Полынок. Книга 2

Лизавета, прихлёбывая чай, утёрла лицо от пота утиральником, смеясь ответила:

- Ну хорош, хорош!

Васька разморенный едой, посмеивался вместе с женщинами, а про себя отметил: «Та, что постарше, вся в теле, здоровьем так и пышет, а уж сестрица - худосочна, и лицо не глянется, видно, что молодая ещё. Когда же расспрашивать у меня начнут: кто я, и откуда, и что им говорить?» Оглядел Лизавету: «Это, вот, не она ли меня очкурила? А кто же ещё до неё мне башку расшиб? Неужто еврей из ломбарда подослал убивца? Ну, покель буду молчать, пусть вина будет на этой бабе, прикинусь простачком!»

- Василий, - окликнула его Наташа, - а сколь тебе годочков?

Васька, прихлебывая чай в прикуску с вареньем, ответил:

- Да шестнадцать сполнилось.

Наталья вскинула тощие брови, покачала головой:

- Молоденький ишо, а на вид можно и поболее дать!

- Мне завсегда больше годов давали, - ответил Васька, глупо улыбаясь, и спросил, - а вы - то одни живёте? Что ли, мужиков нет у вас?

Наталья поправила бант в косе, пощупала в ухе серёжку, посмотрела на сестру, с вызовом ответила:

– Сестрица моя уж побыла женой мужниной. Только быстро его Господь прибрал: простыл, покашлял с месяц и помер, сердешный. Деток Бог ей не дал. - обернувшись к Лизавете, с укором пробурчала, - вот сватал тя опосля Федор вдовец, не пошла за него!

Лиза перекрестилась:

– Бог с тобой! За вдовца да с тремя детями - спаси и сохрани!

Наташа повернулась к Ваське, выпрямила спину и горделиво произнесла:

- Так я ишо молодуха: двадцать годочков всего, хотя уж подруженьки записали в перестарки. Вот останусь вековухой! - резко поднялась, пошла к зеркалу, стала себя разглядывать. – У Лизаветы, вона, хоть волосья всю красу держат. А у меня бровки - днём с огнём не сыщешь, глазки махонькие, и цвет никакой, нос уточкой, с лица бледная - ни за что румянца не бывает! А ты, Вася, ровно барчук: вот одень на тя одежу, как приказчики ходят, али ещё как получше, так за благородного сойдёшь! Красавчик, хорош, прям точно барин, вона, руки у тя не уработанные, и сам - то, видно, жизнью не замордован!

Лизавета хлопнула ладонью по столу:

– Ну, это всё пустой разговор - быват и с лица красивый человек, а душа чёрная! А у тебя, любимая сестрица, душа нежная и красивая! Не печалься, Наташа, твоё щастье не за горами! Раз все сыты, чайку напились - пора и делом заняться!

Васька жадно посмотрел на стол: съел бы ещё, но уже всю утробу расперло, дыхнуть нечем. Сёстры обернулись к образам, начали креститься, Наташа тихо проговорила:

- Господи, благодарствуем тя за хлеб и соль!

Он тоже торопливо поднялся, повернулся к иконам, положил на себя крест. Лизавета пристально посмотрела на Ваську:

- Ты много не броди, отлежись, дохтор обещался зайти, когда чуток освободится. Придёшь в себя - обговорим сурьезно: кто ты, да откуда. Раз уж я тебя чуть убила - вина на мне! Но особливо нянькать не станем: ежели доктор скажет, что всё обошлось, то вон Бог, а вон порог!

Васька кивнул головой в знак согласия. Прошло два дня, он спал сколько хотел, Наталья почти всё время была дома, кормила его. Лизавета приходила к обеду, из разговоров он понял, что у них с сестрой прачечная. Вечерами в полудрёме слушал их разговоры: кому не понравилось как стирано, да как глажено. Кому кружево порвали, да потерялись простыни из гостиницы, не иначе вор завелся. Вот надо догляд сделать за двумя бабами, что пришли из прачечной Турыгиных. А хозяин прачечной, которая возле храма Николая Угодника, Овсей Данилыч, грозился паровую прачечную себе прикупить. Наташа всплескивала руками: « Ишь ты, парова! Это что же за штука?»

Лизавета пожимала плечами: « Энто я никак в толк не возьму: ежели она и парит, и стират сама, вота, мы с тобой по миру тогда пойдём, сестрица! Помилуй нас, Боже!»

Вскорости к вечеру забежал доктор, осмотрел у Васьки рану на голове:

– Нутес, молодой человек, что тут у нас? - поправил галстук на себе. Размотал тряпицу с головы Васьки. Осмотрел рану, потёр кисти своих рук, - удивительно: какой вы крепкий, братец! Ну, вот денька три - и швы сниму: рана сухая, что значит молодость!

Сёстры его пригласили к вечернему чаю, но доктор схватил саквояж и убежал, одеваясь на ходу.

Наступило воскресенье, сёстры рано ушли к заутренней службе, вернулись, шурша дешёвыми шёлковыми платьями, уселись чаёвничать.

- Ну вот, ужо какой год ходим на службу пресвятой Богородице, а девок ещё больше стало, одна другой краше, - ворчала Наталья. - Видела, сестрица, Беляковых девок: а уж нарядились - все в шелках. Очень справные да глазастые, в отца удались, матерь ихняя - как рыба снулая! Вота святая Параскева уж и не знает, кого покрыть свадебным покрывалом, когда девок полный храм - ей уж не до меня!

Лизавета, разопрев от горячего чая, помахала на себя платочком:

– Что ты, голубушка моя, разворчалась, как бабка старая! И твой черёд придёт: баба кается - девка замуж собирается! Замуж - то не напасть, а лишь бы за мужем не пропасть! Что толку от мово замужества: словно сон это был! Пойдём, сестрица, платья поскидаем, душно в них.

Вернулись в комнату в тёмных юбках и дешёвых пёстрых ситцевых юбках и кофтах с баской. Лизавета пригладила руками корону из волос, обратилась к Ваське:

– Ну, давай, всё, как есть, на духу сказывай про себя без утайки! Мы, конешно, женщины добрые, но наша доброта не на пользу тебе. Пора, дружочек, и честь знать: мы тя приютили, вона, дохтура позвали, всё честь по чести. Жить ты с нами не можешь, давай, обскажи: где твои отец и мать. Мы пошлём до них человека, что де, мол, сын ваш жив и здоров!

Наталья вставила:

- Скоро уж захолодает, а ты гол как сокол! Вона на тебе рубаха старая и порты все выношенные.

Васька залился румянцем, думая, с чего начать. Лизавета вздохнула и продолжила:

- Ты, Василий, подумай о материнском сердце, хушь и не ребёнок ты ужо. Почитай, взрослый мужик, об эту пору ещё годок, и семьёй может обзаведёшься! У матушки, небось, вся душа изболелась: где её сынок пропал?

Ваську как прорвало: дрожа всем телом, начал рассказывать почти всё без утайки, что помнил с малых лет, только в конце соврал про отца, сказал, что он помер, а мачеха выгнала его голым и босым. Дом - то её, а родни у него нет, вот и пошёл он, куда глаза глядят. Хотел работу в Екатеринбурге найти. Про цыганку, монисто и скупщика не стал рассказывать, утаил. Лизавета то хмурила брови, то качала головой, приговаривала:

– Ох, горюнюшко ты!

Наталья беспрерывно лила слезы и терла нос платочком. Наконец сёстры успокоились. Лизавета поднялась, стала ходить по комнате, шурша юбкой:

- Дом твой далече, ну и там ты не нужон! А можа ты и сказочку жалостливую про себя придумал. И как докажешь, что ты - Василий Платонович Гущин, хто тебе поверит без пачпорта? Хоть семь пядей ты во лбу! Ну, грамоте обучен, читаешь, пишешь. Отец твой, видимо, хороший человек был, царствие ему небесно! Гляжу на тя и сумление у меня: кабыть ты на шалтай – болтая схож!

Наташа сощурила глаза, недовольным голосом высказалась:

- Да глянь, сестрица, на его руки: они у него чистенькие, не мозолистые!

Лизавета махнула на неё рукой:

– Что ты привязалась к рукам! Я вот выставлю его сейчас за двери - ну, куды пойдет, до первого околотошного?

Васька разозлился и почти выкрикнул:

– Я - то и на лесопилке работал, и на деревне! Чё ж я, по вашему, лежал на печи да булки ел? Вота, работу найду, расплачусь за вашу заботу!

– Ага! Поди-ка, поработай, - воскликнула Лизавета,- ноги босы, рубаха и штаны - вся твоя одёжа! Наташка, почём сапоги на базаре?

Та пожала плечами. Лизавета усмехнулась:

- Ды и откудова те знать про сапоги. Я вот что думаю: за нашу заботу и приют отблагодаришь нас - а хоть бы на нашей прачешной отработаешь! Чуток на ноги встанешь, а там - вольному воля, должон бумагу себе выправить да комнату снять. Может, жизнь и наладишь, если разум имеешь. Уж народ спрашивает: кто это у нас гостюет, ну я сказала, что родня из деревни, да приболел немного. Ты мотри, не брякни что лишнее.

Он покачал головой утвердительно в знак согласия. Наташа тихонько спросила у сестры:

- Лизаветушка, от братца пиджачну пару может примерим Васе?

Лиза гневно посмотрела на неё:

- А ежели Егорша возвернется?

Опустив голову, Наташа прошептала:

– Где уж там, четыре годочка ушло, уж пятый скоро!

Вытащив из - за рукава кофты платочек, Лизавета потёрла глаза и нос, ответила плачущим голосом:

- Да уж, видно, никогда не вернётся, и косточки сгнили давно, папаша на опознание ездил - не признал он Егора. Вот и думай, где он? Жив, али мертв, и могилки нет где поплакать.

Наталья обернулась к Ваське:

– Братушка наш, Егорушка, решил в Петербург поехать в учебное заведение поступать. Ну ды и остались его мечты при нём: не доехал он. Пропал, сердешный: полгода ни слуху, ни духу, а опосля папашу нашего на опознание вызвали. Пачпорта при братушке не было, деньги забрали и головушку размозжили. Так - то батюшка, на вроде, и не признал, тока одёжа схожа. Папаша домой вернулся, от переживаний его в ночь удар хватил, две недельки полежал и помер!

Сёстры начали креститься, Васька тоже положил на себя крест. Наталья с Лизаветой пошли в чулан, где стоял сундук с вещами покойного брата и отца, долго чем брякали и ворчали. Из чулана вышла Лизавета, отряхивая фартук:

- Ужот - ко надоть прибраться, пылищи там!

Бросила с грохотом перед Васькой на пол скукоженные сапоги из толстой кожи.

– Ну - ко, намой, обсуши, да, вона, в сенях банка с дегтём - намажь поболее, они и отмякнут. Чем ни обутка по осени – матушке? Ишо и подошва крепкая, а ну, напяль!

Васька наклонился, поднял сапог, подумал: «Да уж ношены - переношены». Приложил подошвой к ступне.

– Ды чё их обувать, они сколь задубели, вот сейчас нашоркаю, тоды примеряю!

Он встал, наклонился, взял сапоги, вышел во двор. В небольшие воротца застучали, и мужской голос зычно крикнул:

- Эй, девки, спите, что ль?

Наталья с корзинкой в руках вышедшая во двор, бросила её и кинулась к воротам, распахнула их. За ними в картузе набекрень стоял бородатый мужик небольшого роста с округлым пузом, держа под уздцы каурую лошадёнку. Она кинулась ему на шею, завопила:

- Ой, дядюшка, мы и не ждали!

Тот, целуя её в щеки, проворчал:

- А кабы ждали, так бы пирогами за версту пахло!

Ввёл во двор коника, запряжённого в лёгкую тарантайку. Подтолкнул в спину Наташу:

– Ну - ко, девка, подай воды Соколику: пить хочет, видимо, всю дорогу ржал, злой ныне, всё наровит укусить да ослобониться от упряжки, - замахнулся на коня кнутовищем. - Ох, лешак, продам я тя! Вот те крест продам! Морда монгольская: тарантайку не любит, всё овёс бы жрал, да на кобылок прыгал!

Из дома на разговор вышла Лизавета, всплеснула руками:

– А батюшки, светы мои! А я шоркаюсь в чуланчике, решили с сестрицей приборку сделать, - подошла к дядюшке, расцеловала его.

- Ой, погодь, кафтан стяну - весь упарился!

Под длиннополым кафтаном был синий жилет, сбоку пуза - золотая цепочка посверкивала на солнце. Рубаха небеленого льна, расшитая узором по вороту и рукавам. Чёрные штаны тонкой шерсти, заправленные в сапоги. Мужик стащил со своей башки картуз, начал засаленным платком вытирать лоб и толстую шею. Пошёл к лавке, кряхтя уселся, увидел Ваську:

- Лизонька, чейный парнишка? Никак по роже не признаю!

Наташа схватила корзину, пошла в конец сада. Лизавета закраснелась, как девка, спутано начала объяснять, при этом подхватила сапоги с земли, кинула в сторону:

- Это же Васенька, Пелагеи сын. Прислали с Кукшинки, работу ищет, совсем обнищали. Что ему там сидеть? Поди, одиннадцать душ, все хлебушка хотят!

Мужик пригладил заросли бороды, хмуро глянул на Ваську:

– Не признал, думал - чужак, ну, схож обличьем на Кузьму: такой же чернявый да патлатый. Родня середи дня: Пелагея, как кошка, наплодила почти две дюжины робятишек, вот, слыхал, двенадцатого принесёт - мужик в могиле, а она пузата. И смех, и грех!

Лизавета отмахнулась, недовольно произнесла:

- Ой, дядя, нам то что за дело! Дык, она запузатилась коды Кузьма ещё в здравии был, кабы она хотела ослобониться от пуза. Кому густо, а кому и пусто: я вот не прижила дитя!

Обернулась к Ваське, округлила глаза, приложила палец к губам:

- Ты поди, Вася, принеси самоварчик да запали его, уж поди охолонул.

Дядька, развалившись на лавке, похлопал себя по животу:

- Не горюй, племяшка, ты, вона, красавишна, хоть с какого боку глянь! Я тута, надысь, с купчиком Рыбиным Прокопом Ивановичем разговорился: так у него Стёпка не женат!

- Ну, что ты, дядя! Кому я нужна вдовая: без двух годочков тридцатник на пятки наступает! А кто же его, Стёпку, не знает: его за глаза кличут бобыль сухолядый!

Дядька крякнул, поиграл цепочкой, вытащил золотые часы, открыл крышку, послушал треньканье музыки, захлопнул их сердито.

- Ты, Лизавета, переборчива... Ну, рука у него с детства не рабочая! Лечили - да толку нет! Прокоп его повозил и по бабкам, и загранишным лекарям. Ды что рука, лишь бы голова работала, да и в штанах не усохло!

Лизавета поправила косынку на голове, смущённо махнула рукой на дядю.

– Ой! Ну вы как скажете, не срамите меня! Вона, Натальюшка в девках засиделась - эт ей надо про штаны думать!

Дядька довольный заржал, откинувшись на скамью, крикнул.

– Натальюшка, племяшка, а поднеси - ко мне смородишной настоички! Уж больно духовитая она у вас. Моя Маша всё больше мастерица по клюковке, да рябиновка у неё хороша!

Пришла Наташа с довольным лицом, неся на маленьком разносе графинчик с наливкой и рюмкой на высокой ножке:

- А у меня уж печка вовсю жарит, парит, щи кипят - вы уж, дядюшка, отобедайте!

Мужик, давясь слюной, причмокивая, налил рюмку, глянул на просвет, широко открыл рот, влил настойку в себя, сидел, закатив глаза, наконец, крякая, проглотил её. И тут же наполнил ещё одну рюмку и также, причмокивая, выпил, постанывая. Пригладил усы и бороду, весело сказал:

- Бог любит троицу!

Ещё налил аж через край наливки, кинул её в свою зубастую пасть, словно хотел и рюмку проглотить. Затем чмокнул перевёрнутую рюмку в ножку, поставил её на стол, похлопал себя по груди ладонями:

- Эх, прямо, таки, бальзам! А щец бы я похлебал, да под рюмочку беленькой!

Васька глядел на мужика, открыв рот. Лизавета толкнула его легонько в спину:

– Ну, что замер, забыл про самовар, водицы свежей почерпни!

Тот сбегал в дом принёс самовар, поставил возле колодца, опустил ведро в тёмное прохладное нутро, круча ворот со скрипом, достал его, налил в самовар воды и понёс его разжигать. Дядя спросил Лизавету, тяжело ворочая грузной шеей:

- Племяшка, а сруб - то у колодца обветшал! Надо бы справить новый! Так и бродит к вам за водой весь околоток?

– Да что вы, дядюшка: на том краю два колодца почистили, а Мухины с Щегловыми себе выкопали. Мы - то на взгорушке, у нас чистая вода, а у них, навроде, мутная, так они в низине живут. Но опять же, к реке они поближе, а на праздник иногда заходят за водой, чтоб самоварчик поставить: сказывали, из нашей чай вкуснее.

Наталья вышла на крыльцо:

- Дядюшка, пойдёмте в дом, отобедаем!

Тот грузно поднялся , похлопывая пальцами по пузу.

– Поди, Наташа, в тарантайке корзинку возьми.

Дядька с племянницей ушли в избу. К Ваське подскочила Лизавета, тихо зашептала:

– Запоминай: ты - сын Пелагеи и Кузьмы, живёте в деревеньке Кукшинке, вёрст десять отсюда. Матерь твоя чижолая, двенадцатым дитем, ты - старший. Отец твой помер в начале лета. Не откачали: в перву баню пошёл, ну, надышался угару. Да не боись, он шибко спрашивать не станет. Не любит он их семейство: что - то смолоду не поделили, дядюшка наш злопамятный!

Самовар закипел, плюясь кипятком, Васька снял с него трубу, натянув на ладони рукава рубахи, поднял его и потащил в дом. Дядька сидел за столом, держа на коленях корзинку:

- Это вам, девки, подарочки на Покрова! - достал из неё небольшой горшочек, завязанный вокруг горла тряпицей. - Это - медок, Епифан передал, а энто - масличко конопляное свежее, пахучее, тока надавили! - ощеряясь толстыми красными щеками, причмокивая, тряся бородой, подал жестяную коробочку с красными драконами, – ну - ко, племяшки, гляньте! Како баловство я вам прикупил!

Наталья всплеснула руками, взяла банку:

- Ой, точно баловство, сколь нарядна!

Открыла её, поставила на стол, развернула золоченую бумагу, достала мешочек, развязала тесемки, поднесла к лицу, вдохнула:

– Ууу, сколь запашист и ароматный! Лизонька, поглянь, каким чайком дядюшка нас одарил!

Сестра подошла, покрутила банку:

- Я, надысь, видала такие в лавке у китайца, спросила почём - совсем ошалел: больно дорого! Эт за банку ему уплоти, а ужот - ко в ней - то и полфунта нет, а берёт он за неё почитай два с полтиной!

Дядька, довольный, потёр ладони, зачмокал, пригладил бороду, чванливо проговорил:

– Ды брал в лавке! На церковной площади, как его - Гуожи, у него самово, язык поломашь покуда скажешь. Говорит, самый лучший, Кяхтинский, можа обманул, рожа китайская!

- Да что вы, дяденька, мы на Рожество брали у него! Конечно россыпью, и то дороговато, но знатный был чаёк: а по шести раз заваривали один - то чайничек!

Дядька, развалившись на стуле, похлопал себя по груди:

– Ну - кось, завари тоды чайку!

Наташа взяла со стола коробочку, вложила в неё мешочек с чаем.

- Нет уж, дядюшка! Это на праздничек приберегу!

Лизавета пошарила в сборках юбки, достала небольшие ключики, открыла буфет, взяла у сестры банку и поставила, любуясь, на полку, с шумом закрыла дверцы буфета на ключ. Дядька расхохотался:

- Вот и напился чаёв, сразу под замок!

Наташа стала собирать на стол: принесла пузатенький графинчик коричневатой кедровки, прошлогодних груздей плошку с крупно резаным луком, две большие чашки горячих щей и две чашки поменьше. Сели обедать, дядька обливаясь потом, громко хлебал щи, хрустел грибами и луком, периодически заливал в бородатый зубастый рот рюмку кедровки. Наелся до отрыжки, встал, низко кланяясь иконам, покрестился размашисто:

- Ну, племяшки, спасибочки за хлеб и соль! Давайте, провожайте - хоть бы до тёмну добраться!

Вышли во дворик, дядька быстро запряг норовистого коника, расцеловался с племянницами, прыгнул в тарантайку, поманил к себе Ваську. Тот подошёл, мужик схватил его за рубаху, притянул к себе. Брызгая слюной и дыша в лицо Ваське луком, прошипел:

- Ох, не ндравишься ты мне! Мотри, узнаю про како баловство - голову отшибу! - оттолкнул его от себя, ощерился. - Ну, давайте, девки, открывайте ворота!

Выкатился из дворика, сёстры пустили слезу, махая ему вслед. Лизавета похлопала Ваську ладонью по спине:

- Не забижайся на него - он нам заместо отца, помогает всегда: вот когда батюшка наш помер, так и пришлось нам скобяную лавку закрыть. Мы ничего в этом деле не разумеем, а вот дядюшка так хорошо лавку продал, а нам помог купить прачешную. Конечно, тяжело нам без братца и отца нашего. Ну, вот дядюшка помог нам не потерять то, что наш папаша наживал. По миру пойти не долго… Вона, сколь бедного люду бродит по земле. На фабрике и на заводах сильно не разживёшься!

Со двора наискосок выскочила растрёпанная баба в разодранном сарафане, она закричала:

– Убивают! Спасите, люди добрые!

Вслед за ней выскочил мужик с поленом, увидал соседок, остановился, качаясь, высморкался:

- Нижайшее вам, Лизавета Матвеевна, и вам, Натальюшка – красавишна!

Лиза хлопнула себя по бокам, с возмущением громко ответила:

- И вам, Федор Григорьевич, здравствовать! Вы пошто Анну гоняете? Стыдобушка!

Мужик поворочал головой, ладонями похлопал себя по ушам:

- Ды, что - то стукнуло мне в башку! - развернулся в сторону двора, крикнул, - кум! Поди домой, шабаш на сёдни, хватит гулеванить!

Сложив ладони ковшиком возле рта, оглушая улицу, заорал:

. - Аннушка! Поди домой! Не трону тя, ей Богу!

Начал креститься, встал на колени, тыкаясь башкой в землю, собирая волосами мусор. Лизавета с укоризной покачала головой, махнула соседу рукой:

– Подите в дом, Федор Григорьевич, не позорьтеся, она сейчас придёт! – затем обратилась к своим, – давайте - ка не станем глазеть: чужая семья – потёмки!

Наталья шумно закрыла ворота своего двора:

– Айдате чай пить, а то самовар стынет, дяденька не любитель чаёв - он больше рюмочку уважает!

Утром Лизавета растолкала Ваську:

- Вставай, вставай, поспешаем мы - роботы полно!

Спал он теперь в кухоньке на широкой лавке, хотя в доме кроме той комнаты, в которой он отлёживался, было ещё пять других. Встал, растягивая бока: отлежал на тощем тюфяке. У сестёр лица хмурные - видимо, кончилась его праздная жизнь! Тут же в кухоньке быстро похлебали чайку, ему подали кусок вчерашней булки и чашку горячей пшеничной каши. В узелок положили хлеб, два яйца, солёный огурец. Лиза с грохотом кинула на пол сапоги, проговорила:

– Поди, отмякли! Я тебе опосля, к обеду, сбитня горяченького занесу.

Тот натянул их, пошевелил пальцами:

- Чуток большеваты!

- Ну, с большого не выпадешь! Вота ишо теплушка братова, ну, а уж голова без убора будет!

Васька напялил старый короткий полукафтан из поскони. Наташа, стоя на пороге, уже брякала ключами, вышли во двор. Стылый ветер кружил жёлтые листья, встающее солнце слегка краснило край неба. Лизавета приоткрыла небольшую калитку в конце двора, позвала:

- Полкан, поди сюды!

Огромный кобель, грязно - серого окраса, вышел, раскрывая пасть, кинулся к Ваське. Упираясь лапами в землю и приседая, хриплым басом облаял его сапоги.

- О, откуда кобель? – спросил тот.

Наталья отмахнулась:

- Поди вон, Полкан! Соседский, по очереди сторожит - толку от него: спит, проклятущий, денно и ношно!

Кобель ловко прыгнул на скамью, улёгся, положив голову на лапы.

- Во, поглянь - каков сторож! Ну, айдате уже!

По проулку вышли на большую шумную улицу. Здесь сновали извозчики, гружёные телеги, бойкие разносчики с лотками, мальчишки - подростки, обмотанные вязанками баранок, орущие:

- А вота сбитень! Вот горячий, всяк его кушает: и воин, и подячий, лакей и скороход, и весь честной народ!

Старый татарин на тощей кобыле визгливым голосом причитал:

- Эйй, народ! Пакупаю старые тряпки... Разнай шарум - барум, шторфики, полушторфики!

Угольщики, все чёрные от пыли, с огромными корзинами за плечами покрикивали:

- А кому уголёк, самой отборной!

Васька крутил головой во всё стороны, оглядывая особливо стайки фабричных девчат в разноцветье полушалков. У длинного серого здания, к которому они подошли, были распахнуты окна, из них валил пар, и доносилась заунывная песня:

- Вспоми, вспомни, мой любезной,

Как мы с тобою, мой любезной, погуливали...

Здоровенная баба в клетчатой юбке и стеганой кацавейке ругалась с водовозом:

– Что ты, лешак, глаза с утрева залил - все верёвки оборвал! Это кто топерь перестирывать станет? Что буркалы - то вылупил?

Схватила с земли мокрую простынь и начала охаживать его по башке. Мужик замахал руками, пьяно заорал:

- Малохольная, застегнёшь мне глаза, лошадь полковая ты, Антонида! Лизавета подошла к бабе, схватила её за руку:

– Не шуми! Я сама с ним разберусь, собирай бельё! А ты, Тихон, если понюхаешь рюмку ещё хоть один раз - можешь на работу не выходить! - показала рукой на Ваську, - вона и замена тебе!

Возчик вылупил осоловелые глаза на того, топнул ногой, стащил с головы высокую шапку - вяленку, кинул её на землю: