Узнай

Жалости хватило ровно до второго этажа. На верхней ступеньке я уже знал, что у меня есть повод постучать к ней в дверь. Настоящий. Такой, после которого не говорят «пошёл вон».

Я бросил удлинитель на кровать и пошёл к её комнате. Я постучал. Дважды. Мать всю жизнь скреблась в мою дверь ногтями, будто спрашивала разрешения, которое ей на самом деле было не нужно. Я стучу так, чтобы было понятно: я всё равно войду.

Всё, что я ей сказал, было правдой. Я не знал про ковёр. Думал, что она бесится из-за грязи. Разулся бы ещё на крыльце, если бы знал. И на взводе я был с самого утра — тоже правда. Я просто не уточнил, из-за кого.

И про то, что она забавно злится, я не соврал. Только «забавно» было не тем словом.

В феврале мать начала уезжать на выходные. В воскресенье вечером она возвращалась, садилась на край моей кровати, хотя я ни разу её не звал, и листала передо мной фотографии в телефоне. Ричард за штурвалом катера. Ричард с бокалом вина на веранде ресторана. Мать в светлом тренче на фоне маяка. Мать с тарелкой устриц. И почти на каждой третьей фотографии, с самого края, девчонка с золотистыми волосами, которая смотрела куда угодно, только не в камеру.

— Это Вайолет, — говорила мать. — Немного колючая, но очень милая девочка. Вы обязательно подружитесь.

Я замечал другое. На всех фотографиях между Вайолет и моей матерью было расстояние. Сантиметров двадцать, иногда больше. Ричард этого не видел. Мать делала вид, что не видит. А я смотрел на эти двадцать сантиметров и думал, что эта девчонка, кажется, раскусила мою мать быстрее, чем когда-то я.

Мне стало интересно.

Её страницу я нашёл в тот же вечер. Искать долго не пришлось: мать подписалась на неё ещё в январе, а Вайолет, конечно же, не подписалась в ответ.

Профиль был открытый. Маяк на закате. Кеды на перилах террасы. Трибуны стадиона Ньюберипорт-Хай. Дюны. И Мэтт. Мэтт на каждой четвёртой фотографии: рука у неё на плече, широкая улыбка, номер на футболке. Под каждым её постом его комментарий: «Моя детка 😘».

Под одним таким комментарием я просидел минут пять и прикидывал, сколько нужно усилий, чтобы сломать человеку руку.

Истории она показывала только подписчикам. Со своего аккаунта подписаться я не мог. Сын женщины, с которой встречается её отец, вдруг просится к ней в подписчики: она решила бы, что я странный. И была бы права, но знать это ей было рано. А подписки в инстаграме видны всем, и мать заметила бы мою первой. Поэтому в апреле у меня появился второй аккаунт — с картинкой, которую сгенерировала нейросеть, и с именем из аниме «Психопаспорт». Она одобрила заявку через два дня. Даже не посмотрела, кто это.

Сначала я говорил себе, что это разведка. Мать тащит меня в чужой дом, и я хочу знать, кто там живёт. Нормальное желание.

Потом я начал открывать её страницу утром, ещё не встав с кровати. Потом ночью. Я знал, что по субботам она ездит с друзьями на дюны. Знал, что по вечерам она выкладывает только маяк и никогда себя. Улицу Резервейшен-Террас я раз сто прошёл в панорамах на картах, и сегодня узнал её террасу ещё с дорожки, по перилам.

В июле она выложила фотографию маяка ночью и через несколько минут удалила. Я успел сохранить. До сих пор не знаю, что с ней было не так. С фотографией или с самой Вайолет.

Девчонки писали мне каждый день. Я открывал сообщение, читал первую строчку и закрывал. А потом шёл на её страницу и сидел там час.

Где-то тогда я перестал называть это разведкой.

Свадьбу назначили на конец июня. Я знал, что Вайолет там будет. Не на экране, а в метре от меня, в каком-нибудь платье, рядом со своим отцом и моей матерью. Я прокручивал это в голове десятки раз, и каждый раз всё заканчивалось одинаково: я делал что-нибудь такое, после чего праздник можно было выбрасывать вместе с тортом.

Утром в день свадьбы я сел на байк и уехал в Мэн. Выключил телефон на три дня.

Мать до сих пор уверена, что я сделал это ей назло. Я не спорю. Сбегать из дома мне не впервой, и злость на неё — правда. Просто не вся.

Потом она два месяца уговаривала Ричарда подождать с переездом, пока она «наладит отношения с сыном». На языке моей матери это значит: пока сын не сдастся. Теперь она думает, что дожала меня.

А мне просто нужно было время, чтобы научиться держать себя в руках.

Сегодня выяснилось, что я так и не научился.

Я специально поехал отдельно. Сидеть в машине Ричарда и слушать, как мать называет его «дорогой», я бы не выдержал.

Байк я бросил у гаража и пошёл к воде. Хотел пару минут постоять у океана перед всем этим цирком. Тропинка шла через дюны, жёсткая трава цеплялась за джинсы. Дом стоял слева, высокий, с террасой, выходящей на пляж. Я поднял голову просто так.

Ладно. Не просто так.

Она стояла наверху, у перил.

Сигарету она уже затушила и держала окурок двумя пальцами, будто не знала, куда его деть. Джинсовые шорты, майка, кеды, голые ноги — бледные, хотя в её историях всё лето было сплошное солнце. На коленке ссадина. На фотографиях у неё не было ни одной ссадины. Ветер с океана швырял ей волосы в лицо, а она даже не пыталась их убрать. Просто смотрела на меня сверху вниз. Прямо. Не мимо камеры, как на всех тех снимках. На меня.

Ну привет, Вайолет.

И вот тут мне сорвало крышу.

Надо было кивнуть и идти дальше. Вместо этого я спросил первое, что пришло в голову:

— Папочка не отругает за курение?

Она закатила глаза. И ответила. Я впервые услышал её голос: в историях у неё всегда играла музыка, в камеру она никогда ничего не говорила. Голос оказался ниже, чем я думал, с хрипотцой.

— Папочка сейчас занят тем, что везёт твою мать сюда, Крейн.

Крейн. Она знала мою фамилию. Значит, про меня ей тоже рассказывали. Интересно, что именно.

«Так что иди куда шёл». Я стоял внизу и не мог вспомнить, куда шёл.

— Грозная какая, — сказал я, просто чтобы не молчать. — Рад наконец познакомиться, сестрёнка.

«Наконец» я сказал честно. Она, конечно, не поняла.

Я дошёл до воды и наступил в неё прямо в ботинках. Волна откатилась и оставила на подошве чёрные ленты водорослей. Я стоял, пока у меня не перестали дрожать руки.

Не помогло.

Со стороны дороги зашуршал гравий. Приехали.

Обратно я пошёл напрямую, через траву, к лестнице на террасу. Вайолет там уже не было. На ступеньке лежали пачка ментоловых сигарет и зажигалка. Выронила.

Я сунул их в карман и толкнул стеклянную дверь.

Про ботинки я даже не подумал. Из холла доносился её голос: она здоровалась с моей матерью тем вежливым тоном, каким здороваются с учительницей, которую терпеть не могут. Я пошёл на голос. Через всю гостиную, через белый ковёр, на ходу стягивая куртку и бросая её на диван.

«Забыл. Бывает». Это тоже была правда.

Она держала сумку матери. Мать никогда не ездит налегке, в этой сумке весу было как в мешке цемента. Я перехватил ручки у неё из-за плеча. Она резко обернулась и чуть не уткнулась носом мне в грудь.

Вблизи было ещё хуже.

У неё были веснушки. Целая россыпь, на носу и на скулах. На фотографиях их не было: то ли фильтры, то ли тональный крем. Полгода я смотрел на девчонку, которой не существует. Настоящая оказалась лучше.

Я должен был отойти. Я стоял и не двигался.

Потом она посмотрела вниз и застыла. Я проследил за её взглядом. Следы. Песок, грязь, водоросли. Сейчас скажет что-нибудь ядовитое.

А она заорала.

В нашем доме никто не кричал. Мать за всю жизнь ни разу не повысила голос. Когда мне было одиннадцать, я хлопнул дверью своей комнаты, и она не разговаривала со мной девять дней. Не ругала, не наказывала. Просто ставила на стол одну тарелку, для себя, и смотрела сквозь меня, пока я сам не пришёл просить прощения.

«Кто кричит, тот проиграл, дорогой».

Я выучил это быстрее, чем таблицу умножения.

А Вайолет стояла посреди холла и орала на меня при отце, при моей матери, при всех. С мокрыми глазами. И ей было плевать, проиграет она или нет.

В ушах застучала кровь. Так бывает ночью на трассе, когда стрелка переваливает за сто двадцать миль и думать уже некогда.

Мать охнула и попросила её следить за речью. Ричард что-то промямлил про обувь. Я их почти не слышал. Я смотрел на Вайолет и понимал одно: пока она кричит, она смотрит на меня. Только на меня. Больше в этом доме для неё никого нет.

Поэтому к лестнице я пошёл по чистому ворсу. Специально. Каждым шагом. И плечом её задел тоже специально.

Я поставил сумку у кровати матери, и почти сразу по лестнице простучали её шаги. Дверь напротив моей грохнула так, что в пустом шкафу звякнули вешалки. Щёлкнул замок.

Девять дней. Вот сколько когда-то стоил такой хлопок.

Я вышел в коридор и остановился между нашими дверями. Надо было отдать ей сигареты. Или пойти к себе и разобрать вещи. Я не сделал ни того, ни другого. Стоял в темноте, держа руки в карманах, и ждал.

Минут через десять замок щёлкнул снова.

Она вылетела в коридор и со всего размаху врезалась в меня. Отшатнулась, выругалась. Попробовала обойти справа. Я шагнул вправо раньше, чем успел решить, зачем.

— Ты здесь никто, — сказала она.

Она стояла так близко, что я видел, как у неё подрагивает подбородок. Злилась так, что подбородок дрожал. Ты здесь никто. Она была права. Только говорила она это мне, глядя прямо в глаза, и меня от этого распирало. Руки я из карманов не вынимал. Так было надёжнее.

Утопить мой байк. Я почти поверил, что она это сделает.

Давай. Утопи.

Вслух я сказал «рискни» и протянул ей сигареты.

— Держи свою дрянь. И не ори больше. Моя мать этого не любит.

Я сказал это и сам услышал, чей это голос. Её интонация, её мягкость. Сколько раз за детство я слышал «не кричи, дорогой», а теперь сам повторил это единственному человеку в этом доме, который кричал по-настоящему.

Она выдернула пачку у меня из пальцев, едва не оцарапав ногтями. Я развернулся и ушёл вниз, пока не сказал ещё что-нибудь голосом матери.

После холла я снял ботинки и больше в доме их не надевал. Переоделся и спустился к ужину босиком.

Есть я не мог. Крутил стакан с водой, гонял лёд по стенкам и смотрел через стол на Вайолет. Полгода между нами был экран телефона. Теперь — стол на четверых.

Стол оказался тесным. Я вытянул ноги и задел её колено. Случайно. Она дёрнулась, будто её ударило током, и поджала ноги под стул.

Я свои убирать не стал. Значит, весь ужин она помнила, где я сижу. Так же, как я помнил, где сидит она.

Потом мать завела разговор про футбол. За полминуты она сделала из меня бедного мальчика, которого надо пристроить в команду по знакомству. Через Вайолет. Через её парня. Через Мэтта, которому я с апреля мысленно ломал руку.

Я сказал больше, чем собирался. Потом положил вилку. Ровно, параллельно краю тарелки: когда руки заняты порядком, они не делают ничего другого. Вайолет хмыкнула — тихо, почти в тарелку, но я услышал. Ради этого звука можно было ещё раз сказать при матери лишнее.