Насильников

За чтением и время идёт, и мысли пустуют, и солнце быстрее бежит к закату. История на сорок страниц, а можно было бы и роман написать, где каждый отживает свой кусочек жизни в стенах психушки.

Интересно, если на меня посмотреть, то, наверное, у кого-то тоже возникнет желание отправить в психушку? На родителей ору, не хочу с ними нормально общаться, ни с кем не хочу общаться. Явно с башкой что-то не так. Да точно не так, даже я так считаю, но что ещё делать? Если так получилось? Вот бывает и всё.

Сначала книгу я хочу сдать, а потом понимаю, что в ней есть ещё много рассказов, которые я могу посмаковать, когда буду приходить в библиотеку. Это ведь не последнее моё посещение – уроки здесь каждый день.

Когда я оказываюсь на первом этаже, то слышу голоса девчонок, думаю, что вторая смена, но стоит поднять глаза и я понимаю, что это компания Алисы, только вся запыханная, с красной кожей. Алиса с хвостом, который разматывает и растряхивает.

– Алиса, ты нас убьёшь! – хохочет одна, которую в классе я не видел.

– Как я могу вас убить, если я даже этого не хочу? – смеётся она в ответ.

– Да, блин, с тобой тяжелее, чем на тренировках, – отвечает ей Милана – та, что обычно с завивкой и рядом с ней сидит.

– Это потому, что мы от души! – артистирует Алиса, а потом замечает меня. – О, привет! А ты тут какими судьбами?

Девчонки смотрят на меня. Почти все выражают интерес, а вот Милана мне просто не рада.

– Книжку читал, – решаю, что стоять на месте смысла нет и продвигаюсь к выходу.

– Интересую?

– Вроде как.

– Ну и хорошо.

У всех девчонок сумки с формой, которую они, похоже, надевали ещё раз сегодня, кроме физкультуры.

– Хорошего тебе вечера, Ярослав! – кидает мне в спину Алиса, а я делаю вид, что не поймал.

От вчерашних пьянчуг у скамеек остаётся гора бутылок и пачек от чипсов, а в углу арки – сухое, жёлтое и вонючее пятно. Даже нос зажимаю, чтобы не вдыхать. А у двери в подъезд, какая-то толпучка, кто-то приложить ключ не может, ждёт, когда ему ответят из квартиры, но раньше этого дверь открывается сама. Мы расступаемся, а я понимаю, это она – больная на голову соседка, и она видит меня, признаёт. Всё её скукоженное лицо озирается пониманием, и она подбирается ко мне и шепчет угрожающе:

– Я сколько раз говорила: окна и дверь не открывать! Ещё раз увижу, всем настучу, что вы тут незаконно живёте, – и сваливает, как ни в чём не бывало, а мне мусор из бака взять хочется да в неё кинуть.

Чё прицепилась? Откуда знаешь, что это я открываю? Не всрались мне твои окна! И твои стены, которые ты сама выкрасила! Болтаюсь в лифте, а потом вижу, что на этаже всё закрыто, и решаю открыть. Раз получать, так чтобы было за что. Окно теперь открыто, дверь подпёрта, а я капельку удовлетворённый захожу домой, где встречает вчерашнее рагу, вчерашние кроссовки.

Есть хочу, поэтому лишь прохожу, даже не здороваюсь, забираю свою тарелку. Хочу унести к себе в комнату.

– Ну что за человек? – роняет отец маме. – Ярослав! Так в семье не делают!

– Ты мне ещё поговори, как в семье делают! – ору я из коридора. – Придурок, – а это уже себе под нос и хлопнув дверью.

Тарелку – на стол, а одежду – с себя. Рюкзак – на пол, а телефон на зарядку, чтобы посмотреть хоть что-то. Глупое, тупое, развлекательное, только ничего не лезет в глаза. Устал. Надоело.

Он ещё мне что-то про семью говорить будет – человек, который залетел в тюрьму на два с половиной года… И лишь повезло, что выпустили раньше. Потому что договорился, с кем надо. Потому что продал свою человечность. Просто продал всех нас… а делает вид, что всё как надо.

Я бью кулаком по столу. Тарелка вместе с вилкой звенит, а запах тушёной капусты бьёт в нос.

Ещё немного. Совсем немного. Один год, и я избавлюсь от него. Избавлю себя от него, и он мне ничего не сможет сказать.

3. Тебя много

Утро одно за другим будет повторяться, но я не против. Только бы не было тех, кто будет действовать на нервы: отца, сумасшедшей старухи. Убрать их и жизни почти идеальна. Даже синие стены этажа можно вытерпеть, если решить, что это модное арт-решение.

Из квартиры я выхожу оглядываясь. Старухи нет, но даже у лифта я думаю, как бы она не показалась. Не показывается.

Когда я только её увидел, она была более или менее «нормальной». Спросила, живём ли мы теперь тут. Говорить не хотелось, но сказал, что да, а она сразу пошла:

– Хозяева ваши – чурки ненормальные, бедность разводят.

А хозяев квартиры я видел. Да, детей много, но не сказать бы, что они жили бедно… все одеты, обуты. А старухе, какая разница, как они их воспитывают, непонятно.

– Я с ними воевала-воевала, да толку-то?

Думаю, тут мне уже стало понятно, что от этой сумасшедшей надо бежать.

Ещё несколько раз мы встречались, и всё было нормально, но потом она прицепилась, заорала оглушительно и списала на меня все грехи мира:

– Я кому говорила окна и двери не открывать! Я тут всё за свои деньги крашу! Ещё раз увижу, что открываешь, я тебе как!..

А как она меня могла увидеть? Если бы увидела, тогда бы и сказала. Придумывала, чокнутая, только бы на кого-то наорать. Как-то раз ей и говно под дверь принесли, так я и сказал: «Мне на это насрать», а она это прямо восприняла. Кошёлка старая. В общем, держаться от этой больной подальше надо. Но в одном из приступов раздражения я заказал баллончик с белой краской. Если выведет, всё ей тут разукрашу. И пофиг мне, что она будет гудеть.

Есть силы доставать людей, будут деньги заново этаж красить.

Ещё мама, жалостливая особа:

– Ярик, ну ты пойми: помешалась она, когда мужа своего потеряла. Нет у неё больше ничего. Винит себя, что скорую не вызвала, что не поверила ей, теперь винит себя.

Ну а мне какое дело? Винила бы себя, меня бы не трогала. А всё, что она делает, достаёт других и мусорит сознание. А я её, видите ли, понимать должен. Типа она одна родного человека потеряла. Ну надо же! Только у стариков умирают близкие.

Конечно, всё так. Старых мы должны уважать, а на молодых похуй.

Я понимаю, что прихожу в школу весь заведённый. Что меня бесит мелкота, которая бьётся под ногами – так и хочется пнуть, выводит из себя медленно идущий парень, который ещё и по телефону говорит: «Да, мам. Дошёл. Всё хорошо. Десять минут идти». Прохожу мимо и специально задеваю плечом, а он сам извиняется.

С силой заваливаюсь на свой стул и кидаю рюкзак, даже ничего не доставая из него. Только луплюсь в стену и перевожу дыхание.

Все считают, что могут меня третировать и трогать, учить и поучать, говорить, как надо, а то, что произошло со мной – никого не касается. Никогда. Нужно быть хорошим, нужно уважать семью, отца своего – носить его фамилию. Да чёрт ему, пусть сам носит эту поганую фамилию, которую он мне разрешил поменять. Как великодушно.

Злость разрывает поры, так и чувствую, как от меня несёт потом и гневом. Не могу взять себя в руки. Не могу привести себя в порядок.

Это хреново. Просто ужасно хреново. И за первой партой никуда не спрячешься… Твою мать, и что мне делать? Дышать? Думать? Лупить. Бить и ненавидеть, вот что я хочу делать.

– Яр?.. – Даже не получается сразу признать этот голос, а я слышал его тут каждый день.

Поднимаю на Алису глаза и молюсь, чтобы они не были красными.

– Ты себя хорошо чувствуешь? Со вчера ноги болят?

– Нет, не болят.

Да, болит что-то другое, прямо как в сентиментальных романах.

Я зарываюсь пальцами в волосы и выдыхаю.

– Всё нормально, – говорю я. – Не переживай. Просто завёлся. Я постоянно завожусь.

– Кто-то взбесил?

– Ну да.

– Расскажешь?

Смотрю на неё и поджимаю губы.

– Больная старуха, рядом с которой я живу.

– Оу… это типа… твоя бабушка?

– Нет. Слава богу, что нет! – неожиданно радуюсь я. – Это на этаже… соседка. Больная. Её бы в больницу. Но она типа никому ничего не делает, только гадости всякие говорит, а мне за эти гадости… – проглатываю, что же такого мне сделать хочется.

– Ну, наверное, хочется, как минимум, ей рот зашить, да?

– Как минимум, – соглашаюсь я.

– Да, это трудно, конечно. Когда к тебе какие-то сумасшедшие лезут, а у тебя и так всё… болит. – Это она о ногах.

– Слушай, – мотаю я головой, – а почему физрук у нас Факел?

– А тебе никто не сказал? – удивляется Алиса.

А кто бы мне сказал, если я ни с кем не общаюсь? Но она не думает об этом.

– В общем, знаешь же, что нужно бежать с факелом на открытие Олимпиады?

– И он что, бежал?

– Не-е, – смеётся она и махает рукой – а рука чистая, никакого гель-лака или обычного лака, которым сейчас пестрят девочки, – он решил поддержать! И ты никогда не догадаешь как!

– Раз не догадаюсь, сливай мне информацию.

– Придётся… Ну вот, он выкрасил голову в красно-оранжевый цвет, типа он – факел! Прикинь? – И тут же заливается на весь класс.

– Да ты гонишь, – не верю я.

– Да с чего бы? – Алиса показывает зубы и достаёт битый-перебитый телефон. Находит фотографию, а там физрук как огонёк. Ни дать ни взять Факел! – Смешно было, ты не представляешь себе.

– Ему же не идёт…

– В этом и дело! А поддержать хотел!

– Да уж…

– Поэтому Факел. Наш личный Олимпийский Факел! – говорит с гордостью. – Ты извини, Яр… что подошла. Ты говорил, ну а я увидела тебя, и как-то… не смогла не.

А, подумала об этом. Не забыла.

– Да ничего. О такой фигне помнишь.

– Ну, ты так сказал об этом – мне показалось, что тебе важно. Что-то типа про личное пространство и такое вот.

Какое уж личное пространство… пространство для побега, не больше.

– Если что-то понадобится, я за третьей партой третьего ряда, – указывает Алиса и машет мне. Я даже машу ей в ответ.

И успокоился немного. Пришёл в себя. Говорить иногда не так уж и плохо. Особенно когда есть маленькая толика понимания. Или даже очень большая. А перед глазами физрук с красными волосами – додумался же он. Потом, наверное, в чёрный красился или брился, чтобы в школу прийти.

Когда звенит звонок, я понимаю, что у меня ничего не разложено. Достаю и ученик, и тетрадь, пенал и принимаюсь внимательно слушать. В этот раз действительно внимательно. А ещё думаю, что Алисе может понравится – хочется поблагодарить какой-нибудь столовской мелочью. Что там есть? Пирожки, соки, чипсы… Булочка с маком, наверное, будет в самый раз? Её и куплю.

На третьей перемене покупаю обед себе и булку для Алисы. Прохожусь взглядом по головам и – надо же – нахожу её шоколадный ободок.

– Алиса. – Кажется, это первый раз, когда я называю её по имени.

Она даже проглотить ложку риса не успевает, смотрит на меня, а перед ней контейнер – из дома еду носит.

– Держи, – кладу перед ней прорыв в углеводное окно и ухожу, а она кричит в набитым ртом:

– За ф-то? Яр-р?

И слышится смех её друзей.

– Алиса! Ты хоть проглоти!

– Ну или выплюни!

– Её уже нужно откачивать! Срочно, 01!

– Нет, такими темпами Алиса умрёт… – это последнее, что я услышал.

Конечно, Алиса не умрёт, но что делать с пожарными, её друзья будут ещё долго думать.

Бежать за мной никто и не бежит, и этому я рад вдвойне, затем я получаю в телеграмме от пользователя Alisa фотографию с булочкой, которой уже успели насладиться, о чём свидетельствовал и укус, и размазанный шоколад на верхней губе.

«Спасибо!!!» – отправила она.

Сначала думаю написать, а потом поставить реакцию, но ни то, ни другое во мне не откликается, и я оставляю сообщение без ответа.

После уроков снова заваливаюсь в библиотеку, где ждёт Алефтина Робертовна. Она кратко кивает, а я занимаю своё место около окна. Сначала уроки, потом книга, а затем нужно дуть домой. Алефтина Робертовна даже не спрашивает, почему я тут сижу почти до закрытия, почему один. Погода такая славная, милок, почему бы не погулять? Никто не трогает, никто не спрашивает. И это в своей мере прекрасно, но было бы с кем провести время, было бы ещё лучше, наверное. Но никого нет и никого не надо, иначе можно лишиться слишком многого, слишком не вовремя, слишком болезненно. Наверное, так себя чувствует столяр, когда станок отпиливает ему пальцы. Всегда работал и всегда всё было как надо, а потом бац – и нет того, что всегда было с тобой.

Страшно, пусто, а ещё фантомная боль тебя сопровождает. Меня тоже. Наверное, меня тоже. В этом водовороте чувств я уже не понимаю, что есть боль, а что гнев. Всё сплелось воедино. Они друг от друга неотделимы – эти две единицы, которые человек чувствует и осознаёт на разных уровнях.

На выходе меня настигает Алиса, резко хватает за плечо, что я шарахаюсь и скидываю её руку. Но она ни бесится, ни злится.

– Мой косяк, – только и говорит.

Как вчера: раскрасневшаяся, волосы сбиты. На лбу проступает пот, а через плечо переброшена спортивная сумка. Но физкультуры сегодня не было.

– А ты чего тут? – улыбается она мне. – Время уже позднее.

– А сама?

– На тренировке, – и показывает свою сумку. – Делать-то мне всё равно нечего, лучше телом заняться, а то… ну, навыки терять не хочется.

– У нас тут типа тренажёрка есть?

Алиса хохочет и хлопает себя по колену.

– Не-е, мы тут танцуем. Ну, я и мои девочки. Сегодня у них дела, поэтому я одна. О, в рифму! Ха-ха. Ну и вот, поэтому тут допоздна, а потом домой. – Она стирает пот со лба и смотрит своими белыми глазами на меня. Они становятся ещё белее на фоне её розовой кожи.

– Понятно. Ну, это круто, – только и нахожусь я с такими словами, но вместо того, чтобы развернуться и уйти, я стою на месте. Жду, когда Алиса озвучит свою реплику. И она понимает, что я от неё этого жду.

С чего бы мне от неё этого ждать? Не надо. Просто, Яр, не надо.

– Ладно, давай, – бросаю я и разворачиваюсь к выходу.

Алиса ничего не говорит, и я ей благодарен.

Возвращаюсь домой сам не свой, даже на мусор и свежую лужу в арке не реагирую, только бешусь, когда лифт уезжает раньше, чем я успеваю нажать на кнопку.

И что на меня нашло? Чего пытаюсь к ней привязаться и начать общение? Ну и она хороша, тоже лезет… вместе друг к другу лезет. Но ей-то ладно, у неё никаких тараканов в голове нет, она чистая, социальная, у неё друзья, хобби, но я-то? Я-то куда лезу? Прямиком в хищную пасть бездны, где всё изучено вдоль и поперёк.

Сегодня было классно, и этого достаточно. Большего не надо, я за всё расплатился.

Синий этаж приветствует тревогой, но сумасшедшей бабки нет. Я быстро проскальзываю в квартиру, оставляю кеды у входа и иду к себе, игнорируя галдёж родителей. Они меня подавно не слышат, не разбирают тихо открытую и закрытую дверь.

Я снова в своём мире, где пробуду один до выпуска из школы. Разве не замечательно? И никто, ничего не тронет, никто ничего не вспомнит, не забудет. Никто и ничего не тронет сознание, которое желает от всего убежать.

Бегство – этим я и занимаюсь, но… если подумать, чем заниматься ещё? Что может помочь? Справился бы с этим взрослый? Справился бы с этим ребёнок? Может быть. Но не я. И я не хочу с этим справляться, потому что «справиться», значит, поднять на поверхность то, что было собственными руками потоплено. Я не буду брать такую ответственность, я не буду встать на ноги и идти вперёд. Я уже выбрал свой путь и этот путь – волочить себя до тех пор, пока я не дойду до промежуточного пункта своей жизни.

Один учебный год и всё. Я почти на финишной прямой. Это намного проще, чем два года назад, когда все уроки были в формате-онлайн с учителями, которых я до этого ни разу не видел. Проще, потому что всё то время я сидел дома, и хоть отца не было, была мать, которая говорила: это ошибка, быть такого не может, только не он, не наш родной Сашенька. Мама не могла принять тот факт, что отец сидит за дело, а я знал, сидит и ещё за какое дело. За такое, которое я ему никогда не прощу, чтобы он ни сделал. Пусть он спасёт мир, пусть его этот мир признает и спишет на нет тюремную историю – пусть сделает это, а я не прощу.

Смертей никто не прощает.

Мысли стали непробиваемо чёрными, густыми, а я плаваю в них, как в родных – будто это истинное моё состояние, где мне всё нелюбимо, неприятно, где я ненавижу, а порой и сам желаю смерти.

Раньше я не мог себе представить, что буду таким: настолько нелюдимым, настолько озлобленным, настолько колким и агрессивным по отношению к своей семье и незнакомым людям, но теперь это норма, от которой я не могу отказаться. И причина всего этого сейчас сидит с мамой на кухне и смеётся как ни в чём не бывало. Типа вышел раньше своего срока – вышел вообще и рад, что жизнь повернулась к нему не жопой, что посмотрела на него и сжалилась, дала второй шанс… А мне? Мне кто даст второй шанс?

«Какой второй шанс, Ярослав? Разве ты пострадал?» – вот так думает отец. Крыша над головой есть, новая одежда, еда, мать и отец живые есть, что ещё надо? Друзей новых завести можешь, музыкой заняться. Просто не хочешь ничего, Ярослав, а Ярослав иногда мечтает, чтобы вместо одних людей умерли другие.

Вот так я и думаю. Даже если это будет мой собственный отец, но до его уровня я не опущусь. Никогда. Я буду лучше, стану лучше и кем угодно, но только не им.

4. Удачи

Я не могу разобрать: во сне или сквозь сон, но отчётливо я слышу шуршание листвы. Сначала ненавязчиво, лёгкое. Только ветер трепыхает ветви, мягкие листья бьются друг о друга. Слышать приятно, лицо подставить хочется, чтобы кожи коснулся и ветер, и листья, чтобы лето – сочное, нежное лето притянуло в свои объятия. Но услужливый и вежливый ветер сменяется осточертелым штормом, который собирается сорвать всю листву, обвалить на землю и выдрать дерево с корнем, чтобы занести надо мной и уронить его на меня. Прямо на мои ноги, чтобы я больше никогда не встал.

Всё это было во сне. Понимаю, когда открываю глаза от крика чаек за окном. Те нещадно выдают свой клич, как по команде, а потом скрываются за стеной дома. Словно их миссия состояла в том, чтобы разбудить меня и не дать моим ногам разбиться в щепки во сне.

Времени ещё предостаточно, можно продолжить спать, но меня отвлекают грузные шаги, вдавливающие паркет. Рядом с моей комнатой и дальше от неё. Отец проснулся, ходит. Слышать его я хочу так же мало, как и видеть, поэтому принимаю позу поудобнее, заворачиваюсь в кокон одеяла и закрываю крепко глаза. Надеюсь, в этот раз мне присниться чисто поле: без деревьев, ветров и без чужих шагов.

Второе пробуждение даётся сложнее. Чтобы вынырнуть из сна, требуются силы. Помощников нет, кроме надоедливой трели будильника, но и та замолкает. Пока умываюсь, вижу сообщение от Алисы: «Доброе утро!»

Тут ответить проще: «Доброе», и с меня хватит.

Неужто я ей действительно приглянулся, раз она так выражает своё внимание? Я не говорю про любовь-морковь, про романтику и сопли, вот как человек: я приглянулся? Сижу постоянно с кислой мордой, никому привет не говорю, вчера ещё её по руке ударил, сам сказал ей ко мне не лезть, а она… всё равно лезет, пусть и находит обходные пути… И вот оно того стоит? Зачем ей это? Вроде как у её в компании есть Эдик – длиннорукий и длинноногий пацан с вечно зализанными воском волосами. Его недостаточно?

Странная. Слишком странная. Любят такие люди находит себе проблемы и нелюдимых людей – закон жанра, стало быть?

Споласкиваю лицо и разогреваю себе картошку в мундире с салом, которой вчера ужинали мама с отцом. Накладываю себе сметаны и завтракаю на их месте. Только представляю себе отца на своём месте, который давит из себя улыбку, кичится своей силой, говорит, что вот работу отличную нашёл несмотря на то, что с судимостью, относятся к нему хорошо, с пониманием, и тошно становится. Тарелку к себе в комнату волочу, там и завтракаю, разрывая картошку и топя её в белом, пресном соусе.

А в голове картинка подменяется, и на секунду – лишь на секунду я разрешаю себе представить, что это отец, которого я толкаю силой и заставляю задыхаться. Какое понимание? Какое хорошее отношение? Ты ничего этого не заслуживаешь, и улыбаться тоже. Никогда – никогда больше, после того, что сделал!..

Картошка вся разворочена, сало осталось целым, сметана по тарелке размазана, как и моё состояние.

Доедаю как есть: давясь, чуть ли не со слезами, пытаясь больше ни о чём – ни о ком не думать.

Улица немного отрезвляет, дует мне в лицо прохладным воздухом, и я замираю, стараюсь унять сердцебиение и неровное дыхание. Ещё есть время пройтись, и я иду вокруг дома, встречая то уставших людей, то бодрых и спешно несущихся на работу. Сам же стараюсь плыть медленно, не дать ногам разболеться. Рядом пролетают чёрно-серые вороны. Чайки разражаются криками, а деревья молчат – не скажут ни слова, ни звука, а я пытаюсь представить себя не здесь: там, где нет чаек и уток, где вороны все чёрные, где деревья в начале сентября уже жёлтые… И неожиданно сам для себя теряюсь, запинаюсь о ногу, но удерживаю равновесие.

Поэтому это и новая жизнь – что здесь всё иначе. Даже птицы, даже воздух, даже рассветы и закаты.

В школу прихожу чуть позже, но на уроки не опаздываю. Встречаюсь взглядом с Алисой, а она голосит без рупора:

– Яр, привет!

Меня даже на кивок не хватает, только глаза опускаю и прохожу мимо.

– Не, Алис, это тотальный игнор, – говорит с осуждением Милана, и тут я не могу её не поддержать.

Мог бы, подошёл и руку пожал за схожесть мыслей.

Алиса не отшучивается и не защищает меня. Ведёт себя, как наблюдатель.

Да и раз мы поздоровались в телеге, обязательно ли приветствовать друг друга в реале? Думаю, может, она ещё что-то напишет: типа, что поступил я некрасиво, что так не делают, Яр, что надо здороваться. Но за весь урок Алиса и телефон в руки не берёт, на меня не смотрит. Это я смотрю на неё, а встречаюсь взглядом с Миланой, которая выразительно спрашивает, подняв одну бровь: «Ты чё уставился?»

И правда, чё уставился?

Больше стараюсь не смотреть, не пересекаться. Алиса же в свою очередь ко мне не подходит и даже ничего не пишет. И на том спасибо.

Алефтина Робертовна удивлена увидеть меня в библиотеке третий день подряд, но ничего не говорит, только рукой провожает до читального зала, где я уже приятно обосновался.

Никого нет, никто не смотрит, никто не задаёт вопросы. Но стоит мне занять место, как рядом со мной усаживается человек – не за соседней парой, не через ряд, ни на другом ряду, а именно со мной. Мне даже голову поднимать не надо, чтобы понять, что это Алиса.

Она ставит спортивную сумку на пол и спрашивает:

– А ты чего в библиотеке делаешь? – спрашивает шёпотом, по всем канонами и законами библиотеки.

– Уроки.

– А почему не дома?

– Хочу так.

– М-м, – тянет и тоже лезет в рюкзак, достаёт учебник, тетрадь.

Открывает телефон и смотрит, что задали. Возможно, за этим и скидывают в группу домашние задания, чтобы больше не пользоваться дневником.

– Тебе тут нравится? – шепчет она.

– Да как везде.

– Будь тут как везде, тебя бы тут не было.

– Не мешай, Алиса, я занят.

Молодец, Ярослав, ты показательно слился, потому что она попала в самую точку. Но Алиса не перечит, замолкает и читает задание, а потом выводит числа одно за другим. Подставляет руку под щёку и считает в уме.

У неё хороший почерк: округлый, понятый. Доступный каждому. Никаких тебе закорючек и «никогда не разберу, что тут написано».

Так и сидим локоть по локоть друг от друга, шаркаем ручками. Алиса иногда заглядывает ко мне, делает это куда более палевно, чем я, который лишь бросает взгляд: она поворачивает голову, нагибается ко мне, ахает и смотрит, что получилось у неё.

– Ты так быстро решаешь, – говорит она.

– Как могу.

– А вот у меня в голове миллион других мыслей.

– Если ты находишь время поговорить, пока делаешь уроки, то неудивительно.

Она даже не возражает, весомо кивает: «Да, так и есть».

И почему она не упирается? Почему не говорит, что я обнаглел? Что веду себя, как придурок? Мне от себя неловко – и то, в лучше случае, а ей хоть бы хны… Странная. Не понимаю её. Если бы себя со мной так вели, я бы давно не сдержался и зарядил. Ну, хотя бы словами: «Ты кого из себя строишь? Самый умный? Самый крутой?»

Ну а я-то знаю, не умный и не крутой. Пустая лепёшка без зелени и помидоров.

Пока Алиса возится с одним заданием, я берусь за другой урок, и так она изрядно от меня отстаёт, но вопросами не достаёт. Не просит ни объяснить, ни показать. А когда дело доходит до Чехова, она заинтересовано смотрит на старую обложку. Убирает уроки и ложится на парту, не сводя с меня взгляда. И под её пристальным присмотром я читаю, не в состоянии сконцентрироваться.

– Ну что ты смотришь? – не выдерживаю я первым.

– Смотрю, какая красивая обложка.

Коричневая обложка с золотыми потёртыми буквами.

– Она же обычная.