Полынок. Книга 2

– Пей!

Он хлебнул сладко - кислый напиток, удивленно спросил:

- Что это?

– Вино,- ответил парень, сидящий рядом.

– Пиво знаю, бражку, водку а вино нет!

Парень добавил:

- Вино здоровье и веселье дает нам, согревает, когда холодно!

Лали принесла Ваське большой кусок мяса. Тот допил вино, схватил мясо, вгрызаясь в сочную мякоть, кто - то сунул ему ломоть хлеба. Через некоторое время у него в животе стало тепло, а в голове весело. Цыгане поднимали высоко кружки с вином, на своем языке кричали, обращаясь к парню с красивыми усами и молоденькой девчушке:

- Наис туменгэ!( на здоровье)

К молодой паре подошёл цыган с чёрной бородой, он слегка прихрамывал. Затем подошёл барон, он из своего жилета достал красный бархатный кошель. Из него вытащил золотую монету на ленте и повесил девочке на шею. Потом барон обнял цыгана, что стоял рядом. К ним подбежала крупная пожилая цыганка, она протянула девчушке сверток, стоявшие рядом цыганки взяли его из рук девочки, развернули, зацокали языками. Девчушка, блестя чёрными глазами, гордо обвела всех взглядом. Две женщины увели её, через некоторое время вернулись, ведя за руку девочку в новом наряде. На ней была надета красивая пышная зелёная юбка, из под этой юбки выглядывала ещё одна - красная. Кофта тоже была новая, с мелкими цветами, с пышными рукавами и глубоким вырезом на плоской груди. Молодой парень встал, подошёл к девочке, достал из кармана узелок. Ощеряясь, нервно прокричал:

- Сумнакай ( золото)!

Нацепил блестящее украшение девочке на шею, и ещё красные сверху бусы. Развернулся в сторону женщин, крикнул:

- Дае, дыкхло ( мама, платок)!

Из толпы вышла высокая женщина в стёганной замасленной кацавейке, с шалью на бедрах. Она из – за пазухи вытащила огромную турецкую шаль, вышитую шёлком в восточных узорах, накрыла ею девочку. И слегка подтолкнула её в круг. Девчушка гордо задрала голову, растянув на плечах руками шаль, пошла по кругу, показывая подарки, под одобрительные выкрики и посвистывание. Забренчали гитары, на середину круга выскочил горбатенький старик с длинными седыми волосьями и плешью на голове. Ловко приставив к подбородку поцарапанную скрипочку, стал подыгрывать и приплясывать Цыганки захлопали в ладоши и запели, красиво пританцовывая. Ваське стало совсем пьяно, он не понимал, что они так веселятся. Поднялся, подошёл к Лали. Она перестала стучать в бубен, спросила

- Что хочешь, красивый?

Васька почесал голову, спросил:

- А чё за празник у вас?

Она показала на девчушку и парня:

– Иди выпей ещё за молодых, за их любовь!

– А что это - свадьба?

- Эээ, красивый, это не свадьба: барон выбрал невесту своему сыну Марку!

Васька ухмыльнулся:

- Вона сколько девок у вас красивых, видных, а эта больно мала, да худа, как дощечка!

Лали ответила сквозь хохот:

– К тому лету, когда свадьба будет, и у неё мясо нарастёт!

В такт песни она ритмично затрясла плечами и пошла в круг пляшущих, её юбки разноцветным узором полетели вслед за ней. К Лали подскочил цыган, кинул с головы высокую шляпу, и такие коленца выдал вокруг вокруг неё, весь трепеща! Они носились по кругу в каком - то бешеном ритме, толпа кружилась и вздыхала грудным стоном многоголосья. У Васьки мурашки поползли по спине. Его охватило какое - то неведомое ему до этого времени чувство. Он, ничего не понимая, стащил с себя поддёвку, кинул её на землю, выскочил в круг и начал плясать. Тело его стало гореть неистовым огнем неведомого танца. Он бил себя по ногам и груди, хлестал по щекам, подскакивал и с размаху падал на колени, вскакивал, крутился волчком в веренице поющих и пляшущих. Пот струился по его лицу, дыханье перехватило, он в изнеможении свалился на траву. Лежал, глубоко дыша , смотрел в тёмное бархатное небо, тело было свободным а душа наполнилась незнакомым чувством. Наплясавшись, цыгане угомонились, снова расселись возле костров, затянули тягучие песни. Слов Васька не понимал, но незнакомый язык щипал его за сердце, он начал плакать, уткнувшись в траву. Ему было стыдно за свои слёзы. Подошла Лали с кружкой чая, присела рядом, толкнула его в плечо.

– Эээ, красивый, что горе льёшь, веселись! Зачем слезы? Видишь: мы радуемся любви Марко и Донке! Счастье девке привалило, свадьбу летом гулять станем в теплых краях!

Васька спросил:

- А у тебя муж есть?

– А ты, кудрявый, жениться хочешь на мне? - захохотала, запрокидывая голову назад, обнажая красивые зубы. Затем закрыла лицо ладонями и покачала головой, - счастье моё в остроге: нашлись «добрые» люди, оговорили мужа моего, брата Донки, и ещё мужа вон той, что вино тебе подносила. Вот мы с табором и кочуем в этих местах. Но теперь барон решил увезти табор к тёплым местам: холод идёт, дети помёрзнут. Сердце моё печалится, но я не лью слёзы! Гуляй, пока сердце стучит - цыганская жизнь не сахар! Сегодня живы - радуемся, поём и пляшем!

К ним подошёл цыган с гитарой, подал Лали руку, она поднялась. Гитара в руках цыгана зазвенела обнаженным нервом. Лали глубоким бархатным голосом запела песню, наполненную любовью, тоской и страданиями. Женщина словно плыла по кругу, она то распахивала огромную шаль на себе, то заворачивалась в неё, то сбрасывала её один конец на землю, и шаль послушным темно - красным зверем ползла за ней, затем, снова в так песни, обвивала её тело! Последние слова песни цыгане подхватили все хором и прокричали, словно все были где - то в небытие. Васька сидел, очарованный её пением, и был уже не прочь остаться с ними навсегда, если бы они разрешили. Снова начались пляски в бешеном ритме, через время они угасали, следом шли песни - долгие, распевные, терзающие душу. От горячего кружки чая его разморило, он прилёг на облезлый грязный ковер возле костра. Народ понемногу угомонился, тихо собравшись кучками возле костров, переговариваясь. Он прислушивался к незнакомой речи, глядя в костёр, ловил сквозь прищур всполохи огня, незаметно уснул.

Глава 2

Владыко Христе Боже,

Йже страстьми Своими страсти моя исцеливый и язвами Своими язвы моя уврачевавый, даруй мне,

много Тебе прегрешившему,

слёзы умиления; сраствори моему телу....( Молитва о прощении грехов)

Васька проснулся от желания по нужде и холода. Кто - то ночью укрыл его старой выцветшей скатавшейся большой шалью, от которой несло шерстью и кислятиной. Народ спал вповалку, костры еле дымились, в зарослях рычали вчерашние собаки, грызя кости от барана. Он поднялся, потянулся, потёр спину, пошёл к кустам, оглядываясь. Отошёл подальше, с удовольствием обмочил листья кустарника, покрытые ржавым налётом осени, постоял, слушая тишину леса. Добрёл до реки, вода была ещё покрыта туманным одеялом, сквозь него слегка просвечивался другой берег с отвесными скалами. Присел, плеснул воды и тумана в глаза: «Хорошо»! И ещё черпая воду пригоршнями, начал лить её на свою кудлатую голову, затем посидел на корточках, подождал, пока стечёт вода с волос. Потрепал ладонями кудри, встал, оглядываясь - спать не хотелось. Серая дымка с неба ушла, краешек его начал розоветь. Васька пошёл вдоль реки. « Ох, и бравый народ цыгане: весело живут! А как же зимой? Не заночуешь в лесочке: как завьюжит да заморозит! Вот бы с ними в тёплые края! Неее... Не возьмут: их вона сколько - орава целая!» Он улыбнулся.

« Хорошо ночь одну, ну две, а так - лучше в избе на теплой печке!»

Взошло солнце и стало купать свои утренние лучи в бурлящей реке. Пошёл от берега, обходя большие валуны, войдя в небольшой ельничек, окунулся в пряный влажный запах. Пахло грибами, свиристели празднично птицы, маслухи кое - где грелись на осеннем солнце, блестя шляпками. Остановился на небольшой полянке, огляделся и вздрогнул: что - то чёрное горбатилось в зарослях. Оно поднялось... Он увидел что это старуха. В чёрном платке с красными цветами, повязанном вокруг лба концами назад. Из – под платка висели седые косматые волосы, на концах сплетённые в косы. Он застыл на месте, разглядывая её. Бабка, держа в руках коренья, начала стряхивать с них землю. Старуха тоже заметила Ваську, спросила с акцентом:

- Что маладой бродишь в такой ранний час? По нужде, аль горе ведет?

Тот пожал плечами, переспросил:

- Почему по горю?

Бабка ухмыльнулась, подошла к нему ближе, ответила:

- Молодость в ранний час любит сны досматривать! Без нужды не будет бродить. Это старость не спит: вот я корешки копаю от болестей разных.

Старуха сделала ещё несколько шагов к Ваське. На ней была чёрная юбка с множеством оборок, бумазейная кофта с рукавами, собранными на запястьях, коричневая отороченная мехом душегрея с засаленной вышивкой. Большая вишнёвая шаль была перекинута через одно плечо и связана концами на груди. Его глаза обожгло монисто в три ряда: оно алчно желтилось на её обнажённой сморщенной шее. Он чуть отступил от бабки, поставил ногу на камень, торчавший из - под земли. Старуха, склонив голову набок, снова подошла к нему, разглядывая его темнотой крупных глаз.

- Где идешь, красавчик, ни свет ни заря?

Он замялся, разглядывая бабку:

- Да я это... Туточки у цыган ночевал, вот вышёл к реке.

– Ааа, у моих гостевал! - улыбнулась старуха, впиваясь в его глаза.

– А вы что, тоже цыганка?– спросил Васька.

Она засмеялась, откидывая голову назад, обнажая два зуба на красных деснах. Седые, как пакля косы, открыли в ушах огромные полукольца сверкающих серёг.

- Что, не похожа?

Васька пожал плечами, ответил:

- Я толком и не знаю цыган: вот первый раз их увидел здесь!

- А хочешь погадаю, всё тебе, кучерявый, расскажу: что было, что будет, чем сердце успокоишь!

Он улыбнулся и собрался уйти. Цыганка длинными худыми грязными пальцами цепко схватила его руку. Перевернула её ладонью вверх, приблизила к себе, затем посмотрела Ваське в лицо. Она чёрной густотой своих зрачков резанула синеву его глаз. Он остолбенел - у него задрожала рука и перехватило дыхание. Старуха ещё раз дернула его кисть на себя, оглядела его ладонь, а затем брезгливо отбросила, как будто испугалась, прошипела:

- Ту чёрный мануш (ты черный человек)!

Глянув на свою ладонь, тот нервно хохотнул:

– Пошто испугались, нешто так худо?

Цыганка ощерила свой морщинистый рот, покачала головой, поцокала языком:

- Иди своей дорогой, не замай меня!

Отошла от него шага на два, махнула на него рукой. Васька не удержался, презрительно сплюнул:

- Те бабка на погост пора!

Старуха захохотала, монисто на тощей груди звонко брякнуло. Цыганка шагнула к нему, пристально вглядываясь в него.

– Эээ... Милай, я погоста не боюсь, я добро пожила! Вот твоя судьба - горька! Вон, смотри: полынь на полянке, высокая, серебрится, я её сбираю, болезни этой травой лечу. С виду ты на неё схож. А есть трава, в степях южных растёт, тоже полынь, только она неказистая, стелется низко по земле серая и сухая. Вот и душа твоя как этот горький и степной полынок! Родился ты в неурочный час. Первыми каплями молока от своей мертвой матери кормлен был! И от женщины проклятьем обложен - ты от беды, а она за тобой! Кровь на тебе родная, и чужой кровушки напьёшься по самое горло. Богатым станешь, с золотой чаши пить будешь! И бедность познаешь. А тюрьма по пятам за тобой будет ходить! С красоты своей счастья не поимеешь. Жадный ты и пустой, и смерть твоя будет страшной, а саван - холодный и белый!

Чем больше говорила старуха, тем больше он наливался злобой. Васька отступил от неё шага на три, закричал:

- Врёшь ты всё, ведьма старая!

Цыганка, тряся седыми паклями волос, приблизилась к нему.

- Поглянь на руки свои!

Он посмотрел и опешил: на левой ладони была кровь, а правая рука сжимала крепко нож. Испугавшись до дрожи, Васька затряс руками - видение исчезло. Цыганка продолжала посмеиваться, подступая к нему.

- Ну что, голубчик, спужался, поверил, что я цыганка?

Старуха замахала руками, прищёлкивая пальцами, перед его лицом, бормоча что - то по цыгански. На него как затмение нашло - он с силой оттолкнул старуху от себя. Та попятилась назад, запнувшись за корягу, со всего маху упала навзничь, ударившись с тупым звуком головой о большой камень, выступавший острым концом из земли. Лицо её всё ещё ощерялось покореженной улыбкой, худые пальцы стали перебирать землю. В нервном запале Васька зло сказал:

- Так тебе и надо, старая ведьма, ишь ты хрычовка!

Сам не мог оторвать взгляда от её лица. Цыганка начала странно хрипеть и мелко трястись. Улыбка скривила её тощие губы, глаза ещё больше почернели, из носа потекла тонкая струйка крови, а из сморщенного рта появилась розовая пена. Пальцы её перестали перебирать землю, и гримаса отпустила лицо старухи, она сипло выдохнула. На Ваську накатил потной волной испуг, он дрожащим голосом, чуть наклонившись вперёд, проговорил:

- Ты чё, бабка, увалилась, чё пугаешь?- страшась подойти ближе, он ногой пихнул старуху в черную юбку.- Ну что наболтала своим языком? Эко как тя накрыло! Чисто ты ведьма!

Из - под платка побежала струйка крови, стекая по серому камню, быстро образовалась кровавая лужица, которая не впитывалась в землю.

- Во, убилась!... прошептал он. Оглянулся вокруг - тихо, чуть звенят птицы и шумит река. Превозмогая страх, присел около цыганки, дотронулся до её сухой кожи на пальцах, позвал:

– Эй, бабка!

Та лежала, не меняя выражения лица. Васька опустился на колени рядом с ней и, взяв за худые плечи, затормошил, приподнял её - голова старухи запрокинулась, по шеё полилась густо кровь. Он испуганно отпустил плечи цыганки, та противно шмякнулась о камень. Подскочил и окинул взглядом руки: не в крови ли. Затоптался на месте, затем, спотыкаясь, побеждал, остановился. «В какую сторону бежать?» Закружился, как перепуганная овца, на одном месте. Ноги сомлели, сердце застучало мелкими ударами, перехватило дыхание. Побежал назад, наткнулся на старуху, остановился возле неё, вздрогнул. Солнце, появившееся из - за тучки, заиграло лучом на монисте, словно перебирая его. Отвернувшись от бабки, он тяжёлыми ногами словно крадучись, прошёл несколько шагов. Его словно кто - то толкнул в спину - он остановился, поглядел на старуху. Вернулся к мертвой цыганке, присел, стараясь не смотреть на её лицо. Дернул монисто, старуха подвинулась к нему ближе, он ещё раз дернул, затем потянул на себя: толстый крученый шнурок не поддавался. Трясущимися руками Васька прокрутил монисто вокруг хлипкой шеи цыганки, нашёл узел, начал его развязывать, пробормотал:

- Ах ты, ведьма! Не отдаёшь!

Потянул монисто двумя руками, пытаясь разорвать шнурок, но он даже не поддался . Тогда он потянул монисто через голову старухи, сдернув вместе с ним с её головы платок, который зацепился за золотые подвески. Поднялся, глянул на лицо старухи: один глаз её открылся, широко смотря на него, а беззубый рот оскалился. Васька вздрогнул и попятился назад, зацепившись за корень дерева, упал, стал отползать, не отрывая взгляда от цыганки, прошептал:

- Господи, прости меня! Не убивал я её!

В руке звякнуло монисто, он очнулся, корячась, встал, на ходу отцепляя кисти платка, которые запутались на шнурке. Бессильными ногами кинулся бежать, ветки ельника царапали и кололи его лицо, а он бежал и бежал, широко открыв рот, хватал воздух. Пот заливал глаза, начало колоть в подреберье. Выбившись из сил, опустился на колени, затем свалился на спину, долго лежал, хрипя пересохшим горлом, рассматривая сквозь деревья небо. Немного остыл, пот перестал заливать глаза, поднял руку с намотанным шнурком - он был в крови, начал разглядывать монисто. « Золотое, что ли?» На толстом красном шнуре посерёдке была прикреплена пластинка - ромб с выбитыми ней знаками. С одной и другой сторон небольшие квадраты золотистого металла. Ниже был ряд серебристых круглых монеток. И ещё ряд из крупных золотых монеток. Васька опустил руку с монистом, тяжело вздохнул: «Эх... Кабы не спымали! А вдруг это не золото? Ну, а если золото? Тогда подфартило: можно и деньжат выручить за него! Эх… Надобно было и с ушей сдернуть!»,- но вспомнил лицо старухи, зажмурился и вздрогнул. - Чё сижу? Надо бежать...Не ровен час, догонят, ведь убьют!»

Встал, распутал с руки влажный шнурок: на ней отпечаталась полоска крови. Пошёл вниз по небольшому склону, увидел бочажок с водой, наклонился, помыл руки от крови, поплюхал в воде монисто, стряхнул его и сунул в карман поддёвки. И побежал, примеряясь, чтоб солнце светило в спину. Долго не смог бежать - пошёл быстрыми крупными шагами. Увидел родник, опустился возле него на колени, присосался к воде, пил долго, отдуваясь, поплескал на лицо, обтёрся краем рубахи. Аккуратно, словно боясь, достал из кармана монисто, подумал: « Нужно спрятать надёжней!» Снял сапог, смотал льняную портяну, заново намотал её до щиколотки, затем вокруг накрутил монисто, обулся, потоптал, прислушиваясь, не брякает ли. Огляделся вокруг, вслух проговорил: « Не заплутать бы!»

Быстрым шагом, переходя на бег, одолел ещё версты три, набрел на дорогу с кучками навоза, укатанную телегами, вздохнул радостно: « Не заплутал»!

Вскоре показались тёмные срубы изб, насчитал больше десятка, было тихо, даже собаки не сбрехали, постоял, вглядываясь во все стороны. Кажись, вдалеке река блеснула, свернул от изб. Сквозь мелколесье стал спускаться по небольшому овражку. Где - то сбоку послышалось топанье и сопенье, щелканье кнута. По проторенной дорожке от реки поднималось небольшое стадо. Мальчишка с коростой на стриженой голове и больными глазами хриплым голосом заорал:

- А ну, пшла! Куды тя несёт? Чтоб тя волки сожрали! Зорька, шалая! Увидел Ваську, остановился с раскрытым ртом, затем опомнился, ловко стеганул воздух кнутом:

- А ну, марш домой, холера вас забери!

От коров пахло молоком и ещё чем - то домашним. Васька ощутил голод. «Хоть бы кусок хлебушка! – но потом стал сам себя мысленно уговаривать, - вот поешь, а потом в сон потянет, а надо идти. Не ровен час - поймают, ведь неизвестно, в какую сторону иду». Подошёл к берегу шумливой на перекатах реки. Солнце уже опустилось низко, скользя лучами по бурным потокам. Скалистый берег той стороны был окрашен красным закатом «Что за река? По этой ли плыли?.. Или эт совсем другая?»

Двинулся по тропке вдоль берега, слышно было какое - то перестукивание. Перед ним раскинулась небольшая заводь с мостками, он вздрогнул от неожиданности. На мостках были две молодухи в красных платках. Высокая и худая одета была в домотканую юбку и темную широкую кофту на кокетке, с подвернутыми рукавами, другая - в сером льняном сарафане, под ним кофта из красного кумача. Колотили валиками бельё, громко хохоча. Одна из них, повернувшись к корзине с бельём, увидела Ваську. Дернула другую женщину за юбку, прикрыла свои белые округлые колени. Встала, приложив ладошку ко лбу, проговорила:

– Катерина, поглянь, эт кто? Не нашенский мужичок! Откель вы, куды?

Тот, подойдя ближе, замялся, немного склонив голову:

- Бог вам в помощь, хозяюшки!

– Спасибочки, мил человек, на добром слове!

Немного осмелев, Васька беззаботным голосом спросил баб:

- Не подскажете дорогу на Екатеринбург?

Вторая женщина поднялась с колен, не переставая выкручивать бельё, веселым голосом произнесла:

- Поглянь, Дарьюшка, потерял, чем ширял!

Женщины захохотали, хлопая себя по бедрам. Просмеявшись, одна из них спросила:

- Как же собрался в путь - дорожку, а идёшь куда - не ведаешь?

Васька прикинулся простачком, улыбаясь, ответил:

- Да я, окромя своей деревни, и нигде не бывал, вота и заплутал!

Бабы переглянулись, высокая произнесла:

- Да вона, за Исетью, чуток правее и город, прямо поди вдоль реки, ну, верст пять али поболе. Мост будет огромной, вота через него все идут: и обозы, и почтовые. Тока нам мост ни к чему: наши, ежели кому надобность, так на лодке через реку, а там и рукой подать!

Сняв картуз, Васька, взлохматил волосы:

- Да я - то без обоза , навроде, мне мост ни к чему!

Молодухи снова стали хохотать, оглушая реку.

– Поглянь, Дарьюшка, и обоза у него нет! А мы - то и не приметили! Дарья, растирая поясницу и оправляя запону на себе, усмехнулась:

- Ды тоды скидовай порты и плыви!

Бабы заржали, он тоже засмеялся:

- Не, вода холодная!

Та, что была помоложе, в красной кофте с оборками, обтёрла концом платка с лица капли воды:

- А пошто те в город? Али мамка наказывала с чужими бабами не сговаривать? Снова захохотали, эхо метнулось на тот берег, ударившись о скалы, вернулось к ним, дразнясь.

- Ох!- та, что постарше, погрозила пальцем,- вишь, как завлекат кулёмка речна: подхохатыват, зовёт молодца к себе!

Молодуха изобразила его, кривляясь:

- В Екатеринбург надо мне, бабы! Ой, уморил! - смешливо подбоченилась, - кому ты нужон тамочки?

Васька быстро ответил:

- Сестра там по матушке, погорельцы мы!

Бабы заохали:

- А мы глядим: это куды его несёт - в руках ни поклажи, и котомки нет. Уж тя никто не перевезёт за здорово живешь! Ежели кто с оказией, да навроде не слыхали.

Катерина задумалась.

- Мил человек, ты посиди на берёжку: вроде, батюшка, свёкор мой Трофимыч, скоро должен сети проверять, и вона лодка его. Вёсел не держит на ней, домой уносит!

Он кивнул головой, присел на брёвнышки. Бабы дополоскали бельё, подцепили корзины коромыслами, натужно подняв их, пошли, согнувшись под тяжестью. Он лёг на мостки, с удовольствием вытянув ноги. Начал ворошить свою душу, перебирая всё случившееся за эти дни. Казалось ему, что не дни прошли, а годы проскочили, и как будто он - тридцатилетний мужик, а не парень молодой. « Эх, домой бы возвернуться, хорошо жил, сытно! И как так меня угораздило отца искалечить?» Сердце сжало словно каменной рукой, тяжело вздохнул, проглатывая тяжесть печали и тревоги. «Нет... Уж возвращаться нельзя... Убивец отца - это каторга! Слыхивал от стариков про каторгу, на ней хуже смерти!»

Солнце совсем скрылось, за тёмными облаками. С реки начал дуть холодный ветер, он взлетал в небо, раскидывая лохмотья черных туч. Васька встал, оглядывая реку - она потемнела и начала бурлить, зло плюя воду на берег. Порыв ветра кинул несколько прохладных капель ему в лицо, словно предупреждая, и тут же, как из ведра, опрокинулся на него ледяной дождь. Он кинулся в заросли, ища глазами дерево побольше, встал под жидкую осеннюю листву, тяжело вздохнув. Простоял с полчаса под хлипкими ветвями. Дождь не унимался, полоскал своё длинное тело в реке. Вода стеной кидалась из речки, словно угрожая. Дерево с редкими листьями не спасало, вода начала лить за шиворот, вызывая озноб. За стеной ливня увидел фигуру, закутанную в огромную шаль, услышал:

- Эй ты, где там?!

Махнув рукой из - под дерева, Васька крикнул:

- Я здеся!

- Айдате в избу, это надолго теперь, чо ждать, дело к ночи, дождь заладил, небось до утречка!

Васька выскочил из - под дерева, побежал к женщине. Вместе дошли до небольших ворот, баба толкнула невидимую в них дверь, вошли во двор. Она оглянулась: « Ну, шевелись, пойдём в избу!» Он следом нырнул за ней в тёмные сенцы. Вошли в избу, там топилась огромная печь, освещая пространство тёплым розовым светом. В зыбке, подвешенной к матице, монотонно завывал младенец. За длинным скоблённым чистым столом сидело штук пять ребятишек разного возраста. Дружно черпали из небольших чашек забелённую молоком кашу. Он присел на гостевой лавке возле порога, улыбнулся детишкам, они перестали хлебать, выставились на него. На лавке напротив него, вытянувшись во весь рост с босыми чёрными пятками, спал, громко храпя, бородатый мужик. В красном углу ещё кто - то сидел. Из - за печного угла вышла старуха в тёмном сарафане, под ним виднелась рубаха небеленого льна с закатанными рукавами. В руках она держала конец собранного фартука, в котором что - то лежало. Она хмуро оглядела Ваську. Тот встал, склонив голову, сказал:

- Доброго здоровьечка вам!

- И тебе не хворать! - ответила старуха и прошла к двери, позвала его, – айда!