В ночь на Ивана Купалу

Виктория Шарло

В ночь на Ивана Купалу

Я не помню, когда начала бежать.

Помню только маску, врезавшуюся в кожу, будто ее затянули намертво. Воздух внутри — влажный, тяжелый, пропитанный запахом немытой ткани и отдаленной гари. Я дышала часто, поверхностно, грудью, забывшей, что значит расправляться на всю ширь. Лес стоял неестественно темный, не дикий, а будто вычерченный по линейке. Слишком правильный. Тропинка петляла с натужной геометрией: вот она уходит вправо, вот резко ломается влево, а через несколько шагов я снова вижу это дерево — раздвоенное, как знак бесконечного пути. Я уже пробегала здесь. Минуту назад. Или час.

Я бежала, и знала одно: остановиться — значит быть настигнутой.

Кем — не понимала.

Почему — тоже. Весь мир двоился и плыл, как в тяжелом сне, от которого нельзя проснуться, но где-то в глубине сознания холодной иглой колола мысль: это и есть явь.

За спиной, в кромешной тьме между стволов, вдруг взметнулся вой — долгий, звериный, подражающий волчьему призыву к луне. Но следом, обрывая его, — короткий, сдавленный смешок. Кто-то не сдержался. Я рванула вперед, хотя ноги горели свинцом, а ступни скользили по прелой, податливой земле. В висках стучало: это не игра. Или игра, но та, где правила пишутся не для тебя.

Корень, черный и скользкий, внезапно встал на пути. Падение, резкая боль в коленях, запах хвои и чего-то приторно-сладкого, раздавленного под телом. На миг захотелось остаться здесь, прижаться щекой к холодной земле, закрыть глаза. Но тут послышались шаги — не бег, нет. Медленная, размеренная поступь.

Я вскочила, не чувствуя боли, и снова бросилась вперед.

Дальше — провал. Я не помню, как вскарабкалась на дерево, как цеплялась за шершавую кору. Помню лишь, как сквозь туман в сознании прорвался звук горна — долгий, пронзительный, сигнал об окончании. Он прошел сквозь меня, как вибрация, оставив внутри пустоту. Веки отяжелели. Мир накренился, и я рухнула вниз, на мягкую, влажную подстилку из летней хвои.

Лес будто выдохнул разом. Шаги смолкли. Я лежала на боку, жадно глотая воздух, чувствуя, как пот струится по позвоночнику. И тогда кто-то прикоснулся ко мне.

— Всё, — произнес спокойный, почти ласковый голос где-то сверху. — Ты молодец.

Я не успела спросить, в чем моя заслуга. Мир накрыла густая, бархатная тьма. И последним, что я ощутила, было легкое, прохладное прикосновение ко лбу — маслянистое, как пленка. Как печать.

Глава первая

Двумя неделями раньше

Если бы меня тогда спросили, зачем я осталась в Екатеринбурге на лето, я бы солгала про учёбу или про подработку. Любой ответ был бы удобнее правды, возвращаться мне было некуда.

Мать снова пила, я знала это даже без звонков — по тишине. Когда она уходила в запой, мир вокруг неё замирал, и воздух сгущался так, словно человеку лучше исчезнуть. Даже из памяти.

Комната в общежитии была капсулой — тесной, но предсказуемой. Я расставила всё по линиям: стол — строго у окна, кровать — параллельно стене, книги — по алфавиту. Я любила геометрию. Углы не предают. Если что-то стояло криво, я знала — это мой собственный беспорядок, а не чужой хаос, вползший в жизнь без спроса.

Инна считала меня странной.

— Ты живёшь как в камере хранения, — заявила она однажды, оглядывая мои стерильные полки. — Ей-богу, будто ты на AliExpress всё закупаешь и ждешь инвентаризации.

Я пожала плечами. В камере хранения вещи не исчезают внезапно.

Инна была моей противоположностью — шумной, текучей, с привычкой занимать всё пространство сразу. Она смеялась открыто, говорила с незнакомцами, верила в случайные улыбки. Иногда мне казалось, что если её бросить в пустыню, она найдёт там компанию — хоть у скалы, хоть у кактуса.

— Слушай, поехали куда-нибудь, — ворвалась она ко мне в конце июня, плюхнувшись на аккуратно заправленное покрывало. — Все разъехались, а мы тут как последние души в аду. Или в раю. Не вижу разницы.

— Мне и тут хорошо, — ответила я, не отрываясь от ватмана.

Это была полуправда. Я рисовала чертежи — не для учёбы, сессия уже умерла своей тихой смертью. Я чертила, потому что на бумаге линии сходились. Стенки не осыпались, углы не расползались, а пустота имела форму и размер. В жизни пустота всегда была бесформенной и весила слишком много.

— Держи, — Инна сунула мне под нос телефон. — Всё бесплатно. Дорога, проживание, еда. Мечта аскета!

Я взяла устройство не сразу.

Сайт дышал стерильностью. Белый фон, шрифты без засечек, фотографии людей в светлой льняной одежде — улыбающихся, но не широко, будто они хранили какую-то общую тихую тайну. Логотип бросался в глаза: «Ночь Ивана Купала. Ретрит перерождения».

— Это как детокс, но для души, — пояснила подруга с тем блеском в глазах, который появлялся у неё перед авантюрой. — Говорят, люди оттуда возвращаются… другими. Обновлёнными.

Я уже собиралась вернуть телефон. Но пальцы сами пролистали страницу вниз.

— Там конкурсный отбор, — добавила она, понизив голос, будто делилась секретом. — Нужно просто заполнить анкету. Шанс — один на тысячу!

Анкета открылась мгновенно. Слишком мгновенно. Первые вопросы были невинны: имя, возраст, образование. Потом повеяло холодком.

Имеются ли у вас хронические заболевания психического или неврологического спектра?

Переживали ли в течение последних пяти лет события, которые можно квалифицировать как психологическую травму?

Имеются ли на вашем теле уникальные метки — шрамы, родимые или депигментированные пятна, татуировки?

Палец замер над экраном, а Инна заглянула через плечо.

— О, смотри, какие они внимательные, — выдохнула она с одобрением. — Видимо, медики будут дежурить. Это же отдалённое место, на случай чего…

Я машинально подтянула рукав пижамы. Белое пятно на запястье, размером с монету, казалось сейчас особенно ярким — будто маячило сквозь ткань. Кожа на нём была гладкой и, как мне всегда казалось, на градус холоднее. Я провела по нему подушечкой большого пальца.

— Не хочешь — не заполняй, — пожала плечами она, уже отступая к шкафу. — Просто идея.

Экран погас, и вместе с ним будто выключился назойливый, невидимый гул — в комнате, в голове, в самой плотности воздуха. Я положила телефон на стол, аккуратно совместив его нижний край с линией тетрадного разворота. Так было надёжнее. Когда предметы существуют в строгой последовательности, кажется, что и хаос не посмеет нарушить эти границы.

— Ну что? — Инна высунулась из шкафа, держа в руках мою весеннюю куртку, которую я уже месяц собиралась убрать. — Отправила?

— Нет, — ответила я без запинки. — Это… странно.

Она фыркнула, и звук этот был слишком громким для наступившей тишины.

— Всё по-настоящему интересное всегда странное. Конкретнее?

— Слишком личные вопросы, — сказала я. — Которые посторонним не должны быть интересны. Про тело, про родных…

Подруга закрыла дверцу шкафа с тихим щелчком и опустилась на пол напротив, скрестив ноги, вторгнувшись своим мягким, аморфным силуэтом в чёткий порядок нашей комнаты.

— Ева, — произнесла она, и её голос потерял привычную стальную блескость, стал приглушённым, почти тёплым. — Это же не прогулка в парк. Они берут ответственность. А вдруг у кого-то панические атаки, или сердце?

Я вздрогнула — не от её логики, а от того, как прозвучало моё имя. Обычно оно растворялось в её стремительной речи. Сейчас же оно обрело вес, стало предметом, положенным между нами.

— У меня и так панические атаки, — сказала я сухо. — Безо всяких ретритов.

— Вот именно, — она улыбнулась уголком губ, но взгляд оставался неподвижным и серьёзным. — Может, там помогут с этим разобраться. Ты же сама говоришь, что хочешь вырваться. Хотя бы ненадолго.

— Я этого не говорила.

— Ты это рисуешь, — она кивнула на листы с чертежами на столе. — Выходы, переходы, мосты. Люди всегда рисуют то, чего боятся, или то, о чём молчат.

Я отвернулась к окну. Во дворе, под кривым фонарём, стоял кто-то незнакомый и курил, наблюдая за тем, как пепел падает на потрескавшийся асфальт. Лето только началось, но воздух за стеклом уже казался спёртым и тяжёлым, словно перед грозой.

— Я не доверяю таким местам, — проговорила я в сторону стекла. — Где все слишком правильные и улыбчивые. За этим всегда что-то прячется.

Инна пожала плечами, и движение это было слишком небрежным, чтобы быть естественным.

— Всё в этом мире что-то прячет. Вопрос в цене. А здесь — бесплатно.

Она не спеша встала, потянулась через стол, взяла свой телефон и развернула его ко мне экраном. Серая кнопка «Отправить» мерцала в полутьме.

— Смотри на это как на эксперимент, — продолжила она. — Ты же архитектор. Новое пространство, другие правила. Не понравится — уедем.

— А если не дадут уехать?

Она рассмеялась — звонко, но как-то плоско, будто звук шёл не из глубины, а скользил по поверхности.

— Боже, Ева, это же не секта. Всего лишь ретрит!

Я смотрела на маленькую серую плиточку кнопки. Она казалась ничтожной. Но я знала, как именно такие незначительные точки становятся началом новых, нестираемых векторов. Не взрыв — а едва слышный щелчок, меняющий всё.

— Я не верю в чудесное исцеление, — сказала я, и это прозвучало как последний бастион.

— Никто и не просит верить, — парировала подруга, и её пальцы мягко легли поверх моих на холодном стекле экрана. — Просто поехали. К тому же, — добавила она, и её голос приобрёл практичную, почти бытовую интонацию, мгновенно срезавшую пафос моих сомнений, — не факт, что мы вообще выиграем этот конкурс. Очередь будет как за новым айфоном!

Это прозвучало так просто, так буднично, что последнее сопротивление во мне обмякло и рассыпалось. Она не давила на рычаг судьбы — она говорила о лотерее, об очереди в кассу. О чём-то мелком и необязательном.

Я выдохнула. Медленно, будто выпуская из себя последний глоток знакомого, хоть и затхлого, воздуха. Палец, всё ещё под её тёплой ладонью, дрогнул и нажал. Щелчок был беззвучным, но мир в ту же секунду съежился до размеров экрана, на котором вспыхнула одна-единственная надпись: «Ваша заявка принята. Ожидайте решения»

Следующая неделя текла вязко и тихо — почти подозрительно тихо. Учебный корпус вымер, коридоры общежития отдавались эхом собственных шагов, и я почти забыла о той анкете. Мысли о ретрите отступили на задворки сознания, превратившись в нечто вроде незавершённого проекта: он существует, но до дедлайна ещё далеко, а значит, о нём можно не думать.

Каждое утро, прежде чем выйти из комнаты, я наносила крем от загара. Медленно, методично, словно создавая невидимый барьер между кожей и миром. Делала я это не из страха перед солнцем — из страха перед чужими взглядами. Моё витилиго никогда не было «милым» или «узорчатым». Оно захватывало территорию, как чужая карта: ноги, руки, поднимаясь к плечу и шее. Хуже всего была полоса на левой стороне лица — неровная, цвета слоновой кости, которая проступала даже при малейшем загаре, будто тайное клеймо, которое невозможно скрыть окончательно.

Я научилась упаковывать себя. Длинные рукава даже в тридцатиградусную жару. Платья с высоким воротом. Слой тонального средства — всегда, как доспехи. Я не существовала «натуральной» за пределами своей комнаты. Даже чтобы вынести мусор. Даже чтобы купить хлеб. Моё тело было конструктивным дефектом, который проще замаскировать, чем предъявить миру.

Из-за этого я никогда не подпускала к себе близко мужчин. Не из-за их возможной жестокости — скорее из-за паники, которая поднималась изнутри при мысли, что кто-то увидит меня целиком. Без слоёв ткани, без грима, без дистанции. Я не знала, как быть собой без этих щитов. И потому предпочитала не быть собой вовсе — быть схемой, силуэтом, аккуратной проекцией.

Инна существовала иначе.

Она выходила из комнаты так, будто мир был создан исключительно для её удобства. Темное, кудрявое каре, открытые плечи, лёгкая походка, не требующая проверки. Она не ловила своё отражение в каждом стекле, не поправляла сто раз подол, не держала в голове карту «опасных зон» на собственном теле. Её физическое «я» не было полем боя — оно было домом.

Иногда я замечала, что наблюдаю за ней слишком пристально. Не с завистью — с каким-то отстранённым, почти научным интересом. Как это возможно — жить без постоянной внутренней цензуры? Без ощущения, что любое неверное движение, любой открытый сантиметр кожи станет предательством?

— Ты каждый раз намазываешься, как будто собираешься в экспедицию на Юпитер, — сказала она, прислонившись к косяку и наблюдая, как я втираю белый крем в предплечья.

— Так безопаснее, — ответила я, не глядя на неё.

Инна промолчала. Просто кивнула. Она никогда не оспаривала мои ритуалы. И, возможно, если бы не её настойчивая, шумная, бесцеремонная близость, я бы окончательно замуровала себя в этих стенах — среди выверенных линий и контролируемых переменных.

Я ещё не знала тогда, что именно она станет той самой внешней силой, что вытолкнет меня за пределы чертежа.

И что крем от загара окажется самой хрупкой и бесполезной из всех моих защит.

Подруга как всегда, сумела превратить утренние сборы в маленький праздник: она ловко заправила мои волосы — русые с одной белой прядью — за ухо, слегка приподняла моё лицо к свету.

— Видишь? — сказала она, и её улыбка была таким же тёплым лучом. — Даже твоя белая прядь не портит картину. Наоборот — добавляет изюминку.

Я молча кивнула и надела кепку, чувствуя, как привычная тревога слегка отступает под напором её уверенности. Она уже натянула рюкзак на плечо и дёрнула меня за руку к двери.

Мы шли по центральному парку, где пахло мороженым и жареным кофе. Инна то и дело останавливалась, чтобы попробовать шарик шоколадного или ягодного, размахивая ложкой, как дирижёр палочкой.

— Подожди! — вдруг воскликнула она, судорожно посмотрев на экран своего телефона. — Проверь свою электронную почту. Сейчас же!

Я опустилась на скамейку, дрожащими пальцами открыла приложение. И сразу увидела уведомление: «Поздравляем! Ваша заявка принята на участие в ретрите «Ночь Ивана Купала»! Ждём вас 29 июня, машина с водителем приедет за вами по фактическому месту проживания, ожидайте звонка для уточнения времени».

Я почувствовала, как под ложечкой холодеет. «И… моя?» — пронеслось в голове.

Инна заскакала вокруг меня, почти подпрыгивая от восторга.

— Две заявки! — радостно закричала она. — Мы обе выиграли!

— Вдвоём? — выдавила я, всматриваясь в экран, не веря своим глазам. — Это… слишком странное совпадение.

Подруга засмеялась, обняв меня за плечи.

— Счастливый баг системы, Ева! — Она наклонилась так, что её карие глаза заглянули прямо в мои светлые. — Надёжнее так. Вместо того чтобы ехать одной, мы едем вместе. И, честно, кто бы не хотел иметь меня рядом?

Я не знала, смеяться ли или просто кивать. Но внутри, в самой глубине, что-то слегка сжалось.

— Погоди, — наконец выдохнула я, перечитав дату. — Это же… завтра!

— Да! — воскликнула она, и её глаза загорелись азартом. — Побежали в общагу, соберём всё необходимое!

Она уже тянула меня за руку, но мир вокруг будто замедлился. Завтра. Слово ударило по вискам. Не «через неделю», не «скоро» — завтра. Время, которого нет, которое уже наступило, едва успев начаться. Я позволила ей вести себя, но мысли метались, как птицы в стеклянной клетке. Что брать? Как подготовиться?

Мы бежали по улицам, и ветер теперь казался не вкусным, а резким, как перед бурей. Моя рука была холодной, а её пальцы — тёплыми и влажными от возбуждения. «Вместе», — думала я, и это слово отдавалось эхом в пустоте под рёбрами. Вместе — значит, не одна. Вместе — значит, есть свидетель. Вместе — значит, возможно, будет страшнее, потому что бояться теперь придётся не только за себя.

Лестница общежития встретила нас глухим эхом. Инна ворвалась в комнату первой, начав вываливать вещи из шкафа с энергией торнадо. Я же стояла на пороге, глядя на свой аккуратный стол, на выстроенные в линию карандаши, на чертежи с их безупречной геометрией. Завтра всё это останется здесь. А я уеду в место, где линии, возможно, уже не будут подчиняться мне.

— Не стой как столб! — крикнула подруга из глубины шкафа. — Помогай думать! Списки составляй!

Да, списки. Контроль. Порядок. Можно составить список, и тогда всё будет в рамках. Даже завтра.

Но когда я взяла блокнот, страницы показались мне слишком белыми, а строки — слишком узкими, чтобы вместить всё, что нарастало внутри. Тихий, настойчивый вопрос, который бился в висках вместе с пульсом: а что, если этот «счастливый баг» — не случайность? Что, если нас выбрали не просто так, а именно потому, что мы — вместе? Она, которая не боится мира. И я, которая боится даже собственного отражения.

Я сделала первую запись: «Крем от загара». Потом добавила: «2 тюбика». И почувствовала, как это смешно. Как детские куличики из песка перед приближающимся приливом.

— Эй! — одернула она меня снова, вынырнув из шкафа с парой кроссовок в руке. — Имей в виду, это далеко, аж в Пермском крае, и в лесу, наверняка будет туча комаров. Поэтому надо ещё взять спрей от насекомых. И ещё… — она запнулась, и её взгляд внезапно стал задумчивым, почти мечтательным. — Как думаешь, есть ли шанс там встретить свою любовь?

Я уставилась на неё, не веря своим ушам.

— Ты сейчас не об этом думаешь, — ответила я сухо, сжимая в руках свёрнутый свитер. — Мы едем чёрт знает куда, к чёрт знает кому, а ты рассуждаешь о романах?

Инна застыла, и её брови резко сдвинулись, образуя чёткую, недовольную складку.

— Ты снова за своё! — её голос стал выше и острее. — Я же всё проверила! Есть фотоотчёты с прошлогодних ретритов, группа существует пять лет, сайт не создан вчера! Ты думаешь, я совсем дура, которая ведётся на первую попавшуюся авантюру?

— Не знаю, — промямлила я, отвернувшись и начиная механически складывать носки в углу сумки. — Просто… слишком всё гладко. Две заявки. Две девочки. Завтрашний отъезд. И все эти их «духовные практики»… Мне не нравится эта спешка. Как будто нас торопят, пока мы не передумали.

— Ты боишься, — наконец сказала она, но уже не с вызовом, а тише, констатируя факт. — Я понимаю. Но иногда… иногда надо просто шагнуть. Я не прошу тебя верить им. Я прошу поверить мне. Хоть раз.

Она подошла и взяла меня за руки.

— Если там будет хоть что-то… странное, хоть один повод для паники — мы тут же уедем. Обещаю. Но дай нам сначала увидеть это. Обычный летний лагерь для уставших горожан. Вот и всё.

Я посмотрела на наши сплетённые пальцы. На её уверенный хват и мою беспомощную вялость. Она предлагала не слепое доверие незнакомцам, а договор между нами. И это было единственное, за что ещё можно было уцепиться в этом водовороте сомнений.

— Ладно, — выдохнула я, и это «ладно» звучало как капитуляция. — Берём спрей от комаров. И… и аптечку, наверное.

Уголки губ Инны дрогнули в лёгкой, победной улыбке.

— Вот и умница. А про любовь… — она хихикнула, отпуская мои руки и возвращаясь к хаосу в шкафу. — Это я так, для поддержания боевого духа. Хотя кто его знает…

Я молча кивнула, доставая из ящика два новых тюбика крема и укладывая их поверх носков. Любовь. Самая непредсказуемая и опасная из всех возможных аномалий. Куда страшнее любого леса в Пермском крае. Но об этом я уже не стала говорить. Сегодня мы исчерпали лимит на трудные разговоры. Осталось только собрать вещи и ждать утра, которое надвигалось со скоростью поезда, мчащегося в туннель.

Ночь пришла незаметно, будто её просто включили — щёлкнули тумблером где-то за стеной. Инна уснула почти сразу, раскинувшись на кровати поверх покрывала, с телефоном, упавшим на грудь. Я лежала напротив нее в своей кровати и считала трещины на потолке. Их было семь. Потом восемь. Потом стало неважно.

Сон не приходил. Вместо него в голову лезли обрывки мыслей — несвязные, липкие. Лес. Белые одежды с сайта. Вопросы анкеты, которые теперь казались не просто странными, а излишне точными. «Уникальные метки». Формулировка всплывала снова и снова, как заевшая строка кода. Я машинально провела пальцами по запястью, по границе светлой кожи, словно проверяя, на месте ли она. Метка была там. Всегда была.

Когда я всё-таки задремала, это было не похоже на сон. Скорее — на провал между состояниями. Мне мерещилось, будто кто-то тихо ходит по коридору, останавливается у нашей двери, прислушивается. Я слышала дыхание — слишком близко, чтобы быть воображаемым, но слишком ровное, чтобы принадлежать живому человеку. Я открыла глаза. Комната была пуста. Инна спала. Дверь заперта. Часы показывали 4:12.

Утро наступило без предупреждения.

Телефон подруги зазвонил резко, почти агрессивно, вырывая нас обеих из остатков сна. Она села на кровати мгновенно, будто ждала этого сигнала.

— Да! — сказала она слишком бодро для такого часа.

Я слышала только её сторону разговора. Короткие «угу», «хорошо», «поняла». Она кивала в пустоту, заправляя волосы за ухо. Когда звонок оборвался, она посмотрела на меня сияющими глазами.

— Всё! Через сорок минут за нами заедут.

Слова легли в комнату тяжело, как мебель, которую невозможно сдвинуть.

Я встала и оделась молча. Движения были отработанными, механическими. Крем. Тональный. Длинные рукава. Каждая вещь занимала своё место, как если бы порядок мог удержать происходящее в рамках допустимого. Инна, напротив, металась по комнате, что-то напевая, забывая и вспоминая вещи одновременно.

Когда мы вышли на улицу, город ещё не проснулся окончательно. Асфальт был влажным, воздух — холодным и прозрачным, будто ночь не успела до конца уйти. Машина стояла у входа — тёмный внедорожник, без опознавательных знаков. Водитель не представился, только кивнул и молча открыл багажник.

Мы положили сумки с вещами и я задержалась на секунду, прежде чем сесть. Обернулась на общежитие — серое, привычное, с облупившейся краской и знакомыми окнами. Оно выглядело непривлекательно, но надёжно. Как точка отсчёта, к которой всегда можно вернуться.

— Ева? — окликнула подруга уже из салона. — Ты идёшь?

Я кивнула и села рядом. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Машина тронулась, и город начал медленно отступать, растворяясь в зеркале заднего вида. Я смотрела, как линии улиц вытягиваются и ломаются, превращаясь в дорогу, ведущую туда, где, как мне казалось, порядок перестанет работать.

— Извините, — прервала молчание Инна. — А долго ли нам ехать?

Водитель был не особо разговорчив, лишь посмотрел на навигатор и сухо ответил:

— Примерно пять часов. Место в Пермском крае, урочище за рекой Усьва. Дорога в конце — грунтовка, почти просёлок. Далее вас переправят на лодке.

Мы с подругой переглянулись. Инна была слишком возбуждённа, а я лишь погрузилась в мысли, вставив наушники и смирилась с тем, что сейчас нужно плыть по течению. Урочище за Усьвой… Я слышала это название мельком, когда в интернете читала про Каменный город — тот самый природный памятник, окружённый легендами и популярными туристическими тропами. Но мы явно ехали не туда. Мы ехали в место по соседству, в глушь, куда не ведёт ни один маршрут.

Дорога действительно оказалась долгой и утомительной, леса становились всё гуще, словно поглощая остатки цивилизации. Через пять с лишним часов машина свернула на грунтовку, которая вскоре превратилась в едва заметную колею среди бурелома и кустарника. Наконец мы остановились на берегу реки — это и была Усьва, неширокая, но стремительная, с водой цвета холодного свинца. На другом берегу виднелся густой, непроходимый лес, подступающий к самой воде.

К реке была привязана простая деревянная лодка, а возле неё стоял человек в светлой одежде — такая же, как на фотографиях с сайта. Он не улыбался, но его лицо было спокойным, невозмутимым.

— Добро пожаловать, — сказал он, его голос был тихим, но отчётливым. — Переправляйтесь. Лагерь в урочище. Там вас уже ждут.

Инна, полная энтузиазма, почти побежала к лодке. Я же выходила медленно, чувствуя, как ноги вязнут в холодном, влажном песке. Где-то совсем рядом, всего в нескольких километрах, должны были бродить туристы, фотографируя причудливые скалы Каменного города и смеясь над страшными легендами. Но здесь, на этом берегу, не было слышно ни смеха, ни голосов. Только шум быстрой воды да шелест огромного, безлюдного леса.