Насильников

– Сейчас есть такие, – Алиса замечает за собой, что повышает голос, и переходит обратно на шёпот, – минималистичные. – На разбитом экране телефона мелькают белые, жёлтые обложки, только с названием произведения и автора на них. – Просто, но будет красиво смотреться.

– Читаешь? – сам не замечаю, как спрашиваю.

– Не-е, – довольно выдыхает она, блокируя телефон, – люблю смотреть. Красиво. Это у нас Ева читает. Ну, Ева – она из одиннадцатого «А», мы вместе танцуем. И вот она читает. Читает много… но не по школьной программе, – Алиса хохочет, а Алефтина Робертовна показательно кашляет, – ой… Ну и вот, она следит за всякими книжными новинками, и, может, ты знаешь, сейчас много чего выходит: переиздание классики, новые книги с цветными срезами, всякими красивыми форзацами и нахзацами… Да, нахзац, прикольно, да? – хихикает она, будто впервые услышала «многочлен». – Ну а я любуюсь, что-то себе сохраняю. Я, честно, не любитель читать. Смотреть – да, читать – нет.

Никогда бы не подумал, что услышу, как кто-то с гордостью говорит, что не любит читать, а предпочитает смотреть. Наверное, это меня учителя заразили, у которых вся жизнь состоит из чтения, чтения и, неожиданно, чтения. А вот есть Алиса, которая просто живёт свою жизнь и наслаждается, как выглядит обложка книжки, её срез, форзацы и нахзацы – чтобы это ни значило. Наверное, так жить и надо. Когда тебе без разницы, что о тебе думают – особенно какой-то Ярослав, который появился в твоей жизни пару дней назад.

– А ты что любишь? – шепчет она так тихо, что я почти не разбираю её голоса.

– Зависать в сети. Больше увлечений нет.

– Совсем?

– Совсем.

– А тебе хватает?

Не хватает, но на большее я не пойду. Лишь киваю, и Алиса мне в ответ. Типа понимает.

– У каждого свой досуг, – принимается теребить край тетради. – И хорошо, когда он вообще есть.

– А твой досуг – это танцы?

– Да, – с сахарной сладостью говорит она. – Это то, что мне нужно. Кстати, насчёт танцев, – она смотрит на телефон, – час у меня есть. Пойду потанцую. Оставлю себя наконец-то. – Шутит и встаёт, и как-то внезапно, когда она оказывается выше меня, я понимаю, что вообще-то Алиса не низкорослая девочка, в ней все 175 сантиметров. Плюс или минус. У неё складная фигура, похоже, закалённая всеми этими танцевальными тренировками.

Она выглядит – хорошо.

– До завтра, Яр, – подхватывает сумку и мелькает на прощание своими белыми глазами.

Слова не складываются в голове, но я поднимаю руку, говорю про себя «пока».

Наверное, у Алисы есть поклонники. Чего таить, она хороша собой, и чувство юмора есть, и не обидчивая… Надо же, быть таким человеком. На её месте я бы себя давно послал за такое отношения, а она нет: либо реально такая, либо очень хорошо притворяется. А если притворяется, то непонятно зачем. Мы никогда не встречались, нас никогда ничто не связывало, пока я не переехал в этот город и начал жизнь с чистого, нет, нет, абсолютно грязного листа, который я перевернул более привлекательной для себя стороной.

Когда я заканчиваю с чтением и оказываюсь у выхода, Алисы не видно и не слышно. Ждать, конечно, не собираюсь. Дома так же мышью проскакиваю мимо кухни и зависаю в комнате, пока не подступает жажда.

Бутылка, которую я купил, уже пуста. Нужно либо новую покупать, либо залить воды из фильтра. Выбираюсь из комнаты, из родительской горит свет, и я спокойно иду до кухни, а там пугаюсь весомой фигуры отца, которая водрузилась над столом. Моя порция с картошкой так и стояла не тронутой.

Я ничего не говорю, беру кружку и наливаю себе.

– Ярослав, – начинает отец, – долго ты будешь это продолжать?

– Пока не съеду.

– И что тебе это даст?

Ничего. Ничего мне это не даст. Мёртвых не вернёшь, а злодей своего наказания не получит. Такая вот жизнь.

– Внутреннее удовлетворение.

Он усмехается. Будто я тут шутки шучу, будто мне ничего неизвестно, будто я слепой, глухой и тупой.

– Тебе просто скучно живётся, да? Это у тебя такой подростковый бунт?..

– Заткнись, а! – рявкаю я, смотря на него со злобой. – Какой нахуй бунт? Ты вообще не понимаешь, что ты сделал? Ты… – Слова застревают в глотке, от того, что он действительно не понимает, не признаёт вины и никогда её не признает, и будет смотреть на меня, как на малолетнего придурка, которым можно помыкать и тыкать «подростковым бунтом».

– Что я, Ярослав?

– Будто не знаешь… Скажу, и всё равно отрицать будешь. Ты же весь у нас святой, семью держишь.

– Если что-то не нравится…

– Ага, свалю в детдом, спасибо. Поэтому я тут до восемнадцати, а потом ни ты, ни мама меня не увидите. Можете второго себе ребёнка завести и ему мозги прочищать! Какой ты весь крутой и заботливый! А на деле… на деле ты трус, который даже не может признать, что сделал.

Я со стуком ставлю кружку и ухожу, топча ногами, к себе в комнату. От души хлопают, что косяк трясётся.

Вот есть такие люди и всё. Несмотря на то, что они сделали, что жизни чужие испортили, они всё равно будут верить в свою невиновность, и это навсегда. Это не искоренить. Это нужно вырезать из головы, ровно как и мои гнусные воспоминания о том, что эти люди сделали. Если бы это можно было вырезать, все бы жили счастливо, но нет, каждый живёт со своей правдой.

Кому подростковый бунт, а кому искалеченные жизни, жизни, которых не вернуть, даже если люди были не самыми лучшими. Забирать эти жизни права ни у кого не было, кроме Судьбы, которая стоит над нами с часами и весами и решает, чего и сколько мы стоим.

Я бью кулаком по двери, а затем ещё и ещё, а потом ору, но про себя. В сердце осыпается. Я бью ногой в пол и вою, а потом кусаю себя за губу, в глазах режет, режет от непрошенных слёз, которых не было с Лёши и после него не было. И снова из-за него. Из-за отца.

Я бью по выключателю и падаю на кровать, утыкаясь носом в подушку.

Хватит. Хватит! Хватит! Я всё понял, мёртвых не вернуть, а живые будут говорить, что ни в чём не виноваты… такая вот жизнь. Такая вот, сука, жизнь.

Во сне ко мне не обращаются ни чайки, ни разодранные гневливой рукой деревья. Только будильник дозывается, а я хочу кинуть его в стену, но не дотягиваюсь. Чтобы дотянуться, надо встать, взять. А когда уже встал, бросать незачем, можно выключить.

Синий этаж с болью давит на глаза, погружая на тошнотворную глубину, которой быть не должно. Лифт идёт ужасно долго, а около из мусоропровода несёт затхлым мясом. Вокруг ни мешка, ни бутылки. Застряло где-то по пути. Теперь смердеть на весь дом будет.

Я зажимаю нос и дожидаюсь лифта, в котором хоть приятнее пахнет, только вот под кнопками засохла ещё одна жёлтая лужа. Казалось бы, установили новый лифт, позаботьтесь о нём, нет, надо обязательно обоссать – территорию пометить. Весь дом пометить, как псина обдолбанная.

Раздражение снова выходит на уровень, когда я выбегаю из подъезда. Никого в классе не замечаю, никого не приветствую, не слышу даже Алису, когда та приходит, только свою фамилию в перекличке. А потом я варюсь, варюсь на единине в собственном котле мыслей, которые не отпускают.

И хочется лишь спросить, почему я такой? Почему я не могу быть жизнерадостным школьником, как Алиса Витте, которая смеётся каждый день, каждую перемену со своими друзьями, которая из дома приносит контейнер с едой и радостно его уплетает за обе щеки? У которой даже хобби своё есть, ради которого она постоянно торчит в школе, а не потому, что не хочет идти домой, как можно дольше, застревая в библиотеке со старой Алефтиной Робертовной чуть ли не до закрытия? Почему я – именно я не могу закрыть глаза на случившееся? Почему я не могу быть как отец? Пусть я его не признаю – раньше-то признавал, он был моим «папой», он был человеком, с которым я предпочитал проводить время, которого желал слушать, одобрения которого искал, и я бы с радостью повторил за ним – сделал вид, что ничего – абсолютно ничего не было. Ни тюрьмы, ни смертей. Но проблема есть: и смерти, и люди, которых больше нет. А я не могу закрыть на это глаза, я не могу жить Алисой Витте, я не могу быть своим отцом, даже мамой быть не могу, которая приняла отца со всеми его грехами и желает построить с ним новую – лучшую жизнь. Это всё не обо мне.

Вроде бы воспитали эти люди, а разошлись мы капитально. И теперь больше никогда наши пути не пересекутся. Одна ошибка, и ты больше не тот, кем всю жизнь тебя видел сын. И, честно, «папа», ты это заслужил.

Я занимаю своё почётное место в библиотеке. Уроки пролетели как один, я даже не записывал домашние задания, и – как хорошо – нашёл их все в группе одиннадцатого «Б». Видимо, не я один люблю посидеть в своих мыслях и пострадать о причинах своего существования.

Открываю тетрадь, учебник, нахожу задание и замираю. Читаю, но не понимаю, проходит мимо. Не схватываю. Вообще. Мимо пролетает. Отлично. Я даже думать не могу. Надо как-то выдохнуть. Выдохнуть нормально и вдохнуть – воспользоваться какими-то буддийскими дыхательными техниками.

Только я настраиваюсь, делаю глубокий-глубокий вдох, как я слышу спешные шаг, смятое: «Здрасте», и понимаю, это она. Никто другой, именно она, и Алиса возникает перед моим лицом так резко, что я думаю, будто её губы сейчас коснуться моего лица, моей щеки. Она только с озорством мне в глаза заглядывает, улыбается по-детски. Радуется, что нашла на прежнем месте. Волосы растрепались, зрачки сузились, а рука на моей тетради оставляет три конфеты в фиолетово-зелёной обёртке.

– Удачи, – шепчет она и отодвигается, – а я… – Вместо того, чтобы продолжить, прижимает руки в груди и поднимает и опускает попеременно плечи, двигая бёдрами.

Это я должен расшифровать, как «танцевать». Так и убегает, салютуя напоследок. Как шторм: ворвалась, и вот её уже нет. Оставила только последствия в виде конфет Крокант. В меру сладкие, с миндалём, нугой, шоколадом. Мне такие нравятся. Алиса угадала. Не знаю как, но угадала.

Может быть, это её любимые конфеты, и чисто случайно по вкусу пришлись и мне.

Сначала съедаю только одну, и переключаю своё внимание на вкус: на хруст, на лёгкую сладость, на то, как прилипает к зубам, но не бесит. Это не может бесит. Отлипнет так же быстро, как прилипло. Я понимаю, что балуюсь с конфетой, пока смотрю на стеллаж у стены, а время идёт, но меня это не беспокоит, будто в кармане у меня ещё миллион закладок с временем, которыми я могу воспользоваться в любой момент. Одной из них я пользуюсь сейчас, а Алиса где-то танцует. Может быть, со своими подружками.

Я представляю её в одежде с физкультуры: белой футболке и чёрных штанах, как она разворачивается, а футболка обтягивает талию, которую обычно выделяет её бедная блузка. Но понимаю, что я не знаю, как она танцует, что она танцует… Что люди вообще сейчас предпочитают танцевать? А раз танцует, значит, и музыка ей какая-то нравится? А если музыка, то и какие-то исполнители… Вот так одно за другим тянется в жизни, создаёт детали. Человек обрастает формами и становится материальным. А я что? Я сижу в библиотеке и делаю уроки, читаю Чехова, который подходит к концу, а мыслей у меня никаких. Я читаю не для того, чтобы думать, не для того, чтобы получать, ни для того, чтобы учиться. Я лишь перевожу запасы времени у себя в кармане, чтобы прийти как можно позже вечером домой, и меньше говорить с родителями.

Хотя способ не то чтобы действенный. Отец всё равно может остаться на кухне, может обратиться, а я могу наорать на него.

Я же говорил, никакой жизни с чистого листа, особенно если этот чистый лист – следующая глава одной и той же книги. Всё исписано вдоль и поперёк.

Разворачиваю вторую конфету и кладу её на язык, в этот раз заставляя шоколад растаять и себя – почувствовать мелкие кусочки ореха.

Если бы можно было отключить мысли, это было бы в самый раз. Но, наверное, я бы пользовался подобным выходом из ситуации постоянно. Пока бы не стал достаточно самостоятельным, чтобы начать собственную книгу, где все страницы будут чистыми, где я сам смогу заполнить из, где не будет никого из старой жизни – из прошлого тома. Это будет независимая работа, которую можно будет читать отдельно. Я постараюсь так сделать.

И для себя в том числе.

Орех перетирается между зубами, застревая в углублениях.

5. Старый-старый том

День начинается с осознания, что никуда не нужно. Первые выходные, которые я могу провести, заперевшись в комнате, как и всегда, или на улице, где делать я навряд ли найду что. В комнате есть электричество: могу поставить телефон на бесконечную зарядку и не выбираться. Только слушать грузные отцовские шаги, мамино шарканье тапочек, их беготню и возню с утра пораньше, которая никому, кроме них, не нужна.

Играют в семью, делают вид, что сохранить её можно. Можно, но без меня.

Сплю до обеда, а потом лежать становится невыносимым. Вылезаю только чтобы чай сделать и умыться. Отца не вижу: то ли в комнате у себя, то ли вышел по делам.

Про себя усмехаюсь: не удивлюсь, если он здесь занимается теми же делами, что и дома. Один в один, так ведь не пропадёшь, так ведь и семью прокормишь, и что, что закон нарушаешь? Ты же это не ради себя, а ради своих. Только своим это на хер не надо.

– Ярик, доброе утро, – говорит мама, хотя на часах перевалило за час.

– Привет. – Кидаю себе пакетик и заливаю его тёплой водой.

– Как неделя в школе прошла? Сильно устал?

– Не устал, – хочу уйти, но мама цепляется за возможность поговорить.

Сам же игнорировал всю неделю.

– А как с одноклассниками? Подружился с кем-нибудь?

Подружился? Нет. Познакомился? С Алисой. Точнее она познакомилась со мной. Сама решила проявить внимание к тому, что сказал ей держаться подальше. Не держалась же, нашла способ подступиться, а я позволил. Распустился, что сказать. Слабину дал, мужи-ик.

– Нормально.

Тут мама и понимает, что говорить со мной бесполезно, а я вижу, что она принимает мысль, что говорить больше односложного «да», «нет» и «нормально», я не буду.

– А магазин-то хоть сходишь? – сдаётся она, опуская голову.

– Мам… – было начинаю я, но она ни с того ни с сего взрывается:

– Ярослав! Ну сколько можно!..

– Схожу я, – твёрдо перебиваю её и хмурю брови. – Список напиши, а я соберусь.

Она понимает, что вспылила зазря, всё покрывается красными пятнами стыда, а я ухожу к себе в комнату с едва тёплой кружкой и мерзким чёрным чаем, который хочется вылить в раковину, но я выливаю в себя и проглатываю раз за разом, пока не становится тошно.

В одной семье уже никогда не будет как раньше. Не будет лучше, не будет нового, а если кто-то из нас хочет в это верить, тому лучше отсюда уйти.

Быстро переодеваюсь и получаю от мамы в вацапе список. Так и выбегаю с телефоном, заранее проверяя, чтобы никого на лестничной площадке не оказалось. Не оказалось. И хорошо, действую быстро, пробираюсь к лифту и жму кнопку.

Смрад вчерашнего дня стоит в синих стенах, окно открыто настежь, а я ныряю в алюминиевую коробку. Иду по кромке дома, считаю машины, которые стоят на парковке и неизменно вижу одну, которую отсюда никак не увезут: у неё смят передний бампер, будто на скорости припечатались мордой в стену, а сама серебряная тачка обвязана прозрачной плёнкой – хотели запаковать её? Хотели так обезопасить или ещё чего? В чём дело, не знаю, но так она стоит уже не первый месяц. Мы переехали, и она уже тут была, и до сих пор стоит. Никому до неё дела нет, даже маргиналам, которые бы предпочли посидеть и представить себя за рулём. Возможно, руля там нет – и в этом всё дело.

Мир проснулся задолго за меня. Все копошатся, спешат. Кто-то в ресторан, ведь он работает с 12.00, кто-то по рынку, кто-то в магазин, кто-то с ребёнком спешит на автобус, а там до ТРК и в парк аттракционов. Я медленно плетусь, едва переставляя ноги, щурясь от солнца и не успеваю схватить воздух ртом.

Помидоры, огурцы, масло подсолнечное… а дальше не помню. Всякая мелочь, которую буду нести в двух огромных пакетах.

Мама ещё пытается втянуть меня в семейную жизнь, сделать вид, что я часть их семьи, но отец – отец, наверное, уже болт положил, только из-за мамы терпит меня. Были бы одни, реально сослал в детдом, а там варись, Ярик, как хочешь, если острить и оскорблять языком умеешь. Покажи, какой ты взрослый и самостоятельный. А он знает, не покажу.

Я трусло. Такое же, как он сам. Нужно ведь было в кого-то мордой лица пойти. Пошёл в отца.

В Пятёрочке уже бродят люди, не обойтись без постоянно: «Дайте пройти», а в мыслях: «Мешаешь, мешаешь, свали с дороги». В людных местах я постоянно испытываю стресс, он пополняется так быстро, так молниеносно, что, кажется, мысль с такой скоростью в голове не образуется.

Быстро копятся негативные эмоции, быстро поддаёшься плохим идеям, которые ты даже контролировать не можешь, а вот как от этого избавиться? Никто точно не скажет, или скажет: медленно и методично. Да, именно так – о-о-очень медленно. Соберёшь багаж ты быстро: навалишь туда воспоминаний, опыта, мыслей своих, эмоций злополучных, а потом думай сам, как разгребать.

Интересная тема для обсасывания, когда решаешь, какие огурцы взять среднеплодные или короткоплодные, потому что мама не написала, какие нужны. Просто огурцы. Просто возьми, Яр, а там уже решим. Но мне и дела нет, огурцы есть огурцы, потом будут либо пластинами, либо кубиками.

Обхожу зал несколько раз в поисках фарша, куриных бёдер, риса и укропа. Потерялся в пяти соснах, но, защиты ради, когда-то в моей жизни супермаркетов совсем не существовало – когда-то давным-давно, и мне всегда было проще подойти на кассу и сказать, что нужно. Пусть продавец побегает: он ведь знает, куда идти, что нужно, что лучше, ещё и сам посоветует.

Это я отлично помню, как дома – там, дома, не здесь, до переезда, и ещё больше десяти лет назад я не подозревал о существовании супермаркета, а те, что видел, совсем не внушали ужас и страх, они просто были двумя коридорами, по которым ты идёшь и собираешь свою «корзину», состоящую из детских лапок, в которые очень удачно попадают заграничные конфеты.

Рядом с домом не было ни супермаркетов, ни минимаркетов, а уж о гипермаркетах я узнал из сети. Это был маленький город, такой маленький, что не просто на ладони, в карман поместить мог, если бы я подумал взять его в ладошку и попробовать спрятать. И вот там я жил, там я ходил по маминым поручениям с её запиской, которую отдавал продавщицам, а они говорили, что я молодец, маме помогаю. Понимали же, что детская рука такие аккуратные буквы не выведет, а мужская, возможно, выведет буквы более суровые или более неаккуратные. У меня были вторые. Всегда вторые, но никто почерк поменять не пытался. Когда я уже сам взялся за него, стало поздно. Но больше трудно.

И так же сейчас ощущается изучение Пятёрочки – трудно. Одни и те же стеллажи, товары. Я иду не туда, возвращаюсь туда, где был. Сам удивляюсь и разворачиваюсь. История повторяется. Теряюсь, но не паникую. Взрослым, вроде как, паниковать не приято, тем более я знаю, где выход.

С горем пополам и без помощи консультанта (потому что не нашёл), собираю корзину и ставлю на кассу, там мне собирают пакет, и я всё оплачиваю детской картой, которая досталась мне ещё в четырнадцать. Так с ней и буду ходить до восемнадцати. Ровно до момента, пока родители не прекратят свой контроль за мной и за моими финансами, наставлением меня на путь семейный и всеобщего понимания.

Когда возвращаюсь, перебинтованная пищевой плёнкой машина стоит на месте. Никуда не подевалась, да и деваться ей, собственно, некуда. Несмотря на помятый бампер, шины не проколоты и ещё не сдуты. На вид, не сдуты. Трогать их я, конечно, не буду, и проверять ничего тоже. Странная машина, оставленная, вместо того чтобы быть утилизированной.

Без памяти, без хозяина, без работы.

Когда я поднимаюсь на этаж и двери лифта раздвигаются, сумасшедшая бабка, состоящая вся из шалей и с тележкой, охает и говорит испуганно:

– Господи!

Да-да, собственной персоной.

Я прохожу мимо неё, не роняя ни слова, но она уже начинает:

– Я что вам говорила! Тебе и твоей семье!..

Я только быстрее ухожу и забираюсь в карман в поисках ключей, а ей не лень, оставляет тележку и идёт за мной, приседая на уши:

– Дверь не открывать!

Достаю ключ и врезаю его в замочную скважину, крепко сжимая зубы и ручки пакета.

– Окна не открывать!

Дёргаю дверь и закрываю внутри, а она чуть ли не к щели лезет:

– И не орать!

Больная дура. Прицепилась же.

Я кидаю пакеты на пол и стаскиваю с себя кеды. Мама тут же подлетает, принимается радоваться и хвалить, благодарить за то, что я сделал. Напомнить, что было несколько минут назад перед тем, как я согласился, а она подумала, что я отказываюсь? В этой семье только так всё и происходит теперь.

– Ярик, а кушать хочешь? Хочешь, приготовлю что-нибудь тебе? Быстро яичницу пожарим? Или оладьи напечём?

Не она, а вместе. Потому что мы семья.

Семья, которой уже нет.

Есть, честно, хочется, только чай в себя влил, но среди зеленоватых пакетов я нахожу бананы и беру себе один. Этим и позавтракаю. Отобедаю. А потом вылезу из комнаты, чтобы забрать свою тарелку. Вылезу тогда, когда на столе только моя тарелка и останется, накрытая плёнкой, чтобы ни у кого не возникло вопроса, чтобы никто со мной не заговорил, даже не посмотрел в сторону.

– Ярик… – роняет потерянно мама, а я смотрю на неё. – Мне приятно, что ты мою фамилию взял. Обычно же так не принято, отцовская даётся… или на крайний случай двойную делают, но мы ведь понимаем, что ты это назло Саше… Но Саша же ничего не делал.

– Не делал? – следом повторяю за ней.

Они сидели вместе здесь, на этой кухне, когда мы только переехали. Когда ещё коробки друг на друге стояли, когда у меня в комнате было пусто и пыльно. Я тогда вышел из комнаты, воды попить что ли… или в туалет, просто вышел. Не хотел выходить, но вышел. Свет на кухне горел приглушённой, а там отец говорит маме:

– Я сделал это ради нас. Ради всех нас…

Он сделал всё, чтобы погубить нас, но не спасти. А она ему верит, потому что жена до гроба.

– Не неси ерунды, – отплёвываюсь я, только бы закончить разговор.

– Ярик…

– Мам, хватит делать вид, что отец святой и прошёл через все круги ада, а потом вознёсся к нам, – на удивление я говорю это спокойно. Хватает же терпения, вот только банан сейчас из кожуры вывалиться на пол. Чувствую, как он мякнет под пальцами и раздавливается силой.

– Ты не знаешь, через что он прошёл…

– А ты знаешь, через что прошёл я?

Она удивлённо поднимает глаза. И я понимаю, она правда не знает. Не понимает. Думает, будто я действительно проживаю сейчас подростковый бунт, защищаю личные границы, делаю вид, что взрослый, что мне всё ведомо. Нет, она понимает только отца, но не меня.

– Закончили, – это я уже харкаю и ухожу к себе.

Мама даже не пытается остановить, заговорить снова.

Отец так же, как и она, не думает, что его действия на мне отразились. Хоть сколько-нибудь. Это же он сидел, это же он был среди маргиналов, которые не побояться убить. Это он бедный и несчастный, а не я, у которого от бега ноги ломит, которому сняться деревья, который даже не думает заводить друзей. Заведу и они всё узнают, поймут, какая моя семья на самом деле, а этого нельзя допустить. Тогда снова буду разбираться я, а не мои родители, для которых жизнь школьника – это гипертрофированные проблемы, в силу острых чувств и бушующих гормонов. Мои гормоны уже отбушевали, и я думаю, сполна.

Банан кладу на стол, а сам падаю на кровать и хватаю мобильник. Не надо мне ни есть, ни пить. И выходить из комнаты. И совершать ошибок. Потому что все ошибки за меня совершать другие, а мне за них придётся отвечать.

Если бы была возможность этого избежать: не быть связанным, не нести ответственность за другого человека – я бы это сделал. Я бы это правда сделал, потому что это то, что может облегчить совесть. Даже если я изначально ни в чём не виноват.

Телефон ложится на грудь, а я смотрю в белый потолок. Такой же неказистый, как и блузка у Алисы. Больше в этой новой вселенной мне думать не о ком. Не о Надежде Константиновне и не о Алефтине Робертовне же. Просто потому, что ко мне они не липнут и интерес – именно такой, как у Алисы – не проявляют.

А заинтересован ли я ей? Я не хочу быть никем заинтересован. От этого одни проблемы. Я же не знаю, когда отца снова перемкнёт, и он решит сделать всё «ради нас». Когда я окажусь под ударом, когда на меня белые глаза посмотрят с ужасом и страхом, а ещё хуже – с омерзением и отвращением, которое будет выворачивать наизнанку через рот, вытаскивая органы, кости, боли и страдания.

Если меня никто не будет знать, так будет проще. Никаких поломанных надежд, разрушенных ожиданий, никакого: «Я был о тебе лучшего мнения».

«Я считал тебя лучшим человеком».

А я был. Я был лучшим, это люди стали хуже думать из-за отца. Его грех ложится на меня, и я несу его как свой собственный. Особенно тогда, когда информация разносится с секундным рывком по всему мире. Все знают, что Ярослав виноват. Виноват в том, кто его отец, пусть даже отца своего он не выбирал. Люди видят несколько иное.