Полынок. Книга 2

- Ни в жисть не приму, вот те крест! - вытащил из - за ворота грязной рубахи нательный крест, начал целовать его и креститься.

– Айдате, - позвала Лизавета Наталью и Ваську. Они вошли в низенькое помещение с двумя огромными печами, на которых стояли котлы.

- Вот, Василий, смотри: здесь воду греем! – обратилась к нему старшая сестра.

Через низенькую дверь прошли в другое - паркое и душное. С десяток женщин дружно тёрли белье, разогнулись от корыт, с любопытством посмотрели на Ваську.

- Ну, тута постирошная, - продолжила Лизавета.

В следующем помещение стоял столбом пар, было смрадно и сыро, на печах в огромных чанах кипело, булькая, бельё. Две тётки в больших фартуках здоровенными палками мешали его. Зашли в ещё одну постирочную: в ней стирали всё тёмное. Там было заставлено корзинами с мокрым бельём. Широкие двери были распахнуты: снаружи стояла подвода под погрузку белья для полоскания на реке. Дальше, ещё в одном помещении, было чисто и сухо - на печи грелись утюги разного размера. Девушки были чистенькие и улыбчивые. Ещё далее, где паковали бельё, пахло цветами. Лизавета крикнула:

- Девки, ложи аккуратней! Не жалей упаковки, а то покуда доставишь - всё угваздаешь! Надысь Балаевы ругались: что, мол - де, грязное бельё по углам! Да лаванду не забывайте сыпать в мешочки. А ты, Васенька, бабам да девкам на подмогу: корзины с бельём, на те, что укажут, таскать будешь!

Вошла Наталья.

– Сведи его к Антониде, – приказала ей Лизавета.

Те вышли на улицу, подошли к бабе, что ругалась с возчиком.

- Тоня, вот те помошник!

Она, не глядя на него, махнула рукой:

– Айда!

Зашли в кипятильную, Антонида сняла с гвоздя огромный серый фартук, подала его Ваське:

- Сымай теплушку! – приказала она ему. Затем дёрнула всю в грязных разводах занавеску, - Дуся, вставай, хватит дрыхнуть, вон, помощника те привела!

Из - за задергушки вышла здоровенная девка, выше его на целую голову. Линялая кофта обтягивала её огромную грудь, голова замотана старым полушалком, чёрная юбка была мокрая до колен. Открыла зубастый рот, шумно зевнула, вздрогнула плечами. Потянулась широкой грудью, шумно сморкнулась в угол, вытерла руку о подол:

- Ты пошто, Антонида, не сбудила раньше? Скока корзин накопили!

Дуся совиными глазами оглядела Ваську, хмыкнула:

– Энтот, что ли, помошничек? Эх ты, каков пряник! Нешто с таким наработаешь! Ему бы барыням пятки чесать,- и ткнула огромной рукой того в грудь.

Антонида закричала в открытые двери:

– Тихон, подгоняй подводу - грузить надо! Насбирали белья прорву, не выполошут бабы до темноты!

Дуся еще раз зевнула, продолжая разглядывать Ваську:

- Чисто царевна!

Он разозлился, ответил:

- Я тебе не баба, а мужик!

– Ну раз ты мужик, тоды давай работай! Тащы корзины на подводу!

Сама отдернула занавеску, плюхнулась на огромный грязный узел белья. Из - за него вытащила котомку, развязала, достала большущий золотистый калач, бутылку с молоком, заткнутую газетой. Начала смачно откусывать калач, запивая молоком. Васька смотрел на неё, не отводя глаз с её челюстей, которые молотили калач, словно жернова.

– Чово вытаращылся, давай, тащы корзины!

Он взглядом выбрал корзину поменьше, подошёл к ней, хватанул за ручки, потянул на себя, рвя мышцы. Васька, кряхтя, потащил её на улицу к подводе. Дуська завалилась на узлы с бельём, стала ржать над ним:

- Ой, не могу! Не надорви пузо, царевна!

К вечеру Васька уработался до тумана в глазах, надоела Дуськина ржачка до ломоты в голове, болела спина, руки и ноги дрожали от усталости. Обедать не смог, только жадно глотал воду. Из гладильной забегали девушки поглазеть на него, смотрели жалостливо и перешептывались:

- Откуда он взялся? Может, в карты проигрался: не похож на деревенского?

Спросить у Лизаветы Матвеевны побоялись. За окнами стемнело, бабы стали замачивать бельё в ночь. Кто освободился от работы - брали вёдра с тёплой водой, уходили в мыльню, где варили щёлок, там обливали свои потные уставшие тела. Одевались в чистое, накидывали полушалки и кацавейки, убегали по домам. Прачечная быстро опустела. Дуся переоделась в светлую кофту и бордовую с оборкой юбку. Вышла из - за занавески без платка, зачесала гребнем волосы, повернулась к Ваське спиной, накидывая полушалок. Он посмотрел на её широкую спину, сразу не смог понять: коса у Дуськи была пшеничного цвета, как толстый канат, который свисал до пят. Он проговорил:

- Ого!

Та развернулась к нему лицом:

- Чо рот раззявил? Домой давай налаживайся! Мне запирать надо, Лизавета Матвеевна приказала до проулка тя довесть. Чай, недавно в городе?

Он вяло кивнул головой.

- Что, сердешной, умаялся? Я уж, почитай, пятый годок тута. Вот что скажу те: шёл бы ты отсель: через годик, другой уработаешься! Мне - то всего чуть больше двадцати годочков, а схожа на бабу стару. Воздух сырой, работа чижолая, руки болят по ночам, не сплю. Ну, ты ополоснись, ды одевайся. Одежа есть сухая?

Васька отмахнулся:

- Не, я уж напарился тут, задарма не охота полоскаться!

- Вота, небось, тоже не слухал родителей, в город решил податься? Эх, бросить бы всё! А уйти - то некуды!

Он спросил Дусю:

– А ты с деревни?

Девушка подняла котомку, положила в неё пустую бутылку.

- Пошто с деревни, я - то отсюда: вона, за рабочей слободкой, по ту сторону реки, купеческий околоток. Токо никто меня там не ждёт, не пущают в дом. Я в шестнадцать годков убёгла с военным, а он, паршивец, бросил меня через неделю! Вот так и живу: ни девка, и ни баба, ни жена… Не слушала маменьку с папенькой! Уже бы сидела замужем за купчиком, шёлковые платья носила бы да чай с булками кушала! Ну, давай, выходи!

Он накинул полукафтан на плечи, вышёл в ночную прохладу. Дуся захлопнула двери, накинула большой амбарный замок. Пошли по улице под колким осенним ветром. Дуся поёжилась, заботливым голосом сказала:

- Запахни душу, а то простынешь! Тута все на прачешной кашляют: напарятся за день, а ветерок обхватит, и, считай, болезня прицепилась! Воздушек предзимником пахнет, запоздал в энтом годе снежок. Осень тепла была. Ну, давай, вон твоя улка, я побёгла, напрочь вся устудилась!

Три дня работы ухайдокали Ваську до изнеможения, он возненавидел сестёр и их треклятую прачечную. Ещё и Лизавета поговаривала, чтоб в выходной начал искать себе жилье. Денег ни копейки за душой, а она привязалась с комнатой. Изводили колкие насмешки девок и баб, прицепились как репяхи. С гладильной Шурочка - весёлая деваха с кудрявыми волосами - успокаивала:

- Брось, Василий, не серчай, они без злобы, когда посмеются - на вроде и работать легше. Пойдём к нам, мы чайку заварили, Клавушка вареньица яблушного принесла, айда, похлебаем!

Васька отнёс последние корзины в упаковочную. Вернулся в гладильню, а там шум, гам: две девки лупят палками Зосиму, мальчонку лет десяти. Он грел большие утюги, в которые закладывать нужно было угли.

- Ах ты, поросёнок! Говорили те: хорошо обтирай утюги! Поглянь, сколь мы белья изгваздали!

Заслонив собой пацанёнка, Васька крикнул:

- Вы что, девки, одичали? Зашибете насмерть его!

- Ишь ты, - сказала Нюрка, толстенькая бабёнка. - И голос - то прорезался - заступничек выискался!

Вошла Лизавета, отпустила звонкую затрещину Зоське:

- Хватит орать, замолчите все! Пойдём, Василий, со мной.

Прошли огромный двор с рядами верёвок с сохнущим бельём. Вошли в сарай, заполненный корзинами сухих трав и цветов.

– Вот эти, что в сторонке пять штук с лавандой и другие, с красной розой, сноси в упаковочную!

Он схватил две лёгкие корзины и пошёл с Лизаветой назад через двор. Та вдруг засуетилась:

- Ой! Кундюрова сама пожаловала - это не к добру!

Побежала, подбирая юбку. Возле прачечной стояла коляска с кожаным верхом, на облучке в высокой шапке важно восседал кучер. Рядом стояла статная дама в бежевой шляпе с голубыми цветами. Такого же цвета была её ротонда с вышитыми узорами. Из - под неё виднелись синие юбки с бежевым кружевом. Она опиралась на трость с золотой резьбой. Рукой в белой перчатке поманила к себе Лизавету, та подбежала, кланяясь. Женщина покачала головой с огромной шляпой:

– Ты что, милушка, совсем хочешь меня извести? Я те сколь разов с горнишной передавала: не клади мне в бельё вонючей лаванды! Мне что: приказать тебе всё бельё перестирать? Я ведь просила розу белу кладите - и не красную, и не лаванду!

Лизавета, соглашаясь, согнула спину в поклоне:

- Уважаемая вы наша Любовь Ниловна! Уж сколь было им говорено, ругала бесшотно раз, хоть надсмотрщиком стой!

Барыня, не слушая Лизавету, поплыла к прачечной, постучала тростью по подоконнику, крикнула в нутро распахнутого окна:

- Если вы, мерзавки, не слышите свою хозяйку, то я вам приказываю: не кладите мне лаванды! А то я высеку вашу разнощицу Катерину! А ну, вели подать мне белую розу, может и нет её у тебя? Тогда я тебе, Лизавета Матвеевна, не заплачу последнюю стирку!

Лизавета махнула рукой Ваське:

– Оставь эти корзины, беги, неси с белыми цветками!

Тот ринулся в сарай, схватил корзинку с белыми цветами, побежал к женщинам. Лизавета взяла её, поставила перед ворчащей барыней. Та замолчала, начала ворошить тростью лепестки. Лизавета загребла горсть их, поднесла к своему лицу, понюхала:

- Ох, хорошо пахнут!

Протянула женщине руку с лепестками, та отмахнулась от неё. Выглядывая из - за Лизаветы, Васька разглядывал Любовь Ниловну. Брови начернены, щёки нарумянены, лицо пудреное, волосы накручены и взбиты надо лбом, шляпа порхает над головой. Вся пахнет сладко. Он ноздрями потянул пряный запах, проталкивая его в себя. Барыня пробуравила Ваську маленькими чёрными глазками.

- Лизавета Матвеевна, это кто с тобой?

Васька весь подобрался, развёл плечи, глянул своей синевой глаз в лицо женщины. Она оглядела его с ног до головы, поводила тростью перед его грудью.

- А смел , смел, каков наглец! Лизавета, отвечай, кто таков?

Та заволновалась, пропела:

- Да родственничек дальний - предальний!

Барыня ещё раз окинула его взглядом, словно примеряясь.

- Ангелок, да и только! Ты мне, Лизавета Матвеевна, пришли с ним завтра белье, да одень его почище, поняла?

- А чеж не понять, - торопливо проговорила она, – поняла, матушка, поняла!

Дама колким взглядом ещё раз осмотрела Ваську, хищно улыбнулась, томно спросила:

- Как зовут тебя, ангелок?

Тот съёжился от её взгляда, перевёл глаза на Лизавету. Она подняла высоко брови, мелко затрясла головой. Он широко улыбнулся, показывая белоснежные зубы, ответил, бравируя:

- Меня - то Василием зовут! А вас как величают?

Барыня скривилась в ухмылке, с помощью кучера влезла в коляску, снова оглядела Ваську снизу до верху, процедила:

- Так ты, матушка Лизавета Матвеевна, объясни дурню деревенскому, ежели он бестолочь: так я могу его в пастушки взять, чтоб коровам хвосты крутить! Так это, на скотный двор ко мне пусть подряжается! А ежели он хочет проявить почтение и уважение ко мне, тогда пришлёшь его завтра с партией белья!

Любовь Ниловна стукнула тростью о дно коляски, лошадь мягко потащилась со двора.

Глава 4

Не попусти на меня, Владыко,

Господи, искушение, или скорби,

или болезнь свыше силы моей,

но избавь от них или даруй мне крепость

перенести их с благодарностью.

( молитва об избавлении от искушений)

Утром рано Ваську не будили, проснулся сам. Наталья нагрела воды, приготовила корыто в кухоньке.

– Поди, Вася, помойся, до бани еще два денька, а то кудри уже засалены!

Тот с удовольствием намылся пахучим мылом, оделся в чистое исподнее. Наташа, постучав, вошла в кухню, подала ему сатиновую голубую рубаху - косоворотку и штаны тёмно - серые в вишнёвую тонкую полоску. Назвала их брюками, чем рассмешила Ваську.

– Это у вас порты да штаны, а в городе всё иначе - брюками зовут.

Мне то привышней порты али штаны,– ответил Васька.

Они ему оказались широкими.

– Погодь, прихвачу в двух местах и ремешок поищу.

Наталья быстро убавила в поясе, он надел косоворотку, штаны, и подпоясался чёрным ремешком. Девушка оглядела его, пригладила на нём рубаху:

- Носи, Васенька, на здоровье да братца нашего Егорушку поминай! Ну, уж сверху теплушку напялишь!

Он подошёл к зеркалу, разодрал гребнем волосы, рубаха красила синеву глаз, усы над губой притемнились и стали гуще, кудри лежали игриво крупными кольцами, переливаясь блеском тяжелого шелка. Наталья покрасневшими грустными глазами посмотрела на него, проговорила:

- Привыкли мы к тебе, Васенька: всё какая - то заботушка была!

« Ага, - подумал он, - уработали до седьмого пота со своей прачешной!» Хотел спросить девушку: какую же теперь он работу будет делать? Наталья его опередила:

- Поди, Вася, на прачку, там тебя дожидается Лизаветушка, ну, поди, поди, - и перекрестила его. - Прощай!

Васька, смеясь, спросил:

- А что же прощай?

Она тусклым голосом ответила:

- Более не свидимся!

– Почему?

Наталья отвернулась и уже строго ответила:

– Уж иди, ждут!

Он натянул сапоги, заправил в них штаны, накинул старую стёганную теплушку, выскочил на улицу, направился к прачечной. Возле неё стояла крытая повозка с коробами, Лизавета, увидев его, замахала ему рукой. Он подошёл к ней, поздоровался со всеми. Оглядев его, она вздохнула:

- Вася, ты вот с этим коробом, что с лентой розовой, на извозчике с Катериной поедешь - она свои заказы развезёт, потом тебе усадьбу Кундюровой укажет, там и сойдёшь с коробом, только аккуратно, не опрокинь его, Христа ради! Снесёшь Любовь Ниловне, да глаза не таращь, лицо поприветливей, уж что прикажет, так исполняй, не противься. Больно злопамятная она, - зашептала на ухо Ваське, - и не последний человек в городе! Власть имеет, хоть и муж её ныне покойничек, но лет десяток он тута гоголем расхаживал. А как же: вся полиция города была в его подчинение! Вот она теперь за место мужа главенствует, до сих пор народец в страхе держит. Ну, прощай, Васенька! - и трижды поцеловала его в щеки. Он опешил и спросил:

- А что? Я к вам не возвернусь? Она, меня на работу к себе берёт, что ли, на какую?

Лизавета покачала головой:

- Этого я знать не могу, только поперёк её я не пойду: она женщина строгая, уж кого захочет, то вознесёт, а кто ей поперёк, так в грязь утопчет! Смекай, чай мужик ты, поди, да будь ласков с ней!

Васька приложил руку к груди, поклонился женщине, сказал:

– Спасибочки, Лизавета Матвеевна, за хлеб - соль, благодарствую что не выгнали на улицу, полечили, обогрели, добрым словом помогли!

Она перекрестила его:

- С Богом!

Пошла к прачечной, не оборачиваясь. Он заволновался, наклонился, схватил тяжелую поклажу, пристроил её сверху огромных корзин, свертков и плетёных коробов, плюхнулся рядом с Катериной. Та была в новом коричневом платье из хлопчато - бумажной байки, пихнула его в бок:

– Ой, помнёшь юбки мои - мне цельный день ещо работать!

Извочик потянулся, щелкнул вожжами легонько лошадь по крупу:

- Нооо, пшла, ленивая !

Повозка, скрипя, покатилась медленно по неровной улице. Возле домов заказчиков делали остановку, Катерина относила заказ, возвращалась - когда довольная, иногда с обиженным лицом. Распахнув на себе коротенькую епанечку с простеганной подкладкой, замахала на лицо концами полушалка:

- Ой, упарилась, прям хороша осень, ну не надолго это! Уж утренники сколь холодны! Вона, поглянь: внизу, вдоль реки, вишь, меж деревьев белеет усадьба - там и проживает Любовь Ниловна Кундюрова. Собаки у них злющие, да и сторожа, как собаки: не люблю я к ней заказы возить! Цельный час возьмётся ругать: то руки грязные у меня, то шалка больно яркая, то коты не чищены!

Васька улыбался, слушая Катерину.

- Ещё к щекам привяжется, что больно сильно румянюсь, как девка гулящая! Да я в жись не румянилась!

Он с удовольствием посмотрел на её щеки - румяные, как два яблочка, да ещё с ямками, алый ротик сердечком. Она поправила кудерьки на лбу и, склонив голову набок, лукаво посмотрела на Ваську:

- А меня на Покрова посватали!

Он рассмеялся, спросил:

- Ой ли, а жених, чё ж, хорош?

Катерина поправила шалку, поиграла плечами, ответила Ваське:

- Ой ли, я тоже неплоха! Жених мой из заводских, мастер на литейном.

Но Ваське уже и дела не было до её мастера - жениха, он всматривался в огромный белый дом за кованой оградой.

Повозка, громыхая, покатилась с взгорушки. Возчик заорал: «Тррр, бедовая, куды прёшь?» Лошадь остановилась возле ажурных ворот. За воротами стояли два угрюмых здоровых мужика в красных косоворотках и толстых душегреях. Катерина спрыгнула с коляски, подошла к воротам, насмешливо крикнула:

- Ну, пошто стоите столбами? Открывайте да забирайте заказ - Любовь Ниловна приказала с бельём человека послать!

Васька взял тяжелый плетёный короб, подошёл к воротам. Катерина показала рукой в сторону:

– Поди вправо - у них там калитка.

Хмурый мужик молча распахнул калитку, ничего не говоря, стащил с Васькиного плеча короб, осторожно поставил на землю, открыл крышку, долго смотрел в него. Закрыл, ловко подхватил на плечо, басом проговорил:

– Айда, укажу куды тебе.

За своей спиной Васька услышал:

- До свиданьица, Василий!

Он повернул голову, вяло махнул Катерине. Пошёл вслед за мужиками, к белому дому. Он был окружён зелёной лужайкой, на ней красовались разноцветьем осени листья, падающие с деревьев. С боков поляны стояли две большие белые беседки, сновал народ, оглядывая безразлично Ваську. Подошли к большой стеклянной террасе, мужик открыл дверь, легонько подтолкнул парня внутрь. Тот вошёл, оглядываясь: плетёная мебель, легкие кружевные занавески, подвязанные цветными лентами с букетиками, большие вазоны с цветами, подрагивающая с лёгким звоном люстра от ветра из распахнутого окна. Круглый большой стол с белой скатертью и с посудой, которая поблёскивала позолотой на солнце. Напротив него распахнулись двери, и вплыло что – то воздушное бело - розовое: Любовь Ниловна с высоко прибранными накудренными волосами, которые слегка сзади придерживала кружевная белая, тонкой работы, косынка, с розовыми лентами. Одета она была в широкий свободный сарафан из тонкого льна, расшитый серо - розовыми нитками чудным узором, под ним - тончайшая кофта с огромными рукавами на манжете. На плечах красовалась белая, с узором, кашемировая турецкая шаль. Она остановилась, щурясь, развела руки по сторонам:

- Ну, здравствуй, здравствуй! Заждалась я тебя!

Васька весь вспыхнул пунцовой краской, забормотал:

– Я... это, привёз ваш заказ.

Женщина махнула рукой:

– Да ну его, ты садись, Василий, да одежду сними с себя!

Он, нервничая, снял поддёвку, пятерней пригладил кудри, плюхнулся в кресло, накрытое кружевной накидкой, поджал ноги, стыдясь стоптанных сапог. Любовь Ниловна, не отводя тёмных прищуренных глаз, разглядывала его сверху до низу:

- Ну, хорош, хорош, до чего же хорош! И голубой тебе к лицу! Расскажи: откуда ты, да что умеешь, деревенский?

Васька совсем сомлел, опустил голову в пол и, запинаясь и привирая, начал отвечать на её вопросы. Любовь Ниловна присела на кресло, барабаня пальцами по столу:

– Значитца, не деревенский, а читать умеешь и писать? Сколько лет тебе?

- Шестнадцать сполнилось летом, писать и читать умею, приходскую школу окончил и ешо в гимназии учился, исключили за баловство!

- А где ранее проживал, и зачем в Екатеринбург ?

Тот краснея ушами, ответил:

– В Верхнетурье жил, а сюды - работу хотел найти!

– А ты что - то умеешь?

- Ну, разное умею: на лесопилке работал, ежели надо и коня запрягу.

Она залилась смехом:

- Да работать и дурака можно заставить! В карты играешь?

– Играю. - он осмелел и, розовея щеками, гордо произнёс, - на гитаре выучен немного!

Женщина удивилась, высоко подняв начернённые брови:

– А что, родители твои живы? А какие бумаги имеешь на себя?

Смутившись, Васька, пробубнил:

- Отец помер, я с мачехой проживал, выгнала она меня! А бумаги были, ды меня ограбили!

– О, это уже неприятности! Ну, да что разговоры, - давай чай пить! Позвонила в колокольчик. Вошла высокая девушка в темно - сером платье с кружевной наколкой на волосах.

- Ну, что сонная такая? Неси чай, молоко, да погорячей! Пирожные привезли?

Девушка присела, склонив голову, тихо сказала:

- Да, сударыня! Подавать чай?

Хозяйка воскликнула:

- Да уж изволь подать и убери с лица недовольство свое, а то прикажу высечь!

Двери распахнулись, вошёл пожилой, одетый опрятно мужчина с огромными пушистыми седыми бакенбардами. В руках он держал небольшой, весь ажурный, самоварчик, поставил на серебряный поднос, поклонился и вышел. Снова вошла девушка с горкой воздушных пирожных на огромном блюде. Следом принесла разнос с молочником и разной снедью на маленьких тарелочках. Васька сидел весь неловкий, временами обдавался жаром. Любовь Ниловна встала, взяла чашку, налила чаю, подошла к нему, поставила и подвинула к нему блюдо с пирожными:

- Ну, угощайся!

Тот совсем растерялся, боясь взять тонкого фарфора чашку в руки. Женщина улыбнулась напудренным лицом. Взяла со стола тарелочку с золотым краем, положила на неё пушистую сладость. Села на кресло, налила себе чай:

- Ну, ты что робеешь, ешь, я даже и глядеть не стану. Выйду распоряжения сделать, не робей!

Оставшись один, Васька, оглядел стол, приподнявшись, зацепил пальцами розовую ветчину, сунул себе в рот. Проглотил, даже не почувствовал, что это такое. Плюхнулся на место, подвинул к себе ближе пирожное, пытаясь малюсенькой ложечкой зацепить взбитую сладость. Положил себе на язык. «Ух ты, - воскликнул, отложил ложку и, пачкая пальцы, взял руками пирожное, в два укуса слопал. - Вкуснотища, ел бы целый день!» Съел ещё несколько штук, его слегка затошнило, то - ли от сладкого, то - ли от волнения. Быстро выхлебал чай, пачкая чашку, не зная, чем вытереть липкие пальцы. Вздрогнул, когда вошла Любовь Ниловна, она улыбнулась:

- Ну как, вкусно? Ты ешь, не робей! - присела на диван, помахивая на себя концами шали. - Я тебя к себе взяла не из милости и жалости, у меня, Василий, приличный дом, и работников мне своих хватает. Ты, Василий, хорош собой, ну прям, скажу, красавец! Хочешь обучиться хорошим манерам? Языку французскому, книги умные читать? Нужны мне в усадьбе молодые образованные люди. Будешь у меня как вроде племяша: где в гости проводишь, вечером не позволишь скучать, в карты поиграем! Если будешь послушен, возможно и оженю тебя, на какой - нибудь хорошенькой горнишной! У меня гости приличные бывают, дамы с высоким положением! - хитро улыбнувшись, продолжила, – вдовушки гостюют, скучают в одиночестве! Ну, стихи почитаешь им, опять же, на гитаре, хотя в некоторых домах это моветон, дурной вкус. В карты развлечёшь какую - нибудь старушку. В общем, войдёшь в понятие, ну, не сразу, на всё это время нужно. Я вот сейчас познакомлю тебя с молодым приличным человеком.

Васька плохо соображал чего она хочет от него: « Куда попал, зачем, точно хочет что -то выведать у него? А потом в кутузку отправит! Язык за зубами надо держать! Где это видано, чтобы барыня к себе в дом пустила и еще так угостила? Эх, Вася, нечисто туточки, вото дурень - то поперся! Работу она никаку и не даёт, сейчас ей скажу, что, мол, спасибочки! Заказ я ваш отдал, и пошёл я подобру - поздорову! Вот хушь дворником устроюсь - мети себе цельный день, не клятый, не мятый! На прачешную не пойду. Эх, деньжат нет!» Мысли его прервала хозяйка своим окриком: