Читать книгу Вайолет. Узнай (Вероника Мефист) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Вайолет. Узнай
Вайолет. Узнай
Оценить:

4

Полная версия:

Вайолет. Узнай

Класс засмеялся. Мэтт засмеялся громче всех. Ему правда было весело.

За кодом я просиживал ночи с двенадцати лет. В коде нет интонаций. Он не говорит с тобой тихим голосом и не молчит девять дней. Он либо работает, либо нет, и всегда понятно почему.

После второго урока коридор забило так, что пройти можно было только боком. Мой шкафчик оказался на том же этаже, что и её. Я понял это раньше, чем до него дошёл: Вайолет стояла у своего шкафчика, а Мэтт стоял вплотную к ней и целовал её.

Она смеялась и отталкивала его ладонью в грудь. Несильно. Не всерьёз.

Я пошёл мимо. Не быстро. Шкафчики тянулись вдоль стены, серые, одинаковые. Двести девяносто восемь. Двести девяносто девять.

— ...в пятницу после игры у Бреннана, — говорил Мэтт. — Его предки до воскресенья на Нантакете. Весь дом наш.

— Если ты опять уснёшь в обнимку с унитазом, я тебя там и оставлю.

— Не оставишь. Ты меня любишь.

— Посмотрим, — сказала она и засмеялась.

Посмотрим.

Мэтт поднял голову и увидел меня. Не отпуская её, кивнул. Спокойно, по-свойски. Так кивают новенькому, которого уже записали в свои.

Я кивнул в ответ.

Если бы он знал, сколько раз за это лето я мысленно ломал ему руку, он бы так не кивал.

Триста двенадцать. Мой шкафчик. Код я набрал с первого раза, хотя пальцы слушались хуже, чем обычно.

После последнего урока я вышел на парковку одним из первых, сел на байк, но заводить не стал. Достал телефон и сделал вид, что читаю.

«Рэнглер» стоял через три ряда. Минут через десять подошла вся компания. Руби уехала с каким-то парнем на «Хонде». Двое в бомберах ушли пешком. Мэтт закинул рюкзак Вайолет на заднее сиденье, и тут к машине подошла Мэллори.

— Мэтт, подбросишь? Вам же по пути.

— Конечно, Мэл, садись, — ответила Вайолет раньше, чем Мэтт успел открыть рот.

По пути.

Белый дом с синими ставнями был виден прямо с парковки. Идти до него было минуты две.

Мэллори забралась на заднее сиденье. «Рэнглер» вырулил со стоянки и свернул в сторону острова.

Я надел шлем и поехал за ними.

Держался через три машины. На Тёрнпайке, где спрятаться было негде, отстал так, что «Рэнглер» превратился в чёрную точку. На острове снова подтянулся.

Мэтт остановился у нашего крыльца. Вайолет перегнулась к нему, поцеловала, выбралась из машины и тут увидела, как я сворачиваю на подъездную дорожку.

— Ты что, следишь за нами?

Я снял шлем.

— Я здесь живу, Брукс.

Она фыркнула, развернулась и взбежала на крыльцо. Входная дверь грохнула.

А Мэллори, не выходя из машины, перебралась с заднего сиденья вперёд. Прямо между креслами, на место Вайолет. Мэтт сдал назад, развернулся и поехал обратно в город.

Чтобы довезти Мэллори до дома, который видно со школьной парковки, Мэтт сделал крюк через весь остров.

Я снова надел шлем и поехал за ними.

Догонять я не стал. С острова в город ведёт одна дорога, и деться «Рэнглеру» было некуда. Я держался так далеко, что Мэтт, даже если бы глянул в зеркало, увидел бы только зелёное пятно где-то у моста.

Он в зеркало не глядел. Мэллори что-то говорила, наклоняясь к нему через подлокотник, а он кивал и не отрывал глаз от дороги.

На Хай-стрит я сбросил скорость и встал за фургоном доставки, метрах в пятидесяти от белого дома с синими ставнями. «Рэнглер» остановился у самой калитки. Мотор Мэтт глушить не стал.

Крыши у машины не было, так что смотреть мне ничто не мешало.

Мэллори отстегнула ремень и потянулась к нему. Не торопясь, будто делала это не в первый раз и знала, что ей не откажут.

Мэтт отвернулся.

Не отстранился, а именно отвернулся: резко, всей головой, как от пощёчины. Её губы ткнулись ему куда-то в скулу.

А потом он заорал.

Слышно было не всё. Мимо прополз школьный автобус, где-то за забором лаяла собака. Но кое-что долетело.

— ...совсем больная?! Средь бела дня! У твоего дома!

Мэллори что-то ответила, тихо, я не разобрал.

— Я тебе сказал: всё! — Мэтт ударил ладонью по рулю. — Это была ошибка, Мэл! Ошибка, ясно тебе?

— Ошибка?!

На этом слове у неё сорвался голос.

Она выскочила из машины и хлопнула дверцей так, что «Рэнглер» качнулся. Пошла к дому быстро, почти бегом, не оборачиваясь. У калитки один раз провела ладонью по лицу.

Мэтт ещё секунд десять сидел и смотрел прямо перед собой. Потом рванул с места так, что взвизгнули шины, и ушёл в сторону центра.

Я заглушил мотор и снял шлем.

«Кто кричит, тот проиграл, дорогой».

Мэтт орал не от злости. Так орут, когда страшно. Золотой мальчик с двенадцатым номером боялся. Что кто-нибудь увидит. Что узнает Вайолет.

Значит, всё было сложнее, чем казалось утром на парковке. Что-то у них уже было, и Мэтт пытался из этого выбраться. А Мэллори не собиралась его отпускать. И оба каждый день улыбались Вайолет в лицо.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Домой я вернулся минут через двадцать. Матери не было: на холодильнике висела записка, что она уехала выбирать новые шторы для гостиной. Вайолет стояла у открытого холодильника и пила апельсиновый сок прямо из пакета. Кардиган она сняла и бросила на спинку стула.

Увидев меня, она не убрала пакет и не закрыла дверцу.

— Куда это ты так сорвался?

Я достал из шкафа стакан и налил воды из-под крана.

— В школу. Бумажник в шкафчике оставил. С правами.

— Ты развернулся и уехал сразу за Мэттом.

— С острова одна дорога, Брукс. Мы тут все ездим друг за другом.

— Ты врёшь.

Я вытащил из внутреннего кармана куртки бумажник и положил его на стол, между нами. Он пролежал там весь день.

— Нашёл.

Она посмотрела на бумажник. Потом на меня. Долго, не моргая, как вчера за ужином, когда я извинялся перед Ричардом.

— Мне плевать, где ты катаешься, Крейн, — сказала она наконец. — Только держись подальше от моих друзей.

Она закрыла холодильник, взяла кардиган и ушла наверх. Через минуту хлопнула её дверь.

Как скажешь, Брукс.

Она не дура. Она за минуту поняла, что я вру, и не поверила бы мне, выложи я на стол хоть десять бумажников. Мою мать она раскусила ещё зимой, по одним фотографиям, задолго до того, как в этом доме появились фарфоровые лошади.

Просто опасность она ищет там, где её ждёт. В доме, где пять лет лежал белый ковёр, а теперь стоят чужие коробки и скоро будут висеть чужие шторы. В моей матери. Во мне. Вчера к ней въехали двое чужих людей, и всё её внимание, вся её злость сейчас здесь, на Резервейшен-Террас.

А Мэтт и Мэллори — это то нормальное, что у неё осталось. Школа, компания, парень капитан команды. Туда она не смотрит, потому что ей нужно, чтобы хоть там всё было в порядке. Я знаю это по себе. Я лет до двенадцати не замечал, что со мной делает мать. Не потому, что был глупым. Мне просто больше некуда было деваться.

Отец говорил, что трещину в фундаменте поначалу не видно. Она тонкая, как волос. Потом в неё затекает вода, зимой вода замерзает и распирает бетон изнутри, и к весне трещину видит каждый. Ломать ничего не нужно. Нужно только дождаться холодов.

В Массачусетсе холода приходят к концу октября.

Глава 5

Аромат фиалки обманчив. Иононы, которые дают ей сладкий пудровый запах, сначала раздражают обонятельные рецепторы, а затем на время их блокируют. После нескольких вдохов человек перестаёт чувствовать запах цветка, хотя тот по-прежнему рядом.

Три дня Адам Крейн вёл себя как нормальный человек.

Это пугало сильнее, чем грязь на мамином ковре.

Он говорил «доброе утро» без дурацкой «сестрёнки». Передавал за ужином соль, если я за ней тянулась. Снимал ботинки у порога и ставил их ровно, носок к носку. В среду из химчистки привезли мамин ковёр, белый, как новый, и Адам обходил его по краю. Горячая вода по утрам теперь была всегда: он вставал раньше меня, и, когда я заходила в ванную, от него там оставались только запотевший край зеркала и запах.

Его запах.

Я поняла это в среду, когда стояла под душем и вдруг поймала себя на том, что принюхиваюсь. Аромат дорогой пены для бритья. Что-то древесное от геля для душа. И сквозь всё это — тот самый перец, которым с понедельника пропиталось полдома.

На полке над раковиной появились его вещи. Чёрная бритва. Тюбик зубной пасты, аккуратно выдавленный с конца. И флакон из чёрного стекла странной формы, без единого прямого угла. Явно дорогой.

Даже духи у него с выпендрёжем.

Я взяла его. Тяжёлый, тяжелее, чем казался. Повертела в руках. Поставила обратно, не открывая. Ещё чего не хватало.

К вечеру его запах менялся. Утром от Адама пахло резко, почти колко, чёрным перцем, от которого щипало в носу. А к ужину перец выдыхался, и оставалось что-то тёплое, сладковатое, похожее на смолу. И бензин. Бензин был всегда. Он въелся в его куртку, в руки, наверное, даже в волосы.

Понятия не имею, зачем я это запоминала. Но каждый раз, когда он проходил мимо я чувствовала шлейф.

За ужином он сидел напротив. Каждый вечер. Элеонора называла это нашими семейными традициями, хотя традиции было три дня.

Ел он медленно и аккуратно, будто его долго этому учили. И почти всё время смотрел на меня.

Не пялился. Пялиться — это когда человек отводит глаза, если его поймали. Адам не отводил. Я поднимала голову от тарелки, натыкалась на его взгляд, а он просто продолжал смотреть. Спокойно. Будто имел на это полное право.

Глаза у него были странные. Я наконец разглядела их в четверг, когда закатное солнце било в кухонное окно прямо ему в лицо. Светло-серые, почти прозрачные, а по краю радужки шёл тёмный чёткий ободок, словно кто-то обвёл её карандашом. Из-за этого ободка они и казались такими светлыми. И такими холодными.

Когда я говорила с отцом, он смотрел на меня. Когда я молчала, он смотрел на меня. Когда Элеонора в сотый раз рассказывала про шторы цвета шампанского, которые она заказала в гостиную вместо маминых, он тоже смотрел на меня. И в его взгляде было что-то похожее на понимание.

Да ну нахрен.

Он сам предложил начать с чистого листа. И вёл себя так, будто этот лист действительно чистый. Но я чувствовала его взгляд, даже когда сидела к нему спиной. На лестнице. В коридоре. На школьной парковке.

— Ты на него смотришь, — сказала Руби в четверг в столовой.

Она сидела напротив меня и ковыряла вилкой картошку фри, которую называла салатом, потому что сверху лежал один лист латука.

— Я смотрю, как бы его прибить.

— Это тоже взгляд, — Руби облизала соль с пальца. — Вай, я серьёзно. Я его полночи искала. Нашла одну инсту[2], на настоящее имя. Четырнадцать фоток, и все чёрно-белые. Мотоцикл под дождём. Мокрый асфальт. Ночная трасса, огни размазаны. Перчатка на баке. Ни одного лица! Ни одной подписи! Тиктока нет, фейсбука[3] нет. На сайте его старой школы нет ни одной фотки. Кто вообще так живёт?

— Нормальные люди.

— Маньяки, — уверенно сказала Руби. — Или агенты ФБР. Или у него в Бостоне очень ревнивая девушка, которая запрещает ему светить лицом.

Я посмотрела через столовую. Адам сидел один за столом у окна. На подносе у него стояли только кофе и яблоко, и он что-то читал в телефоне. Три девчонки из десятого класса уже дважды прошли мимо его стола с одними и теми же подносами. Он ни разу не поднял головы.

— Нет у него никакой девушки, — сказала я.

— А ты откуда знаешь?

Я не знала. Я просто была уверена.

Хорошо, что Руби не умеет читать мысли.

— Кстати, Мэл какая-то странная всю неделю, — Руби понизила голос. — В среду пришла в тёмных очках, представляешь? В школу. В помещении.

— Говорит, аллергия.

— На что в сентябре может быть аллергия?

— На амброзию, — сказала я. — Она от неё каждый год мучается.

Это была правда. Мэллори каждую осень ходила с красными глазами и пачкой салфеток в кармане. Я дружила с Мэл с шестого класса и ни разу не видела её без этой пачки в сентябре.

Мэтт плюхнулся на скамейку рядом со мной, поставил поднос и чмокнул меня в висок.

— О чём шепчетесь?

— О твоих бицепсах, — сказала Руби. — Вай считает, что они уменьшились за лето.

— Вай так не считает, — Мэтт обнял меня одной рукой и оглядел столовую с видом хозяина. Его взгляд зацепился за стол у окна. — О! Крейн!

Он словно не слышал.

— Крейн! — крикнул Мэтт через весь зал. — В пятницу у Бреннана, после игры. Приходи!

Адам поднял голову. Посмотрел на Мэтта. Потом на меня.

Я пнула Мэтта под столом.

— Ай! Вай, ты чего?

— Если сестрёнка не против, — сказал Адам.

Он сказал это негромко. Он вообще никогда не повышал голос, но его почему-то было слышно через всю столовую.

— Сестрёнка против, — ответила я.

— Тогда приду.

Руби подавилась картошкой.

В пятницу «Клипперс» обыграли Эймсбери в товарищеском матче, двадцать восемь — четырнадцать. Мэтт занёс два тачдауна и после каждого показывал на трибуну, прямо на меня, и вся трибуна оборачивалась. Руби визжала мне в ухо. Я хлопала, улыбалась и делала всё, что положено делать девушке капитана.

Адама я заметила в третьей четверти. Он стоял не на трибуне, а внизу, у сетчатого забора со стороны парковки, со шлемом в руке. На поле он не смотрел.

Он смотрел на трибуну.

Я отвернулась первой.

Дом Бреннана стоял на берегу Мерримака: три этажа стекла, бассейн с подсветкой и собственный причал. Родители Бреннана уехали на Нантакет до воскресенья, и к десяти вечера в доме было человек сто. Музыка била так, что в бассейне шла рябь. На кухне играли в бир-понг, кто-то уже прыгнул в воду прямо в одежде, на лестнице целовалась парочка из драмкружка.

Я держала в руке красный пластиковый стаканчик с тёплым пивом. Для вида. Пиво я ненавидела с тех пор, как впервые попробовала его в восьмом классе.

Мэтт пил за троих. После победы это было что-то вроде традиции: парни из команды выстраивались у кухонного острова, и Бреннан разливал всем шоты. Каждый тачдаун — стопка. Каждый перехват — стопка. За капитана — две.

Рокот байка я узнала сразу, даже сквозь музыку. Через пару минут Адам вошёл в гостиную. Чёрная футболка, джинсы, кожаная куртка. На него обернулись так, будто вошёл кто-то знаменитый.

Мэллори оказалась рядом с ним раньше всех.

Она смеялась, запрокидывая голову, трогала его за рукав, что-то говорила ему на ухо, перекрикивая музыку. Очков на ней сегодня не было. Глаза всё ещё были немного припухшими.

Амброзия, — напомнила я себе.

Почему-то мне стало неприятно на это смотреть. Наверное, потому, что Мэл заслуживала кого-то получше, чем моего сводного братца-психа.

Адам взял у кого-то банку колы и весь вечер так с ней и ходил. Одна и та же банка. Я видела, как Бреннан пытался сунуть ему стопку, а он даже не повернул головы.

— Пошли, — Мэтт поймал меня за руку у кухни. Глаза у него блестели, от него пахло текилой и лаймом. — Пошли, покажу кое-что.

Он вывел меня через раздвижную дверь, мимо бассейна, вниз по деревянным ступеням к причалу. Музыка здесь превратилась в глухой стук, как у соседей за стенкой. Над рекой висел туман, на том берегу горели фонари Солсбери.

Мэтт прижал меня к перилам и поцеловал. Долго. Я обняла его за шею и на секунду подумала, что вот оно, нормальное. Мой парень. Победа. Река. Всё как у всех.

— Бреннан дал мне ключ от гостевой, — шепнул он мне в волосы. — Наверху. Там никого.

Я замерла.

— Мэтт.

— Вай, ну что «Мэтт»? — он отстранился и посмотрел на меня. — Мы полтора года вместе.

— Я знаю, сколько мы вместе.

— Все уже давно...

— Мне плевать на всех.

— Ты всегда говоришь «не сейчас». Всегда. — Он раздражённо выдохнул. — А когда? Когда тебе стукнет тридцать?

— Значит, не сейчас, Мэтт.

Он постоял ещё секунду, потом убрал руки с перил.

— Ладно. Как скажешь. Как всегда.

И ушёл к дому, не оглядываясь.

Я осталась на причале одна. Перила были мокрыми от тумана, и рукав моей кофты сразу отсырел.

Я не была готова. Не в чужой гостевой спальне, где наверняка пахнет чужим пивом. Не потому, что «все уже давно». Не после всех его стопок за капитана.

Почему я вообще должна оправдываться?

Когда я поднялась обратно к бассейну, у стены дома стоял Адам. Подсветка из воды бросала ему на лицо голубые блики, и от этого глаза у него казались совсем светлыми. Он смотрел на меня.

Слышал или нет, я так и не поняла.

— У воды холодно, — сказал он. — Иди в дом, Брукс.

— Ты мне не отец.

— Нет, — согласился он. — Не отец.

И отпил из своей бесконечной банки колы.

К полуночи Мэтта нигде не было. Ни на кухне, ни у бассейна, ни на лестнице. Я нашла его на втором этаже, по хохоту.

Дверь в ванную была распахнута настежь. Бреннан и ещё двое парней из команды стояли в проходе и снимали на телефоны. Мэтт сидел на полу, обнимая унитаз, мокрый, бледно-зелёный, со стопкой туалетной бумаги в кулаке. Его рвало.

— Капитан в отключке! — орал Бреннан. — Исторический момент, Клипперс!

Ну, конечно.

Я ведь говорила ему. Во вторник, у шкафчиков. Слово в слово.

Меня затопило сразу всё: злость, стыд и какая-то противная усталость. Все эти люди с телефонами. Мой парень на полу. Завтра это видео будет у половины школы, а послезавтра кто-нибудь пришлёт его моему отцу.

— Выключи, — сказала я Бреннану.

— Да ладно, Брукс, это же угар...

— Выключи, блять, телефон!

Он выключил.

Сзади кто-то тронул меня за локоть. Мэллори. Она стояла в коридоре с бутылкой воды в руке и не решалась подойти ближе.

— Может, ему хоть воды дать? — неуверенно спросила она.

Меня будто кипятком окатило.

— Вот ты и дай! — голос сорвался на крик, и парни в дверях разом заткнулись. — Хотите с ним возиться — возитесь! Держите ему голову, снимайте ещё одно видео, укладывайте его спать. Разбирайтесь с ним сами! Меня это всё уже достало!

— Вай...

Я развернулась и пошла вниз, расталкивая всех плечами.

Идите все нахрен!

Руби уехала ещё час назад с каким-то парнем из команды по плаванию. Приложение такси показывало сорок минут ожидания до Плам-Айленда. Звонить отцу в полночь с вечеринки, где сотня пьяных подростков, а у меня в руке стаканчик пива, — нет уж, спасибо. А утром ещё и Элеонора с её лицом.

Я вышла на крыльцо и села на ступеньку. Ноги гудели. В голове гудело.

— Поехали.

Адам стоял внизу, у дорожки. В руке у него был шлем.

— Ты пил?

— Нет.

— Я видела у тебя банку.

— Колы.

— Весь вечер одна и та же банка?

Он чуть наклонил голову.

— Ты считала?

Я не ответила. Он протянул мне шлем.

— Я никогда не ездила на мотоцикле, — сказала я, и это прозвучало жалко, по-детски, совсем не так, как мне хотелось.

— Держись крепче. На поворотах наклоняйся вместе со мной, не против. Ногу на выхлопную трубу не ставь, она горячая.

Он снял куртку и накинул её мне на плечи. Куртка была тяжёлой и ещё тёплой. Пахла кожей, бензином и тем, что осталось от перца к полуночи.

— А ты?

— А я не упаду.

— А шлем?

— Он один.

Я хотела сказать, что он идиот. Вместо этого надела шлем.

Хорошо хоть я была в джинсах.

Забираться на байк оказалось неудобно и страшно, он был высоким и каким-то живым, гудел подо мной, как огромное животное. Я села, вцепилась Адаму в футболку на боках и замерла.

— Не так, — сказал он, не оборачиваясь. — Обхвати меня. Руки сцепи спереди.

— Обойдёшься.

— Свалишься на первом же повороте.

Я обхватила его. Сцепила пальцы у него на животе.

Он тронулся, и меня сразу потянуло назад, будто кто-то схватил за шиворот. Я вскрикнула, вжалась в него и уткнулась шлемом ему в спину. Зажмурилась.

Мир превратился в шум. Рёв мотора, свист ветра, гул в ушах под шлемом. На поворотах байк кренился, и мне каждый раз казалось, что вот сейчас мы ляжем на асфальт. Я наклонялась вместе с Адамом, как он сказал, и мы не ложились.

Я держалась за него так, что у меня занемели пальцы.

А он дышал ровно. Я чувствовала это руками сквозь футболку: вдох, выдох, медленно, спокойно. Как будто он не нёсся сквозь ночь с перепуганной мной за спиной, а сидел в кресле с книгой.

Его спокойствие понемногу перетекало в меня. Через руки. Через спину.

Я открыла глаза, когда мы выехали на Тёрнпайк.

Справа и слева лежали чёрные солончаки, над ними висело небо, всё в звёздах, таких ярких, какие я видела только в детстве. Впереди, над островом, каждые несколько секунд вспыхивал зелёный луч маяка. Наш маяк. Он вёл нас домой.

Адам ни разу не разогнался. Я видела, как он гоняет по утрам. Сейчас он ехал так, будто вёз что-то, что может разбиться.

Мне больше не было страшно.

И вот это меня по-настоящему напугало.

Дом спал. Горел только фонарь над крыльцом. Адам заглушил мотор у гаража, и тишина навалилась так резко, что зазвенело в ушах.

Я слезла с байка. Ноги дрожали. Пальцы не сразу разжались, будто всё ещё держались за него. Я стянула шлем и отдала ему.

— Спасибо, — сказала я. Получилось почти шёпотом.

Он кивнул. В темноте у гаража его глаз было почти не видно, только два светлых пятна.

— Куртка, — вспомнила я и взялась за воротник.

— Оставь до утра. Замёрзнешь, пока дойдёшь.

До двери было десять шагов. Я не стала спорить.

По лестнице я поднималась босиком, с кедами в руках, чтобы не разбудить отца. Закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной. Луч маяка проплыл по стене. Раз. Два. Три.

Я стянула с плеч его куртку. Она оказалась тяжелее, чем я думала, и что-то тихо хрустнуло во внутреннем кармане.

Я не собиралась рыться в его вещах. Правда не собиралась.

Во внутреннем кармане лежала сломанная сигарета.

Одна. Ментоловая. С тонким зелёным ободком у фильтра.

Мои сигареты. Пачку, которую я уронила на террасе в понедельник, он вернул мне в коридоре. Я тогда даже не подумала её пересчитать. И зачем?

Адам не курил. За всю эту неделю я ни разу не видела его с сигаретой. Ни на террасе, ни на парковке, ни сегодня у Бреннана, где курил каждый второй.

Тогда зачем он носит в кармане мою?

Я сжала сигарету в кулаке, вышла в тёмный коридор и подняла руку, чтобы постучать в его дверь.

Дверь открылась раньше, чем я успела постучать.

Глава 6

Семена фиалки путешествуют не по ветру. К каждому из них прикреплён крошечный маслянистый придаток — элайосома. Муравьи принимают его за еду и уносят семена к себе в муравейник. Придаток они съедают, а само семя, целое и невредимое, остаётся в чужом доме, где однажды прорастёт.

Адам стоял на пороге в серой футболке и спортивных штанах, с телефоном в руке. Похоже, куда-то собирался. В половине второго ночи. Увидев меня, он замер.

Я впервые видела его удивлённым. По-настоящему. Он даже моргнул — один раз, медленно, будто проверял, не мерещусь ли я ему.

— Это что? — я разжала кулак.

На ладони лежали две половинки ментоловой сигареты. Из разлома мне на пальцы сыпался табак.

Он посмотрел на мою ладонь. Потом на меня. И ничего не сказал.

— Я спрашиваю, что это, Крейн? Зачем ты таскаешь в кармане мою сигарету?

— Тише.

— Не смей говорить мне «тише»! — я и не заметила, как перешла на крик. — Ты что, собираешь мои вещи? Это у тебя хобби такое? Ты вообще понимаешь, как это выглядит?

bannerbanner