В ночь на Ивана Купалу

Лена влетела следом, таща за собой упирающуюся сначала, но потом тоже рассмеявшуюся Аню. И мы вчетвером — Инна, я, Лена, Аня — закружились в этом бешеном, радостном хороводе, смеясь и запрокидывая головы к звёздному небу.

Музыка несла нас, и мы плыли в ней, как щепки в речном потоке, и это было прекрасно.

На миг я поймала взгляд Рады — она стояла чуть поодаль, сложив руки на груди, и смотрела на нас. И в её глазах, подсвеченных огнём, мне почудилась всё та же материнская улыбка.

А потом хоровод закружил меня снова, и я перестала думать. Просто была. Просто чувствовала. Просто жила.

На мгновение мне показалось, что я пьяна. Я смеялась без причины, подпевала девушкам, выкрикивая незнакомые слова, и просто радовалась. По-детски. Так, когда родители уходили, а ты остаёшься перед телевизором, подпеваешь любимому исполнителю и представляешь себя на сцене, забывая обо всём на свете.

Когда усталость начала валить с ног, мы с девочками просто плюхнулись на ровный газон, прямо на траву, не думая о белых платьях, о том, что можно испачкаться. Раскинули руки и уставились в небо. Звёзд было много. Невероятно много. В городе такого неба не бывает — там всегда что-то мешает, фонари, окна, вечный свет. А здесь — только чёрный бархат и россыпи бриллиантов, и Млечный Путь, разлитый, как молоко.

Я поймала себя на мысли, что так хорошо мне не было, наверное, никогда. Или очень давно. Так давно, что я уже забыла это чувство.

— Аня… — начала я, повернув голову в её сторону.

— М? — отозвалась она, не меняя позы, глядя в звёзды.

— Тебе уже лучше? — спросила я тихо.

И вдруг она рассмеялась. Звонко, легко, как смеются дети, когда им щекотно. Я приподнялась на локте, глядя на неё. Это было так странно — ведь буквально час назад в её глазах стоял ужас, она дрожала у реки, сжимала крестик, говорила, что это место чужое. А сейчас — смеётся. Беззаботно, от души.

Лена тоже начала смеяться — в такт Ане, подхватила, будто эстафету. Они лежали рядом и хохотали, глядя в небо, и смех их разносился над поляной, смешиваясь с треском костра.

Я села. Внимательно посмотрела на них. Потом на Инну, которая всё ещё лежала, раскинув руки, с блаженной улыбкой на лице.

— Нам что-то подсыпали, — сказала я. Голос прозвучал слишком трезво на фоне этого смеха.

Девочки захохотали ещё громче.

— Чего? — Инна приоткрыла один глаз, лениво поворачивая голову.

— Или компот был алкогольный, — продолжила я, чувствуя, как внутри начинает разрастаться озноб. — Я странно себя ощущаю. Слишком… легко. Слишком хорошо. Так не бывает.

— Ой, Ева, — протянула Инна, снова закрывая глаза и довольно потягиваясь. — Расслабься уже. Иногда хорошо бывает просто так. Без подвоха.

— Ну ты, подруга, умеешь загнаться и испортить момент, — подхватила Лена сквозь смех, но в её голосе не было обиды, только весёлая усталость.

Аня всё смеялась, запрокинув голову, и в свете костра я вдруг заметила, что глаза у неё какие-то… пустые. Смех есть, а глаз нет. Будто она смеётся не потому, что весело, а потому, что не может остановиться.

Я перевела взгляд на Инну. Она лежала совершенно расслабленная, беззаботная, и впервые за долгое время на её лице не было ни тени тревоги. Слишком беззаботная. Слишком расслабленная.

— Инна, — позвала я тихо, почти шёпотом. — Ты как?

— М-м-м? — промычала она, не открывая глаз. — Хорошо. Очень хорошо. Лежи, не дёргайся.

— Посмотри на них, — я кивнула на Лену с Аней, которые уже начали тихонько покачиваться в такт далёкой музыке, не в силах остановиться.

Инна лениво приоткрыла глаза, глянула и снова закрыла.

— Веселятся девчонки. И правильно. Отдыхай, всё же хорошо.

Всё хорошо. Эти слова отозвались во мне глухой тревогой. Для неё — хорошо. Для них всех — хорошо. Только я сижу здесь, на траве, и чувствую, как внутри поднимается ледяная волна.

— Надо возвращаться в домик, — твёрдо сказала я, поднимаясь на ноги.

Инна лишь отмахнулась, не открывая глаз.

— Иди, если хочешь. Я ещё полежу.

Я наклонилась над Аней, которая всё ещё тихонько посмеивалась, глядя в небо.

— Ань, пойдём. Пойдём спать.

Она посмотрела на меня, и в её глазах на миг мелькнуло что-то осмысленное.

— Да, — сказала она тихо, и смех наконец стих. — Пойдём.

Я подхватила её под руку, помогая подняться. Лена осталась лежать рядом с Инной, всё ещё улыбаясь звёздам.

— Мы в домик, — бросила я подруге. — Ты как хочешь.

— Ага, — отозвалась она сонно. — Я скоро.

Я повела Аню по тропинке, оглядываясь на поляну. Костёр всё горел, люди всё пели и плясали, и только я одна чувствовала, что, что-то не так.

Я смутно помню, как добралась до кровати. Помню, как упала на неё, даже не раздеваясь, — и провалилась в чёрную, глухую пустоту без снов, без мыслей, без времени.

Проснулась я от странного ощущения — будто внутри пересохло, а голова была ватной, но при этом чёткой. Слишком чёткой. Я села на кровати и огляделась.

Я лежала на заправленной кровати. Венок, который ещё вечером был на моей голове, валялся на полу, растоптанный, с осыпавшимися лепестками васильков. А когда я взглянула на свои ноги, меня передёрнуло — они были грязными. Следы земли, прилипшие травинки, тёмные разводы на щиколотках. Я ходила босиком? Я не помнила.

Инна спала на соседней кровати. Животом вниз, раскинув руки, уткнувшись лицом в подушку. Она дышала так глубоко и сладко, что тонкая ниточка слюны стекала из приоткрытого рта прямо на белоснежную наволочку. Вид был таким безмятежным, почти детским, что я невольно задержала взгляд.

Ощущение, что нас опоили, всё ещё сидело где-то под ложечкой. Тяжелое, липкое, настойчивое. Но почему это заметила только я? Инна спала как младенец, Лена и Аня вчера смеялись до упаду и не видели в этом ничего странного.

Может, нам просто было хорошо? Может, девочки правы, и я действительно излишне тревожусь, ищу подвох там, где его нет? Может, это просто усталость, свежий воздух, эмоции?

Я тряхнула головой, отгоняя мысли, и встала. Ноги оставляли грязные следы на деревянном полу — пришлось быстро проскользнуть в душевую, пока не наследила по всему домику. Горячая вода немного привела в чувство, смыла остатки ночного кошмара — или ночного праздника. Я уже не знала, как это назвать.

Когда я вышла, завёрнутая в полотенце, колокол прозвенел снова. Уже два раза. Сигнал к подъёму.

— Эй, Спящая красавица, — я подошла к Инне и легонько толкнула её в плечо. — Вставай. Второй звонок уже был.

Инна что-то промычала, зарылась лицом в подушку глубже.

— Ну! Вставай уже!

Она приоткрыла один глаз, мутный, сонный, и уставилась на меня без всякого выражения.

— Отстань, — прохрипела она и снова закрыла глаз.

— Не отстану. Колокол звонит, зарядка скоро. И вообще, нам нужно поговорить.

— О чём? — она перевернулась на спину, но глаза не открыла.

— О вчерашнем вечере. Ты помнишь, как мы вернулись?

Инна нахмурилась, потёрла лоб ладонью.

— Смутно, — призналась она наконец. — Помню костёр, музыку, смех… А дальше как в тумане. А что?

Я села на край её кровати, чувствуя, как внутри снова зашевелился ледяное предчувствие.

— А то, что я не помню, как легла. И ноги у меня были грязные. Я ходила босиком, но не помню этого.

Она приоткрыла глаза, теперь уже осмысленнее, и посмотрела на меня.

— Ева, — сказала она с лёгкой усталостью, — мы просто устали. Надышались воздухом, натанцевались. Всё нормально. Не начинай.

Я хотела возразить, но в этот момент колокол зазвонил в третий раз — настойчиво, требовательно.

— Ладно, — вздохнула я. — Вставай. Поговорим позже.

Инна с кряхтеньем поднялась и поплелась в душ, а я стояла у окна, глядя на залитую утренним солнцем поляну, и думала: почему я одна чувствую эту трещину в идеальной картинке? Или трещина — только в моей голове?

Присмотревшись, я заметила у нашей стеклянной двери свёрток. Квадратный, аккуратно упакованный в плотную бумагу, перевязанный холщовой верёвкой. Он лежал на пороге, будто подарок, оставленный ночными гостями.

Я приоткрыла дверь, и утренний воздух — свежий, прохладный, пахнущий росой и хвоей — ворвался внутрь. Я подхватила свёрток и вернулась в комнату. Верёвка развязалась легко, бумага с шуршанием разошлась, и я увидела записку, а под ней — два белых платья, идеально сложенных, будто в дорогом магазине.

Я развернула записку. Аккуратный, каллиграфический почерк:

«С добрым утром! Просим прибыть на зарядку по расписанию. В это время в вашей обители будет проведена уборка. Хорошего времяпровождения!»

Я перечитала два раза. Они всё предусмотрели. Даже то, что мы испачкаем платья. Даже то, что нам понадобятся чистые. Вся эта стерильность, эта продуманность до мелочей — напрягала.

— Что там? — окликнула меня Инна из душевой, высунув мокрую голову.

— На, возьми, — я протянула ей одно из платьев. — Это чистая одежда. Нам оставили у двери.

— О, супер! — Инна выхватила платье и тут же развернула его, прикладывая к себе. — А то я думала, придётся идти в своём. Ты посмотри!

Она подняла с пола свой вчерашний сарафан — вся спина и подол были в зелёных разводах травы и тёмных пятнах земли.

— Не удивительно, — задумчиво ответила я, глядя на испачканную ткань. — Мы вчера лежали на траве. И, кажется, не только лежали.

— Ладно, пошли на зарядку, — брякнула Инна, уже натягивая чистое платье через голову. — Мне уже дико хочется есть.

И в этот момент раздался резкий, глухой стук. Такой громкий, что я вздрогнула всем телом. Звук шёл со стороны окна, которое выходило на реку.

— Что это? — испуганно спросила Инна, застыв на месте.

Я быстрыми шагами подошла к окну и выглянула на террасу. Там, на деревянном настиле, лежала маленькая птица — кажется, зяблик или синица. Она была жива, но оглушена ударом: тельце подрагивало, лапки мелко сучили воздух, а глаза растерянно моргали, не понимая, что произошло. Видимо, врезалась в прозрачное стекло, приняв его за продолжение неба.

— Птица… — ответила я задумчиво, не отрывая взгляда от бьющегося на досках тельца.

И мысли снова охватили разум. Плохой знак. Очень плохой.

Глава четвертая

Я не долго думая открыла дверь и вышла на террасу, чтобы хоть как-то помочь бедному существу. Птица всё ещё лежала на досках, мелко подрагивая, и в её глазах застыло такое отчаянное непонимание, что у меня сжалось сердце.

— Дай мне что-нибудь! — крикнула я подруге, оглядываясь в поисках хоть какой-то ткани, коробки, чего угодно.

— Зачем? — Инна появилась в проёме, лениво жуя яблоко, которое откуда-то достала.

— Она оглушена, постараюсь помочь.

— Фу! — Инна скривилась, отодвигаясь подальше. — Оставь её, а лучше добей, чтобы не мучалась!

Я замерла и посмотрела на неё с таким возмущением, что она, кажется, даже опешила.

— Ты сейчас серьёзно?

— Ну а что ты сделаешь? — Она пожала плечами, стараясь казаться равнодушной, но в глазах мелькнула тень неуверенности. — Ты же не ветеринар. Только продлишь ей мучения.

— Не думала, что ты такая жестокая, — ответила я тихо и, отвернувшись, осторожно подхватила птицу ладонями.

Тельце было тёплым и лёгким, почти невесомым. Перья мягко щекотали кожу. Птица дёрнулась, но сил вырваться у неё не было.

— И куда ты её?

— Отнесу организаторам, — ответила я, уже шагая по террасе в сторону тропинки. — Они же просветлённые люди и любят природу. Может, помогут. А ты пока иди на зарядку, я позже подойду.

Инна хотела что-то сказать, но я уже спускалась по ступенькам, бережно прижимая птицу к груди. Солнце поднималось всё выше, золотя верхушки сосен, а я шла к главной поляне с одним желанием — успеть. Птица в моих руках слабо вздохнула, и я ускорила шаг.

Я так спешила, почти бежала и смотрела на маленькое существо в ладонях, что не заметила идущего навстречу парня. Мы столкнулись плечом к плечу, и я едва не выронила птицу.

— Аккуратнее! — недовольно произнёс он, отшатываясь.

Я подняла глаза. Брови его были сдвинуты, на лице читалось раздражение, но вдруг карие глаза сверкнули — не гневом, а чем-то другим, похожим на любопытство. Азарт, как у охотника, заметившего дичь.

— Простите… — выдохнула я и уже собралась двинуться дальше, к дому общины, как из-за спины донеслось:

— Что это у тебя?

Я остановилась. Голос был настойчивым, но не грубым. Обернувшись, я увидела, что он рассматривает мои ладони.

— Ээээ… Тут птичка врезалась в наше стекло, — ответила я робко, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Хочу помочь, отнести организаторам. Вдруг помогут?

Он не спеша подошёл ближе, склонился над моими руками. Птица слабо дышала, тельце вздымалось и опускалось, но глаза уже не были такими мутными.

— Плохая идея, — ухмыльнулся он, и в этой ухмылке мне почудилась насмешка. — Им точно не до твоей птицы. К тому же…

Он присмотрелся, наклонил голову, рассматривая тельце.

— Она скоро сама отойдёт. Крылья целы, ранений не вижу. Просто оглушена.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросила я, впервые поднимая на него глаза.

— Мой брат — орнитолог, — ответил он просто. — Я много раз видел, как он выхаживал больных птиц. Это не первый раз, когда я вижу пернатого пациента.

— И что же тогда делать? Просто оставить на земле? — растерянно спросила я, чувствуя, как внутри поднимается беспомощность.

Он вздохнул, и этот вздох был усталым, но не раздражённым.

— Ладно, — сказал он и махнул рукой в сторону леса. — Идём. Я поищу коробку, спрячем под деревом, чтобы животные не нашли её раньше, чем она придёт в себя.

— Ты правда думаешь, это сработает? — спросила я, уже делая шаг за ним.

— Лучше, чем нести её к этим, — он кивнул в сторону главного дома. — Там только ритуалы и травяные сборы. А птице нужен покой, а не благовония.

Мы двинулись к опушке леса. Парень шёл быстро, уверенно, и я едва поспевала за ним, стараясь не трясти птицу. В какой-то момент он остановился, поднял с земли небольшую картонную коробку, валявшуюся под кустом — видимо, обёртка от каких-то припасов.

— Сойдёт, — кивнул он, вытряхивая из неё сухие листья.

Мы нашли укромное место под развесистой елью, где мягкий мох укрывал землю. Он аккуратно положил коробку на бок, а я опустила птицу внутрь. Она слабо шевельнулась, но осталась лежать.

— Теперь прикроем, — он наломил еловых лап и прикрыл ими вход в коробку, оставив щель для воздуха. — Через пару часов очнётся и улетит. Если, конечно, лисица не найдёт раньше.

— Спасибо… — выдохнула я и, выпрямившись, окинула его взглядом.

Он был в обуви — старых кедах, на которых темнели следы утренней росы. И чёрное худи, хотя солнце уже поднималось и обещало жаркий день. Постояльцы здесь обычно передвигались босиком по мягкому газону, не изменяя белой форме даже в ранние часы. А он явно не спешил переодеваться. Значит, тоже новичок.

— Ты тоже тут первый раз? — решила уточнить я, чувствуя, что с ним можно говорить проще, чем с этими улыбчивыми людьми в белом.

— Ага, — он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Брат отправил. Говорит, перезагрузка, новые впечатления… Но я не любитель таких мест, не мое это.

Я лишь кивнула, не зная, что ответить. Разговоры с мужчинами всегда давались мне тяжело — я никогда не умела поддерживать лёгкую беседу, находить нужные слова. В воздухе повисла неловкость, плотная и осязаемая, как утренний туман над рекой.

— Виктор, — отрубил он вдруг, нарушая тишину.

— Что? — растерялась я, выныривая из своих мыслей. — А, я Ева, — спохватилась я, чувствуя, как щёки заливает краской.

Он ухмыльнулся — но на этот раз ухмылка была доброй, без той колючей насмешки, что мелькнула в самом начале. Кивнул куда-то в сторону поляны, откуда уже доносились ритмичные звуки зарядки — хлопки, голос ведущей, общий смех.

— Удачи, Ева, — бросил он на прощание и, развернувшись, пошёл к поляне, засунув руки в карманы худи.

Я смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри шевелится что-то тёплое. В этом месте, где всё было слишком идеальным, слишком правильным, нашёлся кто-то, кто тоже чувствовал себя чужим. И от этого почему-то стало легче.

Окинув взглядом коробку под еловыми лапами — птица там, в безопасности, — я развернулась и пошла следом за Виктором к поляне. Но не успела я выйти из-за деревьев, как на меня буквально налетела Алёна.

— Где тебя носит? — выпалила она, и я остановилась от неожиданности.

Это была не та Алёна, что встречала нас у арки с ласковой улыбкой, не та, что извинялась за кремы и провожала к домику. Передо мной стояла растерянная, почти злая девушка, чьи брови сошлись на переносице, а губы были плотно сжаты.

— Я… — открыла рот я, но она перебила, даже не дав шанса объясниться.

— Иди в шатёр на завтрак, зарядка уже закончилась. — голос её звучал резко, будто она отчитывала провинившуюся. — И больше не теряйся.

Она буркнула это и, не дожидаясь ответа, развернулась и умчалась по своим делам, только белое платье мелькнуло между деревьями.

Я осталась стоять, всё ещё сжимая в руках край своего сарафана. Внутри шевельнулось что-то неприятное — не страх, но смутное беспокойство. Почему она так реагирует? Мы же не в армии, не в закрытом учреждении. Это просто ретрит, место, где все должны быть расслаблены и счастливы. Или нет?

Я помотала головой, отгоняя мысли, и направилась к шатру. Завтрак так завтрак. Но на душе остался неприятный осадок. Алёна определённо знает больше, чем говорит. И её нервозность — плохой знак. Особенно после мёртвой птицы. Или живой. Я уже путалась.

— Ева! Садись сюда! — Лена помахала рукой, освобождая место на лавке рядом с собой.

Я пробралась между сидящими и плюхнулась на нагретое дерево. Инна уже вовсю атаковала стол — перед ней красовалась горка свежего хлеба, миска с ягодами и кружка с травяным отваром.

— Сума сойти какие правила! — недовольно высказалась подруга, запихивая в рот очередной кусок хлеба. — Я опоздала всего лишь на десять минут, а меня отчитали как ребёнка! Ты вообще где была?

— А… помогала птичке, — ответила я рассеянно, окидывая взглядом длинный стол.

Глаза сами нашли Виктора. Он сидел в самом конце, отдельно от всех, в своём неизменном чёрном худи с капюшоном, натянутым так, что лица почти не видно. Он не ел, не пил, просто сидел, уставившись в одну точку, и всем своим видом показывал, что ему здесь глубоко плевать на всё происходящее. На него косились соседи по столу, но никто не решался заговорить.

— Так, — Лена перехватила мой взгляд и хитро прищурилась. — У нас значит секретики появились? Выкладывай!

— Какие секретики? — я постаралась изобразить недоумение, но щёки предательски потеплели.

— А это кто? — Лена кивнула в сторону Виктора. — Ты на него смотришь уже минуту. Познакомилась с кем-то, пока нас с Инной на зарядке муштровали?

— Да так, — я пожала плечами, стараясь говорить небрежно. — Столкнулись у леса. Он помог птицу спрятать.

Инна, жующая хлеб, вдруг замерла и уставилась на меня с прищуром.

— Птицу? Ту самую, которую ты у окна нашла? И что, он просто так мимо проходил?

— Ну да, — я чувствовала, как под их взглядами начинаю краснеть ещё сильнее. — Он сказал, что у него брат орнитолог, и что птица просто оглушена. Мы её в коробку положили под ёлку, чтобы звери не нашли.

— Ага, — протянула Лена с многозначительной улыбкой. — И как его зовут, этого загадочного спасителя пернатых?

— Виктор, — буркнула я, надеясь, что они отстанут.

Но куда там. Инна отложила хлеб и подалась вперёд, сверля меня взглядом.

— И что, он тоже новенький? Судя по капюшону — да. Никто из местных так не ходит.

— Ага, — кивнула я. — Говорит, брат отправил. И ему здесь тоже не нравится.

— О! — Лена чуть не подпрыгнула на месте. — Союзник! Надо брать его в нашу команду.

— Лен, — осадила её Инна, — человек в капюшоне сидит, ни с кем не общается, может, он просто интроверт. Не все же такие общительные, как ты.

Я посмотрела на Виктора. Он, словно почувствовав мой взгляд, поднял голову и встретился со мной глазами. На мгновение мне показалось, что он хочет улыбнуться, но вместо этого он просто кивнул и снова уткнулся в стол.

— Ладно, — Лена махнула рукой, — потом познакомимся. А сейчас давайте есть, а то я с голоду умру. Эти ритуалы и зарядки выматывают больше, чем работа.

И мы приступили к завтраку. Мысли всё ещё крутились в голове о вчерашнем. О том, как мы смеялись без причины, как кружились в хороводе, как потом провалились в сон без сновидений. И эта птица утром — будто знак, который я никак не могла расшифровать. Я боязливо отпила воду из стакана, но голод взял своё — рука сама потянулась к лепёшке. Желудок требовал еды, несмотря на тревогу, застрявшую где-то под рёбрами. Мне всё ещё было непонятно: мне просто показалось, что вчерашний вечер был странным, или на самом деле что-то не так?

Аня, сидевшая рядом, ковыряла ложкой в каше и выглядела ещё более бледной, чем обычно. Она подняла глаза и тихо спросила:

— Как думаете, если я не пойду на утренний ритуал, меня тоже будут сильно ругать?

Инна хмыкнула, откусывая очередной кусок хлеба.

— Мммм… скорее всего. Ты же видела, как они на зарядке бесились из-за опозданий. Думаю, прогул — это вообще преступление.

— А я так не думаю, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Можно же поговорить с Радой. Скажи, что неважно себя чувствуешь. Она вроде адекватная, должна понять.

Аня с сомнением посмотрела на меня, но в её глазах мелькнула надежда.

— Думаешь?

— Попробовать стоит, — пожала я плечами. — Хуже не будет. А если заставят — всегда можно уйти, сославшись на головокружение.

— Спасибо, — тихо сказала Аня и, допив компот, направилась к выходу из шатра, туда, где уже виднелась фигура Рады, беседующей с кем-то из организаторов.

Мы с Инной и Леной остались за столом. Лена проводила Аню взглядом и вдруг спросила:

— А вы заметили, что Рада как-то странно на нас смотрела вчера у костра? Особенно на тебя, Ева.

Я вздрогнула. Лена была права — взгляд Рады вчера показался мне слишком пристальным, слишком изучающим. Но я списала это на воображение.

— Тебе показалось, — ответила я неуверенно.

— Не знаю, — протянула Лена. — Она вообще какая-то… слишком правильная. Как будто не человек, а картинка.

Инна фыркнула:

— Ты просто не привыкла к тому, что кто-то может быть искренне добрым. Вот и ищешь подвох.

— А ты привыкла? — парировала Лена.

Инна замялась, но ответить не успела — снаружи донёсся звон колокольчика, призывающий к следующему этапу расписания. Люди за столами зашевелились, засобирались. Мы тоже поднялись, оставляя на столе пустые миски и кружки.

Мы вышли под яркое солнце, оставляя Виктора одного в пустеющем шатре. Но его образ — тёмный, замкнутый, чужой — застрял в памяти, как заноза. Почему-то мне казалось, что мы ещё встретимся. И, возможно, совсем скоро.

— Ну что, идём ритуалить? — задорно спросила Инна, и в её голосе снова зазвенела та беззаботная нотка, которая появлялась, когда она забывала о всех наших тревогах. — Аню всё-таки отпустили, — добавила она, оглянувшись на выход из шатра, где скрылась бледная фигурка нашей подруги.

Мы с Леной почти синхронно кивнули и, подхватив подолы белых платьев, отправились вслед за остальными. Тропинка вела нас вглубь лагеря, туда, где на аккуратно подстриженной поляне уже были разложены подушки — ровными рядами, будто в зрительном зале. Девушки и мужчины рассаживались отдельно, но не строго: кто-то сидел парами, кто-то в одиночестве, и в этом чувствовалась та же продуманная естественность, которая меня одновременно успокаивала и настораживала.

В центре полукруга стояла Рада. Рядом с ней стоял тот самый мужчина с бородкой — его, кажется, звали Святослав или как-то похоже.

— Садитесь, девочки, — Алёна, уже успевшая сменить гнев на милость, указала нам места в третьем ряду. — Сегодня будет особая практика. Постарайтесь открыться.

Мы устроились на подушках. Я машинально поправила длинные рукава, прикрывающие запястья, и огляделась. Народу было много — человек тридцать, не меньше. Кто-то сидел с закрытыми глазами, явно настраиваясь, кто-то тихо перешёптывался с соседом. Инна рядом со мной, наоборот, вся подалась вперёд, горя желанием впитать каждое слово.