Насильников

Виолетта Винокурова

Насильников

Пролог

Лето, пестрящее зеленью, солнцем, аномальной жарой, разбавлял смех его ребёнка. Он наблюдал, как маленькие, тонкие ножки проносятся сквозь воздух, как длинные ручки тянутся к купленному у соседей петуху. Глазки его крови отражали светило и искрились ярче фейерверков на городской площади.

Это была самая обычная детская, неприкрытая радость, благодаря которой он верил, что мир ещё может дать шанс, ещё может стать лучше, ещё повернётся лицом, улыбнётся, протянет руку, унизанную украшениями с драгоценными камнями, и позовёт с собой – в лучшее место, в более радостное место, где сам будет ребёнком, которому неведомы боли и огорчения, ошибки и страхи. Который живёт свою лучшую жизнь.

– Па-ап, потрогай! Такой мягкий…

Отец смотрел только с нежностью на своё дитя, которое слишком крепко прижимало к груди бьющуюся добычу. Гладило по мелкой головке, зарывалось пальчиками в перья, искало уши.

– Ну иди сюда, потрогаю.

Он подхватил ребёнка, усадил к себе на колени. Петух ещё молил, чтобы его отпустили, дали побегать. Не привык он, что чужие руки трогают его, только сам он не клевался.

Перья мягкие, как нежный зефир. В них можно было зарыться, прощупать дрожащую кожу.

Неожиданно петух подал громогласный клич и выскочил из рук. Побег состоялся, а следом за ним пробежалась и трель детского смеха.

– Какой он смешной!

– Перепугался весь.

– Я его приучу!

Отец погладил волосы, вытащил несколько травинок и упал в самое сердце своего дитя, когда оно подняло глаза. Чистые, незапятнанные этим миром, оскорблением существования, порицанием общества – изумительные, прекрасные.

Хотелось прямо сейчас забежать в деревянный дом за фотоаппаратом, сделать несколько снимков, чтобы сохранить их и в своей памяти, и на бумаге, и на флэшке в цифровом мире. Но он только прижал к себе свою кровь, уткнулся носом в детские волосы, которые вобрали запах солнца, лета, зелени, а кровь его добродушно захихикала, потому что у папы щетина колется и обнимает он слишком крепко.

Отец поцеловал в висок и распустил объятие, а ребенок сам обнял, сам прижался.

– Не надо отпускать.

Раз не надо, то не надо.

Они проведут вместе ещё не один день, а сегодня у них есть целый вечер и целая ночь, а в амбаре позади таится маленький подарок. Только показывать его никому нельзя. Он только для него.

1. Новый город – новая жизнь

Говорят же, уедешь в новый город, где нет знакомых, поменяешь номер телефона, прикрепишься к поликлинике, будешь жить в доме, соседствуя на лестничной площадке с сумасшедшей старухой, повезёт – даже регистрацию новую оформишь – и вот она готова: жизнь с чистого листа. Но ведь все уже поняли, что это наглая ложь?

Разве от того, что ты переехал, от того, что сменил какой-то там номер, поменялось то, что находится в твоей башке? То, что сидит, гложет и убивает? Нет. Оно перманентно с тобой, навсегда. Или до тех пор, пока от тебя не отчекрыжат кусок мозга, в котором хранятся самые гнусные, самые гадкие воспоминания.

Вот о таком я мечтаю: чтобы меня препарировали и вырезали то, о чём я никогда больше не пожелаю вспоминать, но на деле – я надеваю новую белую рубашку, новый чёрный галстук и новый чёрный костюм. Готовлюсь к новому учебному году в новой школе в новом городе. Много нового? Ну так жизнь с чистого листа это и предполагает.

За пару лет домашнего обучения пальцы ещё не забыли, как завязывать галстук. Видимо, дело техники ровно такое же, как и езда на велосипеде. Интересно, а игра на скрипке сюда подойдёт? Навряд ли. Скрипке нужна практика, чтобы мы вместе с ней не завывали… Но стоит подумать, что меня бы слышал весь этаж – включая сумасшедшую старуху – то я и не против: помучить себя, помучить их.

Волосы лишь приглаживаю рукой, воротник опускаю и оттягиваю пиджак. С собой беру новый – куда уж без этого – рюкзак и выхожу из комнаты. Мама меня, конечно, слышит. Вылетает из кухни с букетом цветов, который я должен буду вручить Надежде Константиновне, новому классному руководителю. Не для чего-то, просто формальность: что вот новый ваш ученик проявляет самые свои лучшие качества, даже цветочки дарит, которые сам только сегодня с утра увидел.

– Ох, Ярик, – чуть не со слезами говорит мама.

Господи, к чему этот спектакль?

– Как хорошо на тебе сидит, просто сказка. – Её руки тянутся ко мне, но я дёргаю плечом, подтягиваю угол рта.

– Нормально. Как на всех школьниках.

– Ну, у тебя это последний школьный год… рада, что ты можешь его провести в школе.

«В школе, где тебя никто не знает».

– Ага, – бурчу я и направляюсь к выходу.

– Цветы-то возьми, – смеётся она, чтобы разбавить атмосферу. А её ничем не разбавить, ни одним галлоном воды, и это ей повезло, что отца нет дома. Так бы меня уже тут не было.

– Давай. – Руку вытягиваю, она сама суёт мне букет на три тысячи – и откуда у нас столько денег?

Новая жизнь всегда сопровождается тем, что нужно тратить много денег, особенно после того, как всё держалось на одной маме. После того, как отец загремел в тюрьму.

– Ты только… только не забудь что-нибудь приятное сказать, – мудро напутствует она, а мне, вот честно, вообще не до этого. – Она обрадуется, на тебя так посмотрит…

– Я понял, мам. – Натягиваю чёрно-белые кеды, а букет оставляю пока у стены.

– Ярик, ну кеды-то зачем? У тебя туфли есть!

– Хочу в кедах. Я эти туфли не просил.

– Надень туфли. – А голос меняется.

Сейчас начнётся.

– Ярослав, – ну вот. – Слушай, мы же не просто так всё это покупаем…

– И отец не просто так в тюрьме сидел. – Я выпрямляюсь и хватаю букет. Смотрю маме в глаза и чуть не плюю ей в лицо: – Давай не разводить, хотя бы сегодня.

– Ярослав! – Это окончательно.

– Что?! – не выдерживаю и я. – Можно меня хотя бы раз не трогать, а?! Не порти настроение! Из-за вас я и так дохера всего лишился, блядь, кеды не отбирай, ладно?!

– Ярослав!

Я хватаю ключи, поворачиваю замок и толкаю дверь. Даже не закрываю.

Чтобы мама не поймала, бегу не к лифту, а к лестнице и по ней вниз. Все десять этажей. Слышу, как она ещё пытается за мной унестись, как в тапках её ноги шаркают по ступеньками, а я спрыгиваю чуть ли не со всей лестницы, ловя мелкий ветерок. Бегу и бегу, пока не нажимаю на магнитный замок домофона и не оказываюсь на свободе. Там, где есть только я, там, где только школьники, как я, с букетами и в форме. Там, где нет того, что будет портить настроение и запрещать мне надевать говёные кеды.

Школа близко, через дорогу. Лето в целом выдалось приемлемым, а сентябрь не поспешил становится наглым и злым, как это было дома. Там уже в сентябре мог быть минус по утрам, а днём едва ли +10. Тут же… солнце ещё греет, телефон показывает мамин пропущенный и +22 градуса. Напекает. Я обмахиваюсь букетам, пока перехожу дорогу, едва ли смотря по сторонам и надеясь только на зелёный свет.

Из контактов у меня только мама и отец. Отца бы я удалил, да только нужно знать, когда звонит мама, а когда он. Нужно разбирать из среди горы спамных звонков, которые стали литься на меня после того, как я купил местную симку.

Дорога обрастает учениками средних и старших классов. Как правило, все со своей компанией: бабушками и дедушками, мамами и папами, друзьями и подругами, а я с телефоном, как и некоторые подобные мне.

Только мелкие с цветами. Подмывает выкинуть букет в урну, но, как мама и сказала, Надежде Константиновне может быть приятно. Захочет сама выкинуть, пусть и выкидывает, наверняка у неё этих цветов завались, девать не знает куда и проклинает учеников, которые несут год за годом увядающие подарочки.

Линейку проводят перед зданием школы. Уполномоченные держат таблички с названием класса. Мой 11Б. С самого края. Там же стоит и Надежда Константиновна в сером костюме и завитыми волосами. Всем улыбается, всех приветствует. И меня даже видит, вспоминает, как видела меня недавно, зовёт рукой.

Тяну улыбку и похожу.

– Доброе утро, Ярослав, – говорит она, а некоторые из класса смотрят на меня. Не видели, понятное дело, а ещё классная зовёт. А ещё, наверное, про новенького говорили – вот и сложили всё.

– Да, доброе. Это вам, – протягиваю букет и только сейчас вижу, какой же он несуразно огромный на фоне Надежды Константиновны, как ей не будет его куда засунуть, кроме как урны около входа в школу (в которой ещё ни одного цветочка), но она улыбается прилежно и принимает подарок.

– Спасибо. Мне даже муж такого роскошного букета не дарил!

– Это мама выбирала… я за ней не следил.

– У мамы твоей есть вкус.

Её вкус всё портить.

– Вставай где тебе будет удобно, можешь с ребятами познакомиться. – Ребята смотрят на меня, я – на них, только киваю и ухожу в конец.

Достаю телефон и больше меня не слышно и не видно.

Время до начала тянется долго, а я сижу в «Контакте», листаю ленту и понимаю, что уже докрутился до дна – я тут уже был, я тут всё видел. Позади меня люди, спереди тоже – все говорят о своём, но разом затихают, когда их приветствует директор. Я лишь показательно поднимаю голову и просчитываю окна трёхэтажного здания. Большие такие, света, наверное, много. Дома в такой школе у меня учились и младшие классы, и средние, и старшие, а тут только две последних. И то, наверное, тесно. Сколько людей вокруг. Дома такого не было…

Оглядываюсь, цепляюсь за бело-чёрные костюмы, а потом за чьи-то белые глаза, только они быстро пропадают. Не понимаю, кто это был: парень или девушка, и почему смотрел… Но, если это в моей колонне, то потому что я – новенький. Вот и всё.

По завершению торжественной речи нас проводят в класс. Меня провожает Надежда Константиновна. В руках у неё материализуется ещё несколько букетов, явно уступающих моим.

В классе русского языка и литературы, где на полках стоят книги, а на стенах висят портреты русских классиков, Надежда Константиновна подсказывает, что за первой партой первого ряда никто не сидит. И я даже не нахожусь с эмоцией.

В моей школе никто бы не позволил, чтобы за первой партой никто не сидел, а тут вот так. Ну, мне и выбирать не приходится. Главное – что вообще есть где сесть. Там меня уже ждёт гора учебников за одиннадцатый класс, которые нужно будет приволочь с собой. Я считаю корешки, слух мой обрастает радостными и визгливыми: «Привет! Как дела? Как отдохнула? Что делал? Я не спал всю ночь! Капе-ец! Сколько нести?!» А мне наушники хочется достаться и перестать их всех слышать.

Слишком много, слишком громко, слишком невыносимо. А вдруг ещё посмотрят? А если подойдут? Надо будет разговаривать. Не хочу разговаривать, но и портить репутацию нельзя… Надо всё сделать правильно… новая жизнь – новые правила.

– Привет, – это мне. Уже мне.

Я поднимаю голову, а девушка в белой неказистой блузке садится рядом.

– Ага, – только и бросаю я, делая вид, что учебники мне интереснее.

– Ты у нас новенький? Я Алиса.

– Классно.

Должна опешить. Не понять и уйти.

– А я думала, в таких случаях обычно своё имя называют.

– А я не называю. – Нервно дёргаю корешок, а Алиса вместо того, чтобы уйти, падает на локоть и пытается заглянуть мне в глаза.

Пристала же.

– Я тебе совсем не нравлюсь?

– Не нравишься.

– Ты на меня даже не посмотрел. – А вот это правда.

Поэтому я смотрю на неё: длинные русые волосы, ободок-кокошник, светло-серые, почти белые глаза, и всё, ничего больше.

– Посмотрел. Не нравишься.

– Обидно! – смеётся она. Кажется, без фальши. – Значит, ты у нас холодный мальчик. Так и запишем. – Ей смешно, а я думаю, что вполне смогу от неё отвязаться.

– Тогда запиши, что ко мне не надо подходить.

– Поняла. Ну ладно. – Она спокойно встаёт. Без всяких претензий. Без всякого «надень сраные туфли». – А имя я на перекличке узнаю.

Это не звучит как угроза. Лишь констатация факта. Тут она права.

Исчезает из моего поля зрения, и я слежу за ней. Уходит к третьему ряду, вторым и третьим партам: там есть длинный парень с зализанными волосами, девушка с завивкой, которая получает сообщение и недовольно смотрит на меня, и ещё несколько подруг Алисы. Теперь несколько человек знает, что холодный мальчик не желает ни с кем общаться.

Пусть так и будет. Так и должно быть. Я не хочу никаких связей. Всё, чего я хочу, – это отучиться паршивый год, получить аттестат, баллы, достигнуть восемнадцати лет и съехать от родителей. Пусть это сначала будет общежитие, потом денег накоплю, будет комната, а потом квартира. И всё сам, без родителей, без мамы и тем более без отца. И без людей, которых можно было бы добавить в контакты и увидеть в телеграмме или вацапе. Без всех них. Без истории сообщений. Без меня.

После классного часа ко мне подходит Надежда Константиновна, присаживается рядом, а мне только остаётся натянуть улыбку.

– Готов к новому учебному году?

– Наверное, я готов к последнему учебному году.

– Тоже верно… если у тебя будут проблемы, ты мне пиши, звони. Подходи. Обсудим всё. Представляю, как может быть сложно влиться в коллектив, когда ты несколько лет был на домашнем обучении.

– Ну да, тяжеловато… столько людей, – придумываю я. Будто сложно на самом деле это. – Спасибо за беспокойство. Я напишу.

А ведь мама мне даже телефона не оставила. Я помню, как мы приходили сюда летом, мама говорила: «Да-да, я дам ему номер, скину», а не скинула. Могу напомнить. Но не сейчас, когда у нас тотальный туфельно-кедный конфликт.

Надежда Константиновна сжимает на мгновение моё плечо и уходит к другим. Такой же и я, другой.

После линейки с тяжёлым рюкзаком на перевес домой не спешу. Иду к маленькому торговому центру, около метро. Мы живём рядом, так что всё в пешей доступности. Поднимаюсь на фудкорт и заказываю себе бургер с колой. Найти место сложно. Все пришли праздновать. Для всех это праздник. Для меня тоже. Отыскиваю уголок за стойкой, там и кидаю свою поклажу. Долго жую, долго пью, долго рябит в глазах из-за телефона, у которого стремительно падает заряд.

А глаза-то у неё были интересные… Светлые такие – никогда ещё таких не видел. Наверное, это её я и увидел на линейке, и поэтому она ко мне подошла. Подошла и получила отворот-поворот. После этого даже говорить не будет, даже если сделала вид, что её это не задело. Задело, ещё как. Отказы ранят людей, потому что они воспринимают их лично.

Лично мне сказали нет, да за кого он меня держит?

А её друзья? Особенно та, с закруткой. Она меня точно возненавидит.

Отличная репутация. И так целый год. Год игнорирования? Похоже, что да. А чего я добивался? Этого и добавился. Два контакта в телефоне, и те, родительские.

Когда доедаю, ещё хватает совести сидеть на месте часа пол, а потом садится батарея, и я таскаюсь по району, только не домой. Не сейчас.

Рюкзак оттягивает плечи, давит на шею. Я разминаю её, руки. Смотрю вперёд, всё вижу черно-белые костюмы, чужую радость, нытьё, а в себе ощущаю тупое безразличие, которое хочется придавить. А придавить я могу его лишь раздражением, которое постоянно испытываю.

Когда приходит время возвращаться домой, я вижу пьянчуг на скамейках, а в углу арке смердящую мочой лужу, от которой лицо само кривиться. Быстрее бегу от них к подъезду нашей длинной на квартал кишки.

Первый этаж ещё цивильный. Как я видел, остальные тоже, а вот наш – истинное искусство шизофреника, выбравшееся наружу. Весь этаж: стены, дверь, потолок, мусоропровод выкрашены в тёмно-синий цвет, перебирающийся с некоторыми своими оттенками. Двери хозяев квартиры не пострадали, кроме тех, которые принадлежат сумасшедшей страхе – одна золотая, другая серебряная. У неё две квартиры, которые она сторожит как хищная гарпия.

Я быстро проскакиваю к нашей квартире и достаю ключи, пока она не выбралась и не начала компостировать мозги. Успеваю. Дома встречает запах рагу. На этажерке мои начищенные чёрные туфли, мамины белые босоножки и отцовские стёртые кроссовки.

Я выдыхаю и стягиваю с себя кеды.

– Ярик! – вылетает ко мне мать. – Где ты был?

– Гулял.

– Идём есть. Мы с папой тебя заждались.

– Да не надо было ждать… я учебники разложу и… и я есть не хочу. Поел уже.

– Ярослав, а ну иди сюда! – прикрикивает отец из кухни.

Скидываю рюкзак с грохотом на пол, от чего мама жмуриться, и топаю до кухню. Отец сидит за столом, где расставлены тарелки, сок томатный – мой любимый когда-то был – разлит по стаканам, а он сидит, будто проповедь сейчас читать будет.

– Садись поешь с нами нормально, а то опять какую-то дрянь ел.

– Захотел и дрянь поел, тебя это не касается.

Он выдыхает. Еле сдерживается, как и мама. У нас это семейное.

– Думаешь, раз я фамилию тебе разрешил поменять, то ты теперь самый главный? А деньги кто зарабатывает?

– О, ну спасибо! – саркастирую я. – Что разрешил мне сделать то, что моё по праву! Моя фамилия – хочу меняю, хочу оставляю, понял?

– А нормально разговаривать не хочешь?

– Не хочу.

Не с тобой и никогда.

Я, как он, выдыхаю и иду в коридор, маму задеваю плечом, рюкзак забираю и у себя прячусь. Побег совершён. И он лучше, чем сидеть с ним за одним столом. Ещё чего, фамилию он мне разрешил поменять. Я бы и так её поменял, даже если бы он мне разрешения не дал… пусть даже не в паспорте, полисе… но в жизни. Его это не касается. Он был мне отцом, но не теперь. Не после того, как угодил в тюрьму, не после того, как начал делать то, из-за чего в тюрьму попал. Придурок. И считает себя правым…

Рюкзак остаётся у стола, а я падаю на кровать, подбирая под голову подушку.

Ничего. Ещё один год и всё закончится. Я буду свободен, полностью. От всех, от них, в частности, и от себя полностью.

И это будет моя жизнь с чистого листа.

2. Алиса Витте

Утром я просыпаюсь позже отца – того уже нет дома, но до того, как открывает глаза мама – она ещё спит. Нахожу свою тарелку с рагу в холодильнике и разогреваю её в микроволновке.

Когда я один, когда над ухом никто не жужжит, когда никто не говорит Ярик и Ярослав, жить сразу становится спокойнее. Даже позволяю себе есть на кухне, с которой я обычно ретируюсь к себе в комнату, чтобы никого не видеть.

Ещё в телефоне меня встретило две группы: одна в вацапе – группа класса с Надеждой Константиновной в администраторах, другая в телеграмме – группа класса, куда меня добавил неизвестный номер, и группа, которая полнилась незнакомыми номерами и разномастными аватарками. Меня не исключили из общества, меня наоборот включили, чтобы не потерялся, следил за новостями.

Надежда Константиновна представила меня всем: Ярослав Каморкин проведёт с нами одиннадцатый класс! Помогите ему, если он попросит, и сами откликнетесь на непрошенную помощь.

Пафосно, сильно давит, но пойдёт. В группе класса всё было проще: дорова, Слава, и масса, масса смайликов из премиума и стикеров, которые каждый себе мог позволить.

Я отмахиваюсь обыденным: «Всем привет, рад быть здесь». Нужно произвести хорошее впечатление, даже если плохое уже случилось.

Собираюсь сейчас, несколько учебников, тетрадей, пенал, форма для физкультуры – вот и вся жизнь в шести уроках, которые будут со мной, а потом куда? Можно в библиотеку, чтобы сделать домашку, и посидеть там до закрытия. Неплохой вариант, на мой взгляд, для тех, кто не спешит домой, а больше деваться некуда.

Утром уже подбирается прохлада, но вечером от неё не остаётся и следа. По расписанию ориентируюсь, в какой кабинет мне проследовать. Моя парта остаётся не тронутой и там я раскидываю вещи. Всё остаётся спокойным, ровно до того момента, пока Алиса не кричит через класс:

– Ярослав, привет! – Я даже поворачиваюсь, чтобы убедиться, что это она.

Та же неказистая блузка – наверное, самая дешёвая, которую можно было купить, – тот же оборок, волосы и глаза, которые смотрят с улыбкой на меня.

– Ты говорил не подходить, но кричать никто не запрещал!

Длинный парень рядом с ней смеётся во всё горло, а я даже не знаю, как реагировать. Да уж – себе на уме. Отказ она не восприняла, как отказ. Это уже делает из неё что-то с чем-то, нашла обход словам. Ну не скажешь же, что говорить нельзя… тогда ведь начнётся… со всем классом начнётся.

Я невпопад киваю и утыкаюсь в телефон.

А моё имя она узнала ещё вчера, от Надежды Константиновны. Ну да. Не спрячешься тут в классе. Всё будет выведено наружу, даже из самых страшных, самых тёмных катакомб.

– Акимов? – спрашивает учитель алгебры. – Большакова? Белов? Витте?

– Здесь! – и это голос Алисы.

Не знаю почему, но её фамилия цепляет. Не русская какая-то, а имя русское. Даже заставляет посмотреть на неё. Сияет вся такая в своей дешёвой одежде, радуется жизни, окружённая своими друзьями… Наверное, это надо просто быть вот таким вот человеком, у которого всё сложится – и жизнь, и друзья, даже если одежду в обморочном припадке тебе никто не искал.

– Каморкин? Ярослав Каморкин?

И даже собственное имя какое-то не такое на фоне этой Алисе Витте.

– Да, я здесь.

А вообще-то здесь быть не хочется.

После третьего урока иду изучать столовую. Надежда Константиновна хвасталась маме, что она хороша. Сегодня пюре с рыбными котлетами. Всё лучше, чем дома. Беру ещё сладкий чёрный чай, и отсаживаюсь на самый угол, ближе к окну.

Ковыряюсь в котлете, ем жидкое пюре, а в телефоне только сообщения из группы класса – туда скидывают домашние задания почему-то. После каждого урока кто-то один фотографирует, что задали. Это такая рука помощи тем, кто забывает это делать? Вроде как, сейчас присутствовали все. Если я внимательно слушал, а я слушал точно не внимательно.

На физкультуре нас всех гонят на улицу. Солнце печёт как летнее, некоторые девочки одеты в шорты и даже слишком короткие, но никто из парней никаких слов не кидает, слишком заняты собой. А Алиса же выглядит наоборот, не по погоде: белая футболка (тут ещё ладно) и мешковатые чёрные штаны, в которые даже мне жарко. Ободка нет, а волосы собраны в хвост. Она как обычно со своей компанией, смеётся о чём-то, что-то показывает. Мы бегаем вокруг школы. Меня намного не хватает, ещё и ноги болят. Болят остро и ядовито, что за зданием и мне приходится остановится и присесть на бордюр, чтобы растереть икры и бёдра.

Старые раны болят. Не думал, что так будет. Наверное, это психологическое… а может, трещины не заросли. Новые одноклассники пробегают, опускают взгляд, а я махаю рукой: отлыниваю, зачем бегать, но именно она – Алиса – останавливается, пропуская своих друзей.

– Я же говорил тебе не подходить.

– А я не подхожу, я пробегаю.

Голова у неё отлично варит.

– У тебя ноги болят?

– Я просто не бегал где-то два с половиной года… ноги там заржавели немного.

– Скажи об этом Факелу, он тебя в медпункт отведёт.

– Ты меня не услышала? – Я смотрю на неё, как на дуру. – Я просто ленивая жопа, которая не бегала несколько лет.

– Но у этой ленивой жопы ноги болят. Я бы не стала рисковать. Факел поймёт.

И она убегает. Даже не пытается больше давить на меня, заставить одуматься. Подойди и скажи. А Факел – это физрук что ли? Ну, другого и быть не может.

Я пытаюсь подняться, но ноги скрипят, будто в них кости ломаются. Я копчик отбиваю о бордюр и тут мне другой одноклассник приходит на помощь. Уже не отказываюсь, реально же ударился.

Физрук – Факел – в медпункт не ведёт, оставляет сидеть, а в моём случае, стоять рядом. Сам попросился, не надо ничего. Дурак, что сказать, а Алиса пробегает мимо, даже победно не улыбается, отмечает факт и проносится даже. И бегает ещё так легко, будто ей ни капельки не в тяжесть, типа нормально, а я как последний придурок что-то вытягиваю из себя.

Будто дело в том, что я не бегал. Могу я бегать, просто ноги болят в подходящий момент. Хорошо, что не болят, когда хожу, а то бы с ума сошёл.

После уроков нахожу библиотеку, там же нахожу ряд пустых столов, которые так и молят о том, чтобы за них взялись, их заняли, им составили компанию. Я достаю один урок за другим и решаю задачи, делаю конспекты, рисуют графики, но на всё это уходит только полтора часа. Больше делать ничего не остаётся. Даже захожу в группу класса и проверяю, что всё сделал. Да, всё сделал. Молодец. Но раз уж я в библиотеке… можно взять книгу на прокат и посветит вечер ей.

Вещи оставляю за столом, а сам принимаюсь бродить под зорким взглядом библиотекарши между стеллажей. Кроме новых учебников, компанию пожилой даме составляют старые издания книг, у которых у страницы давно пожелтели, и цена указана в копейках. Так я добираюсь до Чехова и его «Палаты №6». Когда я её читал, но сюжет абсолютно выветрился из головы. Её и беру. Отмечаюсь у библиотекарши – Алефтины Робертовны – и сажусь за своё место.