Насильников

Они видят преступление.

И я его вижу.

Голова на подушке тяжелеет, и я перекатываюсь на бок. Плечи тянутся напряжением, а глаза смываются.

Где бы я хотел быть? Куда мне стоило пойти?

В другой город? Или сразу в другую страну, где никто не будет допытываться до того, что случилось? Нет, если перееду, этот вопрос возникнет ещё не раз: «Почему ты переехал?».

Потому что жить стало настолько невыносимо, как с собственной фамилией, на которую я откликался ещё с детского сада, которую заучил уже в три года и носил с гордостью. Она же папина. Она же «семейная». Она связывает нас, объединяет.

То был другой мир с иными правилами, который я мог воспринимать и которого мог не остерегаться.

Смешно, как один поступок, решение одного человека переворачивает твою жизнь, и ты несёшься кубарем, не подозревая куда. Несёшься, пока не остановишься, пока не перестанут преследовать, когда ты поймёшь, что можно открыть глаза и никого перед собой не увидеть.

Зависеть от кого – больно. Неправильно. Жизнь должна быть в моих руках, и частично она находится. Я сжимаю её, оберегаю как только могу, но так же из рук её постоянно у меня пытается отнять мама или отец, которые так и хотят заговорить, эту жизнь в руках – кусок пластилина, кинетического песка мнут все, кому не лень: кто подойдёт в первый раз, тыкнет, вернётся, заговорит со мной и начнёт ваять свои фигуры на удобный для себя лад.

И что остаётся мне от жизни? Хранить её, оберегать, прятать, не дозволять никому прикоснуться, испортить, загадить, как лифт и арку дома. Казалось бы, собственная жизнь она ближе, меньше, чем целый дом, но оказывается, на удивление, доступнее. И если я снова доверюсь, откроюсь, то с ней что-то станет. Новое: худшее. Или лучшее. Последние два с половиной года это был первый вариант, на второй надеяться не приходилось.

Но я вспоминаю Алису Витте, эту девчонку, которую мои слова не задевают, которая мои слова понимает, и… со скрипом хочется надеяться, что будет лучше. Что она возьмёт ужасную поделку в руки и поможет изменить мне её, сделать по-настоящему лучше. Красивее. Привлекательнее. Но на других надеяться нельзя. Надеяться, значит, зависеть.

У Алисы давно здесь своя жизнь, с чего бы ей вообще влезать в другую?

Может быть, из-за того, что в своей ей слишком хорошо. Вот и ищет у других проблемы, а я так – попался, случайно, непреднамеренно. Новый ученик в начале года, закрытый, отчуждённый. Почему бы не полепить?

Почему бы… почему бы…

Мысли вязко утекают, заманивают меня за собой, и на крае сознания я понимаю, что дальше думать не смогу. И лень, и мысли путаются уже, когда мозг собрался нырнуть под воду глубоких сновидений. Туда меня он и приведёт: где не нужны мысли и переживания.

6. Она обитает здесь

Из мусоропровода наконец-то достали вонючий мешок, поэтому стоять в ожидании лифта, который взял человек на девятом этаже, а потом поехал на первый, не так мучительно. Только думаю, как бы бабка не показалась. Оглядываюсь на чумазую синюю дверь, обновляю ленту телефона, а он показывает один и тот же пост, пока лифт не возвращается на десятый этаж и не распахивает двери.

Я чуть ли не запрыгиваю, тыча на две кнопки: первый этаж и закрыть двери. На закрыть двери куда чаще и настойчивее.

Утренняя прохлада становится более явной, а пьянчуги во дворе до сих пор захламляют мусорки и скамейки. Орут песни и матерятся, несмотря на то что уже утро, что дети идут в школу. На них только укоризненно смотрят родители и быстрее ведут детей через плешивую арку, пройдя через которую, откроешь новый для себя мир. Если повезёт.

С кабинетами я уже познакомился, находить их не составляет труда. На моё место никто не покушается. Кажется, кто-то даже вздохнул с облегчением, что теперь можно за моей спиной укрыться, а ещё я иногда даже тяну руку и отвечаю на вопросы учителей. Не потому, что хочется выпендриться, а потому, что ответ в голове есть. Когда ответа нет, сам предпочитаю сидеть ниже травы.

– Яр, привет! – кричит мне со своего места Алиса, не подходя ближе.

Знаю, не смеётся надо мной, просто делает вид, что слушает старой просьбы.

Ободок, глаза, блузка – всё неизменно при ней. Отвечаю кратким кивком, и её это достаточно удовлетворяет, а Милана, которая только что подошла и успела заметит мой сухой ответ, закатила глаза и обратилась к Алисе. Та лишь засмеялась и махнула рукой.

Точно что-то обо мне сказала. Вот я и сформировал образ отщепенца, который никого к себе не пустит. Даже такую яркую звёздочку класса – Алису Витте. Почему я думаю, что она звёздочка? Просто похожа: ей не надо краситься, модно одеваться, вести себя напыщенно, чтобы привлекать внимание. На уроках она предпочитает отмалчиваться, уткнувшись в тетрадь, но с друзьями она всегда самая активная, всегда «получает пятёрки», ей всегда рады. Именно её присутствие может вызвать улыбки.

Я же… я ничего не могу вызвать у класса. Только у Миланы рвотные позывы. У отца – желание поучать, у мамы… желание оправдать отца. Вот и все мои функции.

Уроки проходят спокойно. Алиса не подходит, занимается своим, в столовой ест из контейнера панированные крылышки, говорит, мама решила выкрутиться и приготовить. Друзья её театрально вздыхают, а потом переключают тему. До меня долетает: «Приятного аппетита, Яр!» С набитым ртом, конечно.

На физкультуре я стараюсь бегать медленнее. Пусть не выполню норму, зато не буду делать себе больно. Ноги лишь фантомно доставляют дискомфорт и желание остановиться, но я держусь, поджимая губы. За школой снова позволяю себе круг постоять, а затем чуть ли не пешком идти, пока Факел не обращает внимание.

– Каморкин! – выкрикивает он. Наверное, кто-то спалил. – У тебя освобождения нет?

– Да нет, зачем оно мне. Руки-ноги на месте, – ухмыляюсь я, потому что ноги давно не на месте.

– Норму не выполняешь. Даже самый хилые справляются.

О как. Я хуже хилого.

– Потом нагоню.

– Нагонять не надо, что у тебя? Лень? Или реально какая-то проблема?

Реально проблема, но Факел её разбирать не будет.

– Лень. У меня типа адаптационный период. Я же не только в новую школу попал, но и переехал из другого часового пояса сюда. Не до конца акклиматизировался.

Факел не понимает, вру я или говорю правду, испытываю его или просто несу бред. Кто его знает. Тут всё намешано. Или это даже мои тайные желания. Я бы хотел, чтобы проблема была в часовом поясе и климате. Тогда бы я тут на своих битых ногах танцевал.

– Иди. Ещё круг, – выдаёт он, и я жму плечами.

На круг меня хватает, а потом я пытаюсь вытянуть ноги, когда сижу на стуле, чтобы те меньше напрягались. По-хорошему хочется сделать холодный компресс. Правда, где его в школе сделаешь? Вода есть, полотенец нет, а штаны снять негде – не голым же сидеть.

Перед тем, как я успеваю собраться в библиотеку, Алиса успевает мне положить на стол Крокант.

– Он не заслужил! – кричит ей из дверей Милана, и я думаю: а в чём она не права?

– Да ему это нужнее, знаешь, как у него мозги работают! – отвечает Алиса на ходу. – Пока, Яр!

Я даже спросить не успею, зачем мне эти конфеты, почему она их мне даёт и… куда она уходит танцевать после уроков? Как я понял, это здесь, в школе. Только найти надо. Но буду ли я искать?

Беру в кулак сладость и мотаю головой. Зачем искать? Зачем портить всем настроение своим появлением? Тем более, кто сказал, что на тренировку можно будет поглазеть? И… когда я ей заинтересовался?..

Не надо. Просто не надо.

С рюкзаком на плече встречаю Алефтину Робертовну, а потом устраиваюсь у окна. Уроки делаю быстро, тут ничего сложного. Повторение пройденного материала. А Чехов не идёт. Читаю и пропускаю мимо содержание жёлтых пахучих стариной страниц. Думаю об Алисе. О том, что она со своими подругами… что они вместе и делают то, что им нравится.

У меня ведь тоже такое было. Я тоже жил такой жизнью, пусть и друг у меня был один, зато он мне отдавал много своего времени, пусть и дел у него никогда не было мало. А сейчас я прозябаю один в библиотеке каждые пять дней, только бы не идти домой, только бы не встречаться с мамой, только бы не видеть отца.

Прекрасно. Изумительно. И отцовские жертвы стоили такого результата? Для него стоили, ведь не он прожил и проживает, и будет проживать мою жизнь.

Я тру нос и закрываю книгу. Подпираю щёку и смотрю во двор, где пестрят ещё зелёные деревья. Но видно, скоро это изменится, скоро краска поползёт, наступит настоящая осень и настоящие холода. А пока я буду в своём убежище, потому что на зиму его не закрывают.

Так и сижу час, достаю телефон, лазаю в нём, пытаюсь читать книгу, но всё катится мимо сознания, не попадает в желоб. К безделью присоединяется урчание оголодавшего желудка, и я окончательно закрываю книгу, собираю вещи.

Иду до первого этажа и прислушиваюсь, нет ли где музыки, нет ли где ритмичных шагов, но – увы, ничего. Только тишина опустевшего здания, в котором даже пятиклашка не пробежит с возгласами «Домой!»

Вырастаешь и уже не радуешься, что надо домой.

Дома семейство в полном составе. На сковороде шкворчат котлеты, а кастрюле варится картошка. Я тихо прикрываю дверь и проскальзываю по линии света. Родителей не видно, но слышно:

– Не подойдёт даже, – ворчит отец. Обо мне, о ком же ещё?

– Саш, ему просто привыкнуть надо. Новый город, школа… столько всего.

– Ему так ко всему привыкать надо, а к нам чего привыкать? Мы ему тоже новые?

Не новые, а сломанные старые.

– Не знаю, – отвечает честно мама, и я вижу, как она мнёт полотенце в руках, – но ты ведь знаешь, он уже не такой, каким был раньше. Не играет больше… и даже слышать о скрипке не хочет. Ничего ему не надо. Даже еды от нас еле-еле надо…

– Если ему ничего не надо, пусть идёт подобру-поздорову…

– Саш, ну ты чего, – а теперь она кладёт ладонь на его, потому что только так может успокоить нас всех – точнее могла. – Ты ведь так не думаешь?

– А как думать остаётся? Чего он хочет? Что ему надо? Не рад, что я вышел, что я рядом? Он бы предпочёл горбатиться, чтобы вам жизнь обеспечить?

Глаза сами собой закатываются. Кто, если не великий батюшка спасёт меня и матушку? Естественно, ему должны быть рады, его должны принять и руки ему целовать за то, что срок свой сократил. Сам. Договоришь с совестью. Какой человек…

Я цыкаю и ухожу к себе.

Так и слышу в ответ от отца: «Ну иди-иди, кто мы тебе?»

В том-то и дело, что теперь должны быть никем. Хотя бы ты, Саша.

И пусть своё присутствие я спалил, дверь закрываю тихо. Рюкзак – на пол, одежду – на вешалку, тело – неизменно на кровать, а в руки – увядающий телефон. И так мне тоже немного хорошо. В библиотеке не полежишь, а тут можно. Мягкая кровать. В этом отец тоже неизменно прав – крыша над головой, еда, не нужно беспокоится о том, что будет завтра, но вместо этого я беспокоюсь о том, что преследует меня из прошлого и нагоняет в настоящем. Тоже неплохо, да, Саш?

Но он считает, что все проблемы разрешились, когда он вышел. Вышел, вернулся к семье – мы стали полноценной семьёй, вы великолепны. Вы отвратительны.

***

За что хочется похвалить школу – так это за то, что теперь мне не нужно думать, куда девать себя, чем заполнять своё время, как это было летом, когда мы переехали и должны были держаться вместе в чужом городе. Съездить за продуктами, купить технику, понять, куда меня пристроить. Это было тяжёлое испытание, и, когда я оказывался в своей комнате, только тогда я вздыхал и расслаблялся. Только в комнате ожидали коробки, но мне они были даже приятнее, чем чрезмерно радостные родители.

Коробки уж точно не наврут и не обманут. Хотелось обнять их, хотелось разобрать их и собрать в одну большую, а дно положить себя, наклеить марки и отправить. Отправить в Аргентину, например. Далеко просто.

Но я оставался в своей комнате с коробкой вещей в руках, на которую положил голову. Вот и всё.

Пустая коробка роднее тех, кто был раньше.

Завтракаю своей запакованной порцией, а потом ухожу. На удивление тихо и мирно. Никого и ничего, только мусор под ногами, а дворник его будто не замечает. Какой-то старичок идёт к нему и говорит:

– Молодец!

Дворник вздрагивает, я присматриваюсь, думаю, что сейчас начнётся. Мне кажется, ничего хорошего.

– Всё правильно делаешь! – проходит мимо старик. – Кто-то это должен делать, спасибо тебе большое!

Меня как-то сразу отпускает. Привык, что все бочку на кого-то катят, а тут поблагодарили, ещё и дворника. Дворников кто-то вообще замечает? Сам парень моложавый, иммигрант, улыбается смущённо, а старик снова кричит: «Мо-ло-дец!»

Я выдыхаю и иду мимо.

Снова тихий день, никаких событий. То есть я не втянут ни в какие события. В коридоре пересекаюсь с Надеждой Константиновной. Надеюсь только отбиться добрым днём, но нет – не получается.

– Ярослав, как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – жму плечами я. – Программа даётся.

– А с одноклассниками как?

Тут бы не оплошать, не сказать того, что вызовет лишнее беспокойство.

– Тоже хорошо. Если попрошу, помогут. Отзывчивые такие.

– Как здорово. – Надежда Константиновна резко опускает плечи – расслабилась. Правильный ответ, Яр, правильный.

– Я пойду, а то там договорился…

– Да, конечно. Не задерживаю.

Киваю только и убегаю.

Хорошо, что всегда можно прикрыться. Хорошо, что всегда можно приврать. Хорошо, что много говорить не надо, чтобы люди сами додумали полноценную историю. Хорошо…

По окончанию шестого урока сталкиваемся с Алисой в проходе. Пропускаю её, а она меня. Так и махаем друг другу руками, чтобы шёл другой. Алису это смешит, а меня – неожиданно – тоже.

– Так и быть, – говорю, – буду леди, – и прохожу первым.

– Подарок от джентльмена не забудь!

Алиса достаёт из сумки знакомые конфеты и вкладывает мне в руку.

– А ты танцевать? – спрашиваю я, замечаю и спортивную сумку у неё на плече.

– Ага.

– Без остальных?

– Ну да, у Милы репетитор по английскому, Ева пошла обследовать книжный магазин, – Алиса начинает загибать пальцы, а я говорю «понятно», и она прекращает, – короче, я, кроме понедельника и пятницы, одна. Они ещё в студии занимаются, а я тут.

– Почему? – удивляюсь я.

– Так исторически сложилось, – улыбается она. – Ты, если захочешь, заходи, – подмигивает. – Удачки.

Убегает быстрее, чем я спрашиваю, где она занимается. Преследовать её не хватает совести, поэтому иду к Алефтине Робертовне.

– Ты, случаем, не устал сюда ходить? – морщиться она, но не от брезгливости.

– А вы против? – Меняю книгу Чехова на книгу Гоголя.

– В библиотеке-то мало кто сидит, обычно книжки берут и дома занимаются, – она смакует свои губы, – или с репетиторами… но не сидят тут. А ещё компаниями сюда приходят! И галдят. Этого-то я не понимаю. А вот ты всё по делу, но самый – самый странный, Слава.

– Бывает, – роняю я, чтобы хоть что-то сказать.

Смотрит Алефтина Робертовна проникновенно, но главного не говорит: «Ты от семьи бегаешь?» Она, наверное, это поняла. Это слишком очевидно. Но щадит меня и отпускает, а сам я не иду к своему месту. Уроки сделаны, книга дочитана, новую начинать не хочу, а время ещё есть. Я будто специально выделил его на то, чтобы поискать класс, где танцует Алиса.

Прохожусь сначала по первому этажу, заглядываю в спортивный зал, где играют в волейбол. Скорее всего, тренируется волейбольная команда, но среди них никакой Алисы, никакой музыки. Рядом только раздевалки. А вот у столовой слышна музыка. Ритмичная, быстрая. А вместе с ней и скрип кроссовок.

Есть маленький закуток, в котором прячутся классы труда, но, оказывается, там же запрятан (бывший?) класс хореографии.

Алиса одна на всё помещение. Телефон подключён к колонке, а она в знакомых футболке и штанах, только кроссовки не те, которые были на физре. Не потрёпанные, яркие. С виду очень удобные. В них она, как мячик, отскакивает от пола.

Я стою у приоткрытой двери и не решаюсь зайти, смотрю, как пластично она двигается, повторяет заученные движения, подпевает артисту, как её волосы в хвосте расплываются по воздуху, а на коже блестит пот, но Алиса не останавливается. Она улыбается, танцует и живёт. По-честному живёт и… у меня что-то обжигает под правой ключицей. Это не боль, не резь, а будто тёплый уголёк пришёлся в зимний вечер. А это всё Алиса.

Песня заканчивается, и она останавливается. Я слышу её глубокое дыхание. Она захватывает полотенце и вытирает лицо, а потом оборачивается, а я отскакиваю от двери и врезаюсь в стену. Не врезался, может быть, и не заметила бы.

Выглядывает, но без капли осуждения.

– Какие люди.

– Привет. – Смотрю в сторону выхода.

– Тебе уже пора?

– Не то чтобы…

– Тогда заходи.

Она пропускает меня в класс, а сама ставит музыку на паузу. Я прохожу внутрь и ощущаю теплоту и сладкий аромат дезодоранта.

Вся стена облеплена зеркалом. В него Алиса и смотрела, пока занималась – следила за своими движениями, отсчитывала их, оттачивала их, чтобы потом сделать лучше.

– Садись. – Она убирает с единственного стула колонку и бутылку воды.

– Да я постою…

– А я тут ещё надолго.

– А я – не факт.

– А чего пришёл?

Она разворачивается ко мне, кладёт руки на талию и склоняет голову.

Да уж, глаза просто сказка… особенно на фоне раскрасневшегося лица.

– Подумал, что хочу посмотреть…

– О, ну тогда приглашаем. Садитесь!

Сесть всё равно придётся по её логике. Лучше и не спорить. Занимаю место, а Алиса в телефоне что-то листает.

– У вас есть какие-то предпочтения?

– А что вы можете предложить?

– Только попсу, господин посетитель. Но! У нас есть американская попса, английская попса, и самая востребованная – корейская попса!

– Даже не зна-а-аю. – Без понятия, по какой причине вообще подыгрываю ей, но это просто весело. – Выбери то, что тебе нравится.

– Хорошо.

И никаких больше вопросов. Алиса ставит колонку, бутылку и телефон.

Класс наполняется электронной музыкой, а Алиса становится в центре. Спиной ко мне, но я вижу её лицо в отражении зеркала. Сначала она двигается медленно, но затем начинается: резкие движения, которые должны быть исполнены плавно; быстрый переход из одного положения в другое, без потери баланса; прыжки, приседы, удары ног. Простые движения комбинируются со сложными. Тело, кажется, ни секунды не находится в одном положении, позволяя сохранить немного сил. Она тратит все свои силы, но улыбка не сходит с её лица, как и её взгляд с моего отражения.

Музыка начинает ускорятся, и тело бежит за ней, ни капли не отстаёт. Замедляется – и Алису будто переключили, нажали на одну кнопку, и вот она уже танцует что-то абсолютно другое. А это всё одна песня, в которой я забираю только «бум-бум» и «рататата».

Ни танец, ни песня не предназначены для разминки… Сколько времени мне бы понадобилось, чтобы разыграть партию на скрипке? Чёрт… да без понятия. Я бы сидел только над этой песней несколько недель, а Алиса? Сколько она танцевала, чтобы её движения смотрелись так естественно? Каждый день после школы? А дома?

Когда она заканчивает, то с неё снова льётся пот, а её дыхание наполняет комнату, и я понимаю, что дышу именно им, а не воздухом, который заходит с окна.

– Блин, извини! – говорит она, оборачиваясь. – Я полотенце на спинке оставила! Оно всё потное и мокрое!

Какой ужас… вот бы потное и мокрое полотенце было бы самым ужасным в моей жизни – я бы только порадовался.

Отдаю ей его, а она улыбается зажато.

– Да фигня.

– Точно?

– Точно.

– Ну ладно, – принимает она это быстро и снова вытирается, а музыка продолжается.

Её песни не звучат как то, под что можно спокойно танцевать. Только вот так: через силу и потерю этих самых сил.

– Ты, кажется, много занимаешься.

– А то ж, – щурит она светло-серые глаза и берёт телефон.

Музыку выключает и садится рядом со мной на пол.

– Ща я тебе всё покажу. Думаю, времени у тебя достаточно.

Не думает, знает.

Пока она ищет, я спускаюсь к ней, а она бурчит что-то типа «мог бы и сидеть». Она открывает инстаграм1 и заходит на свой профиль, где я уже вижу записи только одних танцевальных практик.

– Я почти как переехала, начала заниматься. Ну и девочки сказали, надо завести аккаунт, крутиться.

– Стало быть, ты у нас пользователь сети, запрещённой на территории Российской Федерации?

Алиса хохочет.

– Ну а кто нет?

Она листает видео и редкие фотографии. Одежда почти всегда одна и та же, а вот длина волос в какой-то момент другая. Очень короткой была. А потом снова длинная. Обрезала.

– И… ты, получается, тоже приезжая?

– Тоже.

– Во сколько?

– В десять лет.

– Тогда ещё немного, и больше половины жизни ты тут проживёшь и сможешь считаться коренной.

– А я уже себя считаю! Важно ведь как оно внутри?

– Ну, истинные коренные тебе другое скажут. – Хотя в душе не чаю, что там они могут считать.

– Истинные коренные – это типа как настоящие коренные зубы, а не импланты? – смеётся она, а я за ней следом.

– Да, максимально тупо звучит.

– А ещё, смотри, – она показывает другой профиль, там уже целая группа, и я понимаю – её группа, пять девушек, – наш профиль.

– Вы выступаете?

– Иногда. В школе, на улице. Надеюсь, ты понимаешь, что это я тебе так ненавязчиво проталкиваю подписки на наши аккаунты, – чуть ли не шепчет мне на ухо, на что у меня ответ готов.

– Извини, я решил очиститься от токсичного влияния соцсетей, поэтому инсту2 удалил ещё два года назад.

– Да что ж это такое! – Алиса хлопает себя по колену. – Подписчика потеряла!

А я уверен, что ей было абсолютно начхать на этого подписчика.

– Ну это ты загнула, вдруг я бы подписываться не стал?

– А я бы на тебя подписалась, взаимно.

– Да не надо.

– Всё равно бы подписалась.

– Какая-то у тебя неправильная логика.

Она улыбается полной алогичности своих фраз и подталкивает меня в плечо.

– Ну вот, разговаривать ты вполне себе умеешь.

– А я и не говорил, что не умею.

– Мила просто уверена, что у тебя ЗПР.

– Она хоть знает, что это значит?

– К сожалению.

– Пусть не оскорбляет ЗПРвцев. У меня просто подростковый бунт.

– Идёшь против системы?

– Против… ну… ну да, против системы.

Против какой, уточнять не надо. Алиса не уточняет.

– Если захочешь вообще, заходи, – предлагает Алиса. – Если тебе музыка громкая не мешает и то, что тут постоянно кто-то мельтешит и руками дёргает.

– В гости приглашаешь?

– Приглашаю, – кивает она.

– А твои подруги против не будут?

– А что им? Мы к публике привыкшие!

– Тогда подумаю.

– Если ты их смущаешься, – шепчет она, подзывая меня, – вторник, среда, четверг – дни, когда их нет. Хех, рифма.

Цепляет же? Цепляет.

– Понял.

– Я тогда продолжу, ты не против?

– Ну, это же я в гостях, как я могу быть против?

Алиса не знает, но музыку ставит и сама выходит на середину. Шоу продолжается.

Я сижу с ней до конца, пока она не говорит, что хватит, пока не замечает, что за окном тускнеет и требуется свет.

После таких тренировок, не только одежду нужно в стиральную машину, но и себя. Чтобы выйти чистеньким и новеньким.

Когда Алиса собирается в раздевалку, я предлагаю её подождать. Вместе выйти из школы. Всё равно уже столько времени прошло, а Алиса говорит:

– Я со всей своей наглостью соглашаюсь. Иди к выходу.

Алиса быстро переодевается, но идём мы вместе совсем недолго, в разные стороны расходиться. По ней видно, что она готова вот-вот сказать: «А давай пойдём!..», но я её опережаю:

– Могу проводить.

– Можешь, – кивает она, удовлетворённая моим ответом.

Живёт, как и я, через дорогу. В старом доме, но с домофонной дверью. Алиса рассказала, что жила раньше в другом районе, доучилась там младшую школу. Переехали сюда, обзавелись квартирой и осели на продолжительные шесть лет.

– Шесть лет, да? – спрашивает она сама у себя, закинув руки за голову. – Дофига прям, я не думала. Столько времени.

– Это да. Мне даже два – это много.

– А почему вы, кстати, переехали? Захотелось в столицу?

– Нет… отцу… отцу предложение поступило, он решил не терять шанса. Схватил его, и вот мы тут.

– И как оно?

– Пока держимся, неплохо.

– Надеюсь, и дальше будет. – Мы доходим до её подъезда. – Или даже лучше. Спасибо, что проводил.

– Да не за что. – Для себя же время тянул.

– В общем, – Алиса смотрит то на меня, то на мою рубашку, а потом лезет к себе в потрёпанный рюкзак – сбоку виднеется нескладно зашитая дырка. Достаёт ещё одну конфету. – Сладкого тебе вечера.

– Я ещё те не съел.

– Прозапас тогда. – Она первая подступается, касается моей руки и вкладывает в пальцы Крокант. – Увидимся завтра, – и медленно отступает назад к двери, а я сжимаю конфету.