл, насвистывая, разглядывая особняки, читая вывески, оглядывая народ. Бежали, догоняя друг друга, гимназисты с ранцами за плечами; девки чистенькие, схожие на горничных; в пролетках проезжали важные чиновники. Студенты с шумом и смехом, человек по семь на дешёвых извозчиках. «Эх! - подумал Васька,- вот бы с кем - нибудь словцом перекинуться, поспрошать!» Увидел здорового бородатого дворника в белом длинном фартуке, одетым поверх суконной рубахи, штаны заправленные в сапоги, на голове красовался новый синий суконный картуз. Дворник отчаянно пыля, шоркал огромной метлой перед коваными воротами. За ними в глубине стоял большой дом, окрашенный в жёлтый цвет с коричневой отделкой. Васька обратился к дворнику:

- Мил человек, ты скажи мне!

Но дворник продолжал остервенело махать метлой. Васька зашёл наперед, ловко поставил ногу на метлу. Но тот так дернул, что Васька еле удержался на ногах. Не переставая махать метлой, грозно спросил:

- Ухарь что ли новой нашей Анфиски?

- Я не ухарь вашей Анфиски, а поспрошать хочу!

Дворник остановился, опираясь на метлу:

- Спрошай, за спрос в нос не дадут!

– Я это, как ево,- замялся он.

– Ты тово, кота за хвост не тяни, мне ишо пол - улицы мести, и вона за оградкой двор огромной!

Васька закраснелся, скороговоркой выпалил:

- Мне, эта, колечко мамашино бы продать!

Лицо дворника масляно расплылось в улыбке:

- Ааа…Непутный, обокрал мать то! Вота, по роже твоей видно!

- Ты пошто такое говоришь? Сама померла,- соврал Васька, краснея ушами.

- Господи,- закрестился дворник, глядя в небо, - царствие небесное матушке твоей!

Затем грозно нахмурил густые брови:

- А не врёшь? Где проживаешь, как кличут? Я, вота, сейчас свистну городового,- и достал из за пазухи свисток.

Васька замахал отчаянно руками:

- Не надо, не надо, чё ж это вы так сразу свистеть, нешто я похож на разбойника?

Дворник поправил картуз, зло замахал метлой, поднимая пыль.

- Ды може и не схож, а вото такие же туто бродят, сапожнику Кузьме башку проломили! А стряпчего обокрали начисто! Вчерась пекарню распотрошили, одной муки больше десятка мешков упёрли! А ну, иди отсель!

Васька попятился, затем, развернувшись, пробурчал:

- Да ужо ушёл, не ори!

Тот отошел на расстояние. Дворник окликнул его:

- Эй, малый, через два дома, правее, перейдёшь на другу улицу, на Соборную. Как раз на тя смотреть будет вывеска желта, на ей написано «ланбард», тьфу ты, Господи, скупка по нашему!

Прижав руку к груди, Васька, ответил:

– Благодарствую!

Дворник махнул на него метлой. Васька быстрым шагом прошёл два дома, свернул на другую улицу. Огляделся, увидел ярко - жёлтую вывеску. Обрадовался, подошёл к двери, остановился у двух ступенек, весь покрылся испариной, украдкой перекрестился, шагнул через ступени, рванул дверь на себя и почти влетел в помещение. Вздрогнул от дребезга колокольчика. Со свету почти ничего не было видно, потом присмотрелся: перед ним была длинная, узкая, темноватая комната, в конце её была стойка, за ней на стене - шторка из старого вишнёвого бархата. Из - за стойки показалась странная голова: чернявая с длинными волосьями, на самой макушке - круглая белая вязаная нашлепка. Наподобие он видел в деревнях у старух: стеганый кружок ткани подкладывали под шаль, чтоб макушка не мерзла. Черноволосый привстал, съёжил плечики и сложив ладошки перед грудью в комочек, спросил с каким - то странным акцентом:

- Шо вы, сударь, двери не в те открыли? Если вам в чайную, таки, пройдите снаружи двери взад!

Васька ничего не понял, продолжал пялиться на говорящего.Тот развёл ладошки в стороны, поднял высоко плечики:

- Боже мой, вы таки глухи? Подите прочь!

Того прорвало, он заторопился, сглатывая слова:

-Меня дворник прислал... Мне это...

Чернявый, поправив кружок на голове, заулыбался, сложив свои маленькие ладошки вместе, затем развел руки в стороны:

- Шо ваш дворник имеет ко мне? Так подите к нему и скажите, шо я спрашиваю, шо он хочет?

Васька замотал головой, с глубоким выдохом выпалил:

- Эт я дворника поспрашал, кабы мне скупку или, как его... Забыл слово - больно мудрёное! Мужик - то энот, что улицу подметал, указал мне: найдёшь улицу Соборную, так на ей желта вывеска, вота я и пришёл!

Чернявый закатил глаза под лоб, опёрся руками о стойку, промямлил:

- За шо мне Бог посылает людей, которые не думают, шо у меня болит голова? Сударь, если у вас есть то, которое вам не нужно... Таки, покажите ваше добро!

Торопясь, Васька, сунул руку в карман, вытащил монисто, прошептал:

– Во!

Скупщик, ласково перебирая пальцами, словно собираясь считать деньги, поманил его к себе. Тяжелыми ногами он подошёл к низенькой стойке и протянул монисто. Чернявый двумя тонкими пальцами потянул шнур на себя. Монисто запуталось в Васькиной руке. Скупщик, склонив голову набок, скривил лицо, проговорил:

- Не делайте суеты, боже мой, вы, таки, употели уже!

Наконец монисто отцепилось от Васькиных пальцев и шмякнулось на стойку. Чернявый достал бархатную тряпицу, долго раскладывал её на столе, затем аккуратно взял монисто, положил на тряпицу. Молча смотрел на него, барабаня пальчиками по стойке. Несколько раз глубоко вздохнул, поднял на Ваську большие чёрные влажные жалостливые глаза и спросил:

– Шо вы хотите, сударь, от меня?

Тот растерялся, глухо проговорил:

– Денег!

Скупщик развёл ладошки в стороны:

- Всевышний, и ты Моня, слышишь - сударь хочет денег! И шо вы думаете, люди добрые, про того дворника, который обещает деньги разным прохожим? - снова посмотрел на него, сложив ладошки у груди.

- Я таки понял! Вы думаете, что эта безделушка вызывает мой интерес?

Стащив с себя картуз, Васька, вытер им вспотевший лоб, и снова напялил:

– Ды это ж золото?

Скупщик улыбнулся ехидно:

- А вы, таки, любезный, ювелир? Вы хотите в залог или с последущим выкупом?

Васька совсем растерялся, покраснел и затоптался на месте, крутя в руках картуз. Чернявый достал из ящичка большую стекляшку в оправе с ручкой, вздохнул, стал смотреть в неё, наставив на монисто. Иногда исподлобья поглядывал на Ваську. Тот не выдержал и спросил:

- Ну да чё, золото, али как?

Скупщик перевёл взгляд на него, пожал плечиками и развёл руки в стороны ладошками вверх:

- Если вы не знаете, шо вы мне принесли, так подите спросите там, где вы взяли! Вы пришли к Моне, тогда стойте и молчите!

Снова грюкнул ящиком, достал склянку и пипеткой начал капать из пузырька на монисто. Затем опять смотрел в стекло, потом небрежно сбросил его с тряпочки, оно жалобно брякнуло. Впился в Ваську маслом глаз:

- Шо молодой господин хочет от меня?

Долго держал паузу, затем глубоко вздохнул, встал, скрипя стулом, ушёл за занавеску, чем - то брякая. Вышел со сложенными руками за спиной, подошёл к стойке, тяжело вздохнул, положил перед Васькой потёртую ассигнацию в один рубль. Моргая чёрными глазами, засунул длинные тощие пальцы в карман жилетки, достал монету в пятьдесят копеек, положил рядом. Ваську словно обухом дали по башке: стал, как пришибленный, ничего не понимая. Скупщик сложил руки перед грудью, скривил лицо:

- Шо вы молчите? Вы торгуйтесь или подите через ряд домов. Может вы тамотко больше пондравитесь!

Васька стащил картуз с кудрей и снова спросил:

– Так это золотишко?

Чернявый тонкими блеклыми губами обиженно проговорил:

- Какой мой интерес, Моня не спрашивает, шо эта ваша мама подарила вам монисто? Мои глаза мне говорят, что это цыганская цацка. Боже мой, может ви краля, которую наряжает цыганский барон? Я здесь стою и молчу! Молчу про то, что, Боже мой, ви обворовали ту несчастную? Молодой господин продаёт, я покупаю, и шо вы думаете: я денно и ношно мечтаю иметь дело с полицией? - скупщик наклонился вперёд, спросил, поворачивая к нему своё тонкое большое ухо, - так шо ви говорите?