В ночь на Ивана Купалу

Я сделала последний шаг к лодке, оглянувшись назад. Машина уже разворачивалась, чтобы уехать. Дороги назад не оставалось.

Человек в белом оттолкнулся от берега, и течение мгновенно подхватило нас. Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как под ногтями впивается холодный пластик наушников. Музыка так и не заиграла. Было только тихое, настойчивое журчание реки и далёкий крик птицы, словно предупреждение, которое мы уже не могли услышать.

Пока мы плыли, из-за серых туч вдруг вышло солнце и озарило мрачный лес. Свет, резкий и неожиданный, преобразил всё: хвоя заблестела, словно отполированная, мхи вспыхнули изумрудными подушками, а тени стали глубокими и бархатными. Казалось, лес на мгновение снял маску.

— Как красиво! — чуть громче обычного сказала Инна, перекрывая шум реки.

Я лишь осмотрелась и увидела, что мы уже подплываем к пологому берегу, и лодка мягко ткнулась в песок.

— Прошу, — ответил мужчина и протянул руку, чтобы помочь нам выйти. Его прикосновение было сухим и безличным. Он молча взял наши сумки и двинулся вперёд по едва заметной тропинке, а мы, словно послушные щенки, потянулись за ним.

Пройдя несколько метров сквозь стену кустарника, я сразу увидела огромную деревянную арку. Она была выполнена грубовато, но с претензией на древность, точно как делают на реконструкциях славянских праздников. На перекладине было вырезано: «Ночь Ивана Купала», а конструкцию обильно украсили полевыми цветами и берёзовыми ветками. Выглядело это одновременно и нарядно, и наигранно.

Как только мы шагнули за арку, я тут же включила внутренний сканер, начала считывать пространство, как чертёж. Открылась огромная, ухоженная поляна. В её конце, как кульминация перспективы, стояло деревянное здание из мощного тёмного бруса, искусно украшенное резьбой, с теми же столярными знаками и стилизованными зверями, что и на арке. Оно стояло ровно на границе поляны и леса, будто намеренно закрывая его собой, перегораживая путь взгляду.

— Добро пожаловать! — окликнула нас рыжеволосая девушка, появившись словно из ниоткуда.

Она была в простом белом платье из льна, с венком из васильков и ромашек на распущенных волосах. Улыбка казалась искренней, но слишком уж отлаженной.

— Я ваш сопровождающий, меня зовут Алёна. — Она уткнулась в папку, похожую на планшет. — А вы, наверное, Беляева Ева Витальевна и Кузнецова Инна Сергеевна?

— Верно, — ответила Инна, и её улыбка стала ещё шире, почти сливаясь с солнечным бликом.

— Отлично, пройдёмте к дому, я вам всё покажу и расскажу.

Мы последовали за девушкой. Мужчина с нашими сумками безмолвно шёл позади, как тень. Пока мы двигались, я успела бросить быстрый, аналитический взгляд вокруг. На поляне было немало людей. Девушки в таких же белых сарафанах, мужчины в свободных льняных рубахах и брюках. Все — босиком. Они группами стояли или сидели на траве, кто-то тихо беседовал, кто-то смеялся. Смех звучал неестественно легко, беззаботно, будто его включили на фоне.

И тут я заметила одну деталь, которая всё расставила по местам. На платье нашей сопровождающей Алёны по подолу и вокруг горловины были тонко вышиты узоры — не просто белой нитью, а ярко-красной, киноварного оттенка. У остальных, «гостей», таких украшений не было. Чистая, аскетичная белизна. Красная нить. Отличительный знак. Маркер, разделяющий стадо и пастухов.

— Это наша общая обитель, но вход сюда разрешен только организаторам. Ваш домик расположен на другой стороне лагеря. — Голос Алёны вернул меня к действительности, но её слова не принесли облегчения. — Здесь мы встречаем гостей, и для проверки техники безопасности оставляем свои личные вещи.

Она обернулась и посмотрела на меня. Её глаза были зелёными, как мох после дождя, и в них читалось спокойное, но изучающее любопытство.

— Личные вещи? Мы что, всё оставим здесь? — беспокойство заставило мой голос звучать чуть выше.

— Не совсем, — ответила Алёна, и её улыбка стала чуть напряжённой, словно она повторяла заученный текст. — Мы можем проверить ваши сумки?

Не успев ответить, я увидела, как мужчина молча поставил наши вещи на большой деревянный стол и придвинул к себе два светлых поддона с мешками, до боли напоминающих аэропортовские.

— Да, конечно! — бодро ответила Инна, но тут же наклонилась ко мне и прошептала с фальшивым смешком: — А вдруг мы террористы?

Её шутка упала в гулкую тишину помещения и затерялась в ней. Мужчина, не обращая на нас внимания, начал быстро и методично рыться в наших вещах. Его руки двигались с неприятной, отлаженной точностью, отделяя одно от другого.

— И ещё, — голос Алёны прозвучал как продолжение инструкции, — мне нужно конфисковать ваши телефоны. Дело в том, что у нас существует правило цифрового детокса. К тому же, из-за особенностей местности здесь нет связи и интернета, поэтому они вам будут не к чему.

— А если вдруг понадобится помощь? — спросила я, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— У нас есть общий телефон, специальный для вызова экстренных служб. Но пользоваться им могут только организаторы, — её тон не оставлял пространства для дискуссии. — К тому же, в нашем штате есть медики и спасатели. Так что… вам ничего не угрожает.

Последняя фраза прозвучала не как утешение, а как констатация факта, который мне предлагалось принять на веру. Я лишь кивнула и послушно опустила свой смартфон в её протянутую ладонь. Инна, после секундного колебания, последовала моему примеру.

Именно в этот момент я увидела, как мужчина выкладывает на стол мою косметичку и несколько тюбиков солнцезащитного крема.

— Погодите, зачем вы это убираете?! — возмущение подтолкнуло меня вперёд и я сделала пару быстрых шагов к столу.

Алёна мягко, но настойчиво преградила мне путь.

— Ох, мы здесь не пользуемся косметикой. Здесь мы сливаемся с природой, оставляя всё наносное в городе.

— Но ей это нужно! — Подруга вступила передо мной, её голос зазвучал твёрже. — Ей нужны солнцезащитные крема! Мы же заполняли анкету, и вы должны быть в курсе, что у неё витилиго! Это не прихоть, а необходимость!

— К сожалению, я лишь выполняю поручения руководства, и… — начала Алёна, но Инна перебила её, и в её голосе впервые прозвучали не шутливые, а настоящие нотки гнева.

— Так значит, вы и лекарства отбираете у тех, кому они жизненно необходимы?

Девушка тяжело вздохнула. Её идеально доброжелательная маска на миг сползла, обнажив усталую, почти механическую беспристрастность.

— Я обсужу это с руководителем. Думаю, она учтёт ваши особенности и сделает исключение. А пока я вынуждена это забрать.

Она кивнула мужчине. Тот, не глядя на меня, собрал кремы и косметику в холщовый мешочек и туго затянул шнурок. Это движение было окончательным. Жестким и безвозвратным.

Внезапно я ощутила не просто раздражение, а леденящую пустоту. Они забрали не тюбики. Они забрали мой панцирь. Единственную, хрупкую защиту, которая делала моё существование в мире сносным.

Инна сжала мою руку, но её пальцы тоже были холодными. Мы обменялись коротким взглядом, в котором мелькнуло одно и то же понимание: «Правила» здесь пишутся не для нас. И от них не отмахнуться шуткой.

— А теперь пройдемте за мной. Я вам покажу лагерь, — сказала Алёна, и её голос снова обрёл плавные, гидовские интонации.

Мы схватили наши сумки с жалкими остатками вещей и, не расцепляя ладоней, поплелись следом.

— Итак, наш лагерь разделён на мужскую и женскую стороны. Ваша — по правую руку, мужская — по левую, — Алёна указала направление, не оборачиваясь.

— Зачем? — в голосе Инны прозвучало не просто любопытство, а глухое раздражение. Весь её вчерашний восторг был смыт тем, что произошло у стола. — Я думала, праздник Ивана Купалы как раз для того, чтобы найти свою вторую половинку?

Алёна повернулась. На её лице снова расцвела улыбка, но на сей раз она показалась мне откровенно механической, будто её вырезали по шаблону и приклеили.

— Да, всё верно. Но женская и мужская энергии отличаются, а значит, и ритуалы с практиками будут разными. Но вы будете пересекаться каждый день — здесь, на общей территории, на завтрак, обед и ужин. А также будут общие… интерактивы, — она произнесла это современное слово с лёгкой, почти насмешливой неловкостью, словно чужое.

Не дав нам возможности задать новые вопросы, она снова развернулась и неспешно пошла вперёд.

Я украдкой осмотрела пространство. С левой стороны, там, где должна была быть мужская территория, закрывал обзор огромный шатёр из светлого брезента. Сквозь открытый вход виднелись длинные дубовые столы и скамьи — очевидно, общая столовая. Всё было слишком аккуратным, слишком новым, чтобы быть правдоподобным.

Наша спутница свернула направо. Никаких заборов или явных границ не было, но ощущение перехода возникло сразу. Воздух здесь показался ещё тише, ещё гуще. И перед нами открылась картина, которая должна была выглядеть идиллически, но вызывала лишь холодок под кожей.

На самом берегу реки, почти у самой воды, стояли маленькие, одинаковые треугольные домики с панорамными окнами, обращёнными к лесу и реке. Казалось, они не столько укрывали от мира, сколько выставляли обитателя на всеобщее обозрение.

Посреди газона был сложен огромный костёр из толстых брёвен. Он пока не горел, но его центральное расположение и идеальная форма говорили о том, что он — сердце этого места. Позади него, как стена, подступал густой, непроницаемый лес.

На зелёной траве лежали яркие подушки из грубой ткани. На некоторых уже сидели две девушки в белых платьях. Они оживлённо о чём-то беседовали, но их смех, долетевший до нас, показался мне таким же неестественным, как и у людей на главной поляне. Слишком громким. Слишком частым. Как будто они играли роль счастливых и беззаботных участниц в плохо прописанной пьесе.

— Вот ваши апартаменты, — Алёна остановилась у ближайшего домика. — Вы соседки. После отбоя покидать дом без крайней необходимости не рекомендуется. Лес ночью и днём — не место для прогулок. На тумбочках лежит расписание дня. Его важно соблюдать. Купание в реке запрещено. Течение слишком сильное.

Её взгляд скользнул по моему лицу — быстрый, оценивающий, будто проверяя, насколько глубоко успел впитаться тональный крем, который у меня теперь отобрали.

— Отдыхайте, осваивайтесь. Обед через пятнадцать минут. И… постарайтесь расслабиться, — произнесла она, и в последних словах вновь зазвучал тот же металлический отзвук, что и в «вам ничего не угрожает».

Она развернулась и ушла, бесшумно ступая босыми ногами по идеальной траве, оставив нас наедине в окружении лужаек, прозрачных домиков и гнетущей тишины, которую лишь подчёркивал нарочито-беспечный смех двух незнакомок на подушках.

Инна отпустила мою руку. С неожиданной резкостью она швырнула свою сумку на землю, и глухой удар о сырую почву прозвучал неожиданно громко.

— Апартаменты, — повторила она с горькой, сжатой усмешкой. — Прямо как люкс. Только окна — в никуда. А соседи… — она коротко кивнула в сторону смеющихся девушек, — похоже, уже приняли рекомендованную дозу местного блаженства.

Я не отвечала. Смотрела на треугольный сруб. Солнце, вырвавшееся из-за туч, осветило большое окно, превращая его в яркое зеркало. Оно не было убежищем, но отражало лес в мягком свете — напоминание, что вокруг ещё есть мир.

— Мне уже всё это не нравится, — тихо сказала я, хотя нас окружали солнечный свет, аккуратные домики и вид на живописную реку.

Инна вздохнула, и в её вздохе звучала усталость, которой не было ещё час назад.

— Давай хотя бы сутки. Просто чтобы понять. Если будет совсем невыносимо — скажем, что уезжаем. Договорились?

Я кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова, и сделала первый шаг к светлому прямоугольнику двери нашего общего, тесного, слишком прозрачного убежища.

Распахнув высокую стеклянную дверь, в нос ударил запах свежего дерева и лаванды. Внутри домик выглядел современно и просторно. Окна с двух сторон, и на противоположной стене — такое же панорамное стекло с выходом на террасу, нависающую над рекой. Мы оказались в стеклянной галерее между двумя мирами — упорядоченным лагерем и дикой, свободной рекой.

— Здесь… очень прозрачно, — неуверенно заметила я, чувствуя себя как в аквариуме.

Инна уже нажала кнопку на стене, и плотные шторы плавно съехались, превращая прозрачную коробку в приватную комнату. — А так гораздо уютнее! И кондиционер есть.

Она включила климатическую систему, тихий поток прохладного воздуха наполнил пространство. Я села на край кровати, позволив телу утонуть в мягкости матраса. Две широкие кровати, заваленные подушками, современный душ с халатами — комфорт был неоспорим. Но в идеальной тишине тревога не исчезла, а лишь сменила форму: роскошь здесь была не подарком, а частью негласного договора.

— Ладно, — выдохнула я. — С бытовыми условиями и правда порядок.

Инна достала из мини-бара две бутылки воды, мы чокнулись, но молчали. Я потянулась к расписанию на тумбочке, но лишь провела пальцами по гладкой бумаге, не разворачивая. Взгляд упёрся в стык плотных штор. Мы были в центре прозрачного куба, временно занавешенного. И тишина за тканью казалась зрячей и выжидающей.

— Ладно, — тихо сказала Инна. — Сейчас — отдых. Завтра разберёмся.

Но её слова повисли в воздухе. Мы переступили порог, и теперь ждали, когда откроется следующая глава, напечатанная для нас мелким, незнакомым шрифтом в оставленном расписании. А стёкла за шторами молчаливо сторожили наше временное перемирие.

Глава вторая

Тишину прервал колокол — далёкий, чистый удар, прокатившийся над рекой и застрявший где-то между деревьями. Мы с Инной переглянулись. В её взгляде — всё то же, что и у меня: настороженность, смешанная с любопытством.

— Что это? — спросила она почти шёпотом.

— Наверное, сигнал к обеду. Пошли.

Я поставила бутылку на тумбочку и машинально схватила брошюру с расписанием — плотная бумага холодно скользнула под пальцы. Инна мгновенно вскочила, поправила волосы перед зеркалом, провела ладонями по бёдрам, разглаживая несуществующие складки, и решительно распахнула стеклянную дверь. Я вышла следом, не спеша, солнце ударило в лицо, заставив прищуриться.

— Ты знаешь, где… — начала она, оглядывая поляну, но я уже разворачивала бумагу.

— В шатре, на главной поляне, — ответила я, мысленно проходя недавний маршрут.

По мягкому, чуть влажному газону к шатру уже тянулись фигуры в белом — кто-то шёл парами, кто-то в одиночку, но все двигались с одинаковой, почти механической плавностью. Мы интуитивно пристроились к этому потоку.

Я раскрыла брошюру и пробежала глазами по строкам:

08:00 — Подъём

08:30 — Зарядка

09:00 — Завтрак

10:00 — Утренний ритуал

11:00–12:30 — Свободное время. Сотворчество

12:30 — Дневной ритуал

13:30 — Обед

15:00 — Духовные практики

17:00 — Отдых

18:30 — Ужин

20:00 — Вечерние ритуалы у костра

22:00 — Отбой

Ровные, спокойные интервалы. Никакой спешки, никаких неожиданностей. Сетка, в которую оставалось только лечь.

— Эй, — окликнула я Инну, протягивая брошюру. — Смотри.

Она обернулась на ходу, скользнула взглядом по колонкам и вдруг улыбнулась — той своей прежней, лёгкой улыбкой, которая почти стёрлась за последние часы.

— Не так уж и плохо. Как в санатории!

Я не ответила. Кивнула, складывая бумагу вдвое, и мы вошли в шатёр, где пахло хлебом и летом, где звенели ложки и смешивались голоса, и где на одно короткое мгновение мне почти поверилось, что она права.

Внутри стояло два огромных, исчерна-тёмных деревянных стола, вытянувшихся во всю длину шатра. Они были укрыты тяжёлой льняной скатертью, выбеленной до снежного хруста, и украшены так, будто здесь готовились встречать не обычный обед, а древний пир. Гирлянды из полевых цветов, ветки рябины, маленькие глиняные плошки с мёдом и ягодами. Запах был густым — тёплая сладость свежей выпечки, пряный дух мяса с мангала, а сквозь них — горьковатая полынь. От этого голод становился почти болезненным, навязчивым.

Мы с Инной замерли на пороге, не зная, куда сесть. Поток входящих мягко подтолкнул нас вперёд, и я почти физически ощутила, как за нашими спинами смыкается световой проём входа. Люди переговаривались тихо, будто боялись нарушить негласный ритуал.

— Красиво, — шепнула Инна, но в её голосе не было прежней лёгкости. Она тоже почувствовала эту густую, настоянную на порядке торжественность.

Мы выбрали свободное место в середине правого стола. Я положила брошюру рядом с собой, на край скатерти, и вдруг поймала себя на том, что кладу её строго параллельно краю стола. Привычка. Ритуал внутри ритуала.

Напротив нас сидела девушка с длинной русой косой. Она не ела, не разговаривала — просто смотрела перед собой, сложив руки на коленях, и улыбалась. Рядом с ней молодой парень в льняной рубахе осторожно, кончиками пальцев, поправлял веточку рябины в плошке, добиваясь идеального угла.

Я перевела взгляд на дальний конец стола. Там, во главе, стояло пустое резное кресло с высокой спинкой, украшенной славянской вязью. Оно ждало кого-то.

— Кто там сядет? — тихо спросила подруга, проследив за моим взглядом.

Я не успела ответить. Колокол ударил снова — близко, над самым ухом, заставив вздрогнуть. Гул голосов мгновенно стих. Все головы повернулись ко входу. И в проёме шатра, на фоне слепящего солнца, возникла женская фигура в белом.

Но не успели мы сосредоточить внимание на ней, как в шатёр вломились две девушки. Они кланялись на ходу, шепча извинения, и одна тянула другую за руку, будто боялась отпустить.

Я заметила их сразу — потому что на них не было белых платьев. Обычные джинсы, растянутые футболки, городские рюкзаки. Они выделялись так же резко, как мы с Инной — пятна краски на идеально белом листе.

Девушки плюхнулись на лавку рядом с нами — шумно, неловко для этого выверенного, застывшего пространства.

— Извините! Мы чуть-чуть опоздали, — произнесла одна из них, запыхавшись, и её щёки горели алым.

— Ничего, — едва слышно отозвалась девушка с длинной косой напротив. — Вы как раз вовремя.

— Уф… — громко выдохнула опоздавшая, откинув с лица выбившуюся прядь. Затем её глаза заметались по столу, по лицам, зацепились за нас. — Вы тут тоже первый раз?

— Да, — коротко ответила Инна.

Я промолчала, всё ещё изучая стол.

Теперь, когда суета улеглась, я видела это ясно. За двумя длинными столами сидело около сорока человек. Большинство — в одинаковых светлых платьях и рубахах, растворённые в общей палитре. И среди них — островки. Мы с Инной в нашей городской одежде. Две запыхавшиеся девушки в джинсах. Парень в углу, в тёмной толстовке, натянувшей капюшон. Ещё пятеро, рассредоточенных по разным концам столов — я опознала их по отсутствию вышивки, по напряжённым плечам, по тому, как они не знали, куда деть руки.

Десять новичков. Остальные уже были здесь. Уже носили форму. Уже улыбались той самой ровной, наклеенной улыбкой.

— А мы вообще не знали, куда едем, — зашептала соседка, наклоняясь ближе, и её локоть коснулся моего. — Друг уговорил. Говорит, перезагрузка, энергии, всё такое. А я думала, будет похоже на палаточный лагерь, а тут…

Она обвела взглядом шатёр, столы, резное кресло во главе.

— …а тут как в музее под стеклом. Всё красиво, но дышать боишься.

Я кивнула. Стекло. Витрина. Те же слова, что крутились в моей голове с момента, как мы ступили на эту поляну.

Инна тихо спросила, кивнув на пустующее кресло:

— А та женщина, что стояла у входа, — кто она?

Девушка пожала плечами.

— Не знаю. Мы как вошли — она сразу ушла. Может, ведущая?

Она не договорила, потому что в этот момент тишина в шатре стала абсолютной. Все головы повернулись к дальнему концу стола.

Седовласая женщина стояла у резного кресла — просто оказалась там, словно материализовалась из воздуха, из самого дерева. Её платье было белым, но вышивка — густая, вьющаяся, покрывающая рукава и грудь красными нитями, сплетёнными в древние символы.

Она не улыбалась. Взгляд её — спокойный, тяжёлый, почти осязаемый — прошёл по каждому лицу за столом. Я почувствовала, как он коснулся меня, скользнул по моей светлой пряди, по рукаву, закрывающему запястье. И замер.

— Добро пожаловать, — произнесла она низким, ровным голосом. — Меня зовут Рада. Я хранительница этого места и ваша проводница в ближайшие дни. — Она сделала паузу. — Вижу, сегодня у нас много новых лиц. Много тех, кто впервые переступил порог нашего содружества.

Её губы тронула лёгкая улыбка.

— Не бойтесь. Здесь каждый проходит свой путь и получает то, за чем пришёл. Даже если пока не знает, что именно искал. Но я работаю с женской энергией, а мой друг… — она сделала плавный жест, и полог шатра колыхнулся.

Внутрь вошёл мужчина с аккуратной бородкой и внимательными глазами. На нём была белая льняная рубаха, и по вороту, рукавам и поясу вилась та же вышивка, что и на платье Рады.

— Он будет работать с сильной половиной лагеря, — закончила она.

Мужчина поклонился, неторопливо оглядел сидящих и сел рядом с ней. Их фигуры — два тёмных силуэта на фоне светлого шатра — казались завершением древней, отрепетированной картины.

— Сегодня у вас свободный день, — голос Рады поплыл над столами, мягкий и вязкий. — Гуляйте, знакомьтесь, дышите, чувствуйте этот лес и эту реку. А вечером, на закате, мы проведём первый ритуал у костра.

Она сделала приглашающий жест:

— А теперь отведайте то, что приготовила для вас наша земля. Здесь всё выращено с любовью и благодарностью.

И обед начался.

Еда оказалась невероятной. Свежий, ещё тёплый хлеб с хрустящей корочкой рассыпался во рту, мясо, томлёное на углях, таяло на языке, оставляя лёгкий дымный шлейф. Я поймала себя на том, что ем слишком быстро, слишком жадно — организм требовал своё после долгой дороги и нервного напряжения.

В шатре стояла тишина, нарушаемая лишь мягким звоном ложек. Люди ели сосредоточенно, почти медитативно, будто сам процесс приёма пищи был частью ритуала.

— Меня, кстати, Лена зовут. А это Аня, — раздалось рядом.

Я подняла глаза. Та самая запыхавшаяся девушка, что ворвалась в шатёр, теперь сидела, расправив плечи, и улыбалась нам с Инной. Её подруга — Аня — молчала, опустив взгляд в тарелку, и нервно теребила пальцами тонкую цепочку с крестиком на шее.

— Я Инна, а это моя подруга Ева, — отозвалась подруга с привычной лёгкостью. — Вы откуда?

— Я из Перми, а Аня из Омска. Мы в одной машине ехали, вот и познакомились. Только она очень стесняется, — Лена понизила голос и покосилась на подругу. — Говорит, не нравится ей здесь. Всё какое-то ненастоящее.

Аня дёрнула плечом, но не подняла глаз, а Инна рассмеялась — тихо, но искренне:

— Понимаем. У нас с Евой те же ощущения.

Лена согласно закивала, и на миг, между нами четырьмя возникло то особое, молчаливое понимание, которое объединяет новичков в чужом пространстве. Мы были здесь чужими. И это почему-то успокаивало.

— Так ты говоришь, тебя друг сюда позвал? — Инна подалась вперёд. — Он тут не первый раз?

Лена кивнула и махнула рукой куда-то в сторону.

— Ага, вон он, за соседним столом. Мы старые друзья. Он подарил мне путёвку на день рождения — сказал: «Ленка, тебе это нужно». И вот я тут.

Я проследила за её взглядом. Кудрявый парень в белой рубахе, чуть старше нас, поймав взгляд Лены, тепло улыбнулся и кивнул. В этой улыбке не было ничего нарочитого — только дружеская узнаваемость.

От этих слов внутри кольнуло, но не тревогой, а облегчением. Значит, в этом лагере есть те, кто уже здесь бывал. Те, кто знает правила. Даже если мы не знакомы, само их присутствие создавало иллюзию безопасности.

— А вы? — Лена перевела взгляд на нас. — Дорого сюда путёвка стоит?

Инна усмехнулась, откидываясь на лавке.

— Бесплатно. Мы в конкурсе выиграли!

Но реакция оказалась неожиданной. Аня, которая до этого не поднимала взгляда от тарелки, резко вскинула голову. В её светлых глазах мелькнула тревога.

— Вы тоже? — спросила она почти шёпотом.

— В каком смысле — тоже? — осторожно спросила я.

Аня сжала пальцами свою косу, цвета пшеницы и её голос задрожал:

— Я прошла по программе для сирот. Тоже выиграла. Но я думала… думала, что победитель только один.