
Полная версия:
Вайолет. Узнай
На седьмой ступеньке под рёбрами неприятно потянуло. Я топтался по вещи мёртвой женщины, а её дочь смотрела на меня так, будто я топчусь по ней самой. Теперь стало понятно почему.
Жалости хватило ровно до второго этажа. На верхней ступеньке я уже знал, что у меня есть повод постучать к ней в дверь. Настоящий. Такой, после которого не говорят «пошёл вон».
Я бросил удлинитель на кровать и пошёл к её комнате. Я постучал. Дважды. Мать всю жизнь скреблась в мою дверь ногтями, будто спрашивала разрешения, которое ей на самом деле было не нужно. Я стучу так, чтобы было понятно: я всё равно войду.
Всё, что я ей сказал, было правдой. Я не знал про ковёр. Думал, что она бесится из-за грязи. Разулся бы ещё на крыльце, если бы знал. И на взводе я был с самого утра — тоже правда. Я просто не уточнил, из-за кого.
И про то, что она забавно злится, я не соврал. Только «забавно» было не тем словом.
В феврале мать начала уезжать на выходные. В воскресенье вечером она возвращалась, садилась на край моей кровати, хотя я ни разу её не звал, и листала передо мной фотографии в телефоне. Ричард за штурвалом катера. Ричард с бокалом вина на веранде ресторана. Мать в светлом тренче на фоне маяка. Мать с тарелкой устриц. И почти на каждой третьей фотографии, с самого края, девчонка с золотистыми волосами, которая смотрела куда угодно, только не в камеру.
— Это Вайолет, — говорила мать. — Немного колючая, но очень милая девочка. Вы обязательно подружитесь.
Я замечал другое. На всех фотографиях между Вайолет и моей матерью было расстояние. Сантиметров двадцать, иногда больше. Ричард этого не видел. Мать делала вид, что не видит. А я смотрел на эти двадцать сантиметров и думал, что эта девчонка, кажется, раскусила мою мать быстрее, чем когда-то я.
Мне стало интересно.
Её страницу я нашёл в тот же вечер. Искать долго не пришлось: мать подписалась на неё ещё в январе, а Вайолет, конечно же, не подписалась в ответ.
Профиль был открытый. Маяк на закате. Кеды на перилах террасы. Трибуны стадиона Ньюберипорт-Хай. Дюны. И Мэтт. Мэтт на каждой четвёртой фотографии: рука у неё на плече, широкая улыбка, номер на футболке. Под каждым её постом его комментарий: «Моя детка 😘».
Под одним таким комментарием я просидел минут пять и прикидывал, сколько нужно усилий, чтобы сломать человеку руку.
Истории она показывала только подписчикам. Со своего аккаунта подписаться я не мог. Сын женщины, с которой встречается её отец, вдруг просится к ней в подписчики: она решила бы, что я странный. И была бы права, но знать это ей было рано. А подписки в инстаграме[1] видны всем, и мать заметила бы мою первой. Поэтому в апреле у меня появился второй аккаунт — с картинкой, которую сгенерировала нейросеть, и с именем из аниме «Психопаспорт». Она одобрила заявку через два дня. Даже не посмотрела, кто это.
Сначала я говорил себе, что это разведка. Мать тащит меня в чужой дом, и я хочу знать, кто там живёт. Нормальное желание.
Потом я начал открывать её страницу утром, ещё не встав с кровати. Потом ночью. Я знал, что по субботам она ездит с друзьями на дюны. Знал, что по вечерам она выкладывает только маяк и никогда себя. Улицу Резервейшен-Террас я раз сто прошёл в панорамах на картах, и сегодня узнал её террасу ещё с дорожки, по перилам.
В июле она выложила фотографию маяка ночью и через несколько минут удалила. Я успел сохранить. До сих пор не знаю, что с ней было не так. С фотографией или с самой Вайолет.
Девчонки писали мне каждый день. Я открывал сообщение, читал первую строчку и закрывал. А потом шёл на её страницу и сидел там час.
Где-то тогда я перестал называть это разведкой.
Свадьбу назначили на конец июня. Я знал, что Вайолет там будет. Не на экране, а в метре от меня, в каком-нибудь платье, рядом со своим отцом и моей матерью. Я прокручивал это в голове десятки раз, и каждый раз всё заканчивалось одинаково: я делал что-нибудь такое, после чего праздник можно было выбрасывать вместе с тортом.
Утром в день свадьбы я сел на байк и уехал в Мэн. Выключил телефон на три дня.
Мать до сих пор уверена, что я сделал это ей назло. Я не спорю. Сбегать из дома мне не впервой, и злость на неё — правда. Просто не вся.
Потом она два месяца уговаривала Ричарда подождать с переездом, пока она «наладит отношения с сыном». На языке моей матери это значит: пока сын не сдастся. Теперь она думает, что дожала меня.
А мне просто нужно было время, чтобы научиться держать себя в руках.
Сегодня выяснилось, что я так и не научился.
Я специально поехал отдельно. Сидеть в машине Ричарда и слушать, как мать называет его «дорогой», я бы не выдержал.
Байк я бросил у гаража и пошёл к воде. Хотел пару минут постоять у океана перед всем этим цирком. Тропинка шла через дюны, жёсткая трава цеплялась за джинсы. Дом стоял слева, высокий, с террасой, выходящей на пляж. Я поднял голову просто так.
Ладно. Не просто так.
Она стояла наверху, у перил.
Сигарету она уже затушила и держала окурок двумя пальцами, будто не знала, куда его деть. Джинсовые шорты, майка, кеды, голые ноги — бледные, хотя в её историях всё лето было сплошное солнце. На коленке ссадина. На фотографиях у неё не было ни одной ссадины. Ветер с океана швырял ей волосы в лицо, а она даже не пыталась их убрать. Просто смотрела на меня сверху вниз. Прямо. Не мимо камеры, как на всех тех снимках. На меня.
Ну привет, Вайолет.
И вот тут мне сорвало крышу.
Надо было кивнуть и идти дальше. Вместо этого я спросил первое, что пришло в голову:
— Папочка не отругает за курение?
Она закатила глаза. И ответила. Я впервые услышал её голос: в историях у неё всегда играла музыка, в камеру она никогда ничего не говорила. Голос оказался ниже, чем я думал, с хрипотцой.
— Папочка сейчас занят тем, что везёт твою мать сюда, Крейн.
Крейн. Она знала мою фамилию. Значит, про меня ей тоже рассказывали. Интересно, что именно.
«Так что иди куда шёл». Я стоял внизу и не мог вспомнить, куда шёл.
— Грозная какая, — сказал я, просто чтобы не молчать. — Рад наконец познакомиться, сестрёнка.
«Наконец» я сказал честно. Она, конечно, не поняла.
Я дошёл до воды и наступил в неё прямо в ботинках. Волна откатилась и оставила на подошве чёрные ленты водорослей. Я стоял, пока у меня не перестали дрожать руки.
Не помогло.
Со стороны дороги зашуршал гравий. Приехали.
Обратно я пошёл напрямую, через траву, к лестнице на террасу. Вайолет там уже не было. На ступеньке лежали пачка ментоловых сигарет и зажигалка. Выронила.
Я сунул их в карман и толкнул стеклянную дверь.
Про ботинки я даже не подумал. Из холла доносился её голос: она здоровалась с моей матерью тем вежливым тоном, каким здороваются с учительницей, которую терпеть не могут. Я пошёл на голос. Через всю гостиную, через белый ковёр, на ходу стягивая куртку и бросая её на диван.
«Забыл. Бывает». Это тоже была правда.
Она держала сумку матери. Мать никогда не ездит налегке, в этой сумке весу было как в мешке цемента. Я перехватил ручки у неё из-за плеча. Она резко обернулась и чуть не уткнулась носом мне в грудь.
Вблизи было ещё хуже.
У неё были веснушки. Целая россыпь, на носу и на скулах. На фотографиях их не было: то ли фильтры, то ли тональный крем. Полгода я смотрел на девчонку, которой не существует. Настоящая оказалась лучше.
Я должен был отойти. Я стоял и не двигался.
Потом она посмотрела вниз и застыла. Я проследил за её взглядом. Следы. Песок, грязь, водоросли. Сейчас скажет что-нибудь ядовитое.
А она заорала.
В нашем доме никто не кричал. Мать за всю жизнь ни разу не повысила голос. Когда мне было одиннадцать, я хлопнул дверью своей комнаты, и она не разговаривала со мной девять дней. Не ругала, не наказывала. Просто ставила на стол одну тарелку, для себя, и смотрела сквозь меня, пока я сам не пришёл просить прощения.
«Кто кричит, тот проиграл, дорогой».
Я выучил это быстрее, чем таблицу умножения.
А Вайолет стояла посреди холла и орала на меня при отце, при моей матери, при всех. С мокрыми глазами. И ей было плевать, проиграет она или нет.
В ушах застучала кровь. Так бывает ночью на трассе, когда стрелка переваливает за сто двадцать миль и думать уже некогда.
Мать охнула и попросила её следить за речью. Ричард что-то промямлил про обувь. Я их почти не слышал. Я смотрел на Вайолет и понимал одно: пока она кричит, она смотрит на меня. Только на меня. Больше в этом доме для неё никого нет.
Поэтому к лестнице я пошёл по чистому ворсу. Специально. Каждым шагом. И плечом её задел тоже специально.
Я поставил сумку у кровати матери, и почти сразу по лестнице простучали её шаги. Дверь напротив моей грохнула так, что в пустом шкафу звякнули вешалки. Щёлкнул замок.
Девять дней. Вот сколько когда-то стоил такой хлопок.
Я вышел в коридор и остановился между нашими дверями. Надо было отдать ей сигареты. Или пойти к себе и разобрать вещи. Я не сделал ни того, ни другого. Стоял в темноте, держа руки в карманах, и ждал.
Минут через десять замок щёлкнул снова.
Она вылетела в коридор и со всего размаху врезалась в меня. Отшатнулась, выругалась. Попробовала обойти справа. Я шагнул вправо раньше, чем успел решить, зачем.
— Ты здесь никто, — сказала она.
Она стояла так близко, что я видел, как у неё подрагивает подбородок. Злилась так, что подбородок дрожал. Ты здесь никто. Она была права. Только говорила она это мне, глядя прямо в глаза, и меня от этого распирало. Руки я из карманов не вынимал. Так было надёжнее.
Утопить мой байк. Я почти поверил, что она это сделает.
Давай. Утопи.
Вслух я сказал «рискни» и протянул ей сигареты.
— Держи свою дрянь. И не ори больше. Моя мать этого не любит.
Я сказал это и сам услышал, чей это голос. Её интонация, её мягкость. Сколько раз за детство я слышал «не кричи, дорогой», а теперь сам повторил это единственному человеку в этом доме, который кричал по-настоящему.
Она выдернула пачку у меня из пальцев, едва не оцарапав ногтями. Я развернулся и ушёл вниз, пока не сказал ещё что-нибудь голосом матери.
После холла я снял ботинки и больше в доме их не надевал. Переоделся и спустился к ужину босиком.
Есть я не мог. Крутил стакан с водой, гонял лёд по стенкам и смотрел через стол на Вайолет. Полгода между нами был экран телефона. Теперь — стол на четверых.
Стол оказался тесным. Я вытянул ноги и задел её колено. Случайно. Она дёрнулась, будто её ударило током, и поджала ноги под стул.
Я свои убирать не стал. Значит, весь ужин она помнила, где я сижу. Так же, как я помнил, где сидит она.
Потом мать завела разговор про футбол. За полминуты она сделала из меня бедного мальчика, которого надо пристроить в команду по знакомству. Через Вайолет. Через её парня. Через Мэтта, которому я с апреля мысленно ломал руку.
Я сказал больше, чем собирался. Потом положил вилку. Ровно, параллельно краю тарелки: когда руки заняты порядком, они не делают ничего другого. Вайолет хмыкнула — тихо, почти в тарелку, но я услышал. Ради этого звука можно было ещё раз сказать при матери лишнее.
Извинение за ковёр я придумал ещё на лестнице, с сумкой в руках. Этому меня тоже научила мать: извиняться надо при свидетелях. Тогда второму ничего не остаётся, кроме как кивнуть и простить, иначе плохим будет уже он. Я много раз видел, как она проделывала это с отцом. И со мной.
Я извинялся перед Ричардом и матерью и смотрел только на Вайолет.
Не ведись, Брукс. Только не ведись.
Мать прижала ладонь к груди и приготовилась прослезиться. Ричард облегчённо выдохнул.
— Рада, что ты наконец-то научился разуваться, Крейн, — сказала Вайолет.
Не повелась. Ни на секунду. Сидела напротив с вилкой в руке и видела этот фокус насквозь, как видела мою мать на всех тех фотографиях. Я сделал глоток воды, чтобы не улыбнуться.
А потом Ричард спросил, заедет ли за ней утром Мэтт.
— В полвосьмого, как и обычно.
Как и обычно. Я запомнил.
Я наконец отпустил ручку её двери и зашёл к себе.
Её окна выходили на океан и маяк. Мои — на подъездную дорожку, гараж и крыльцо. Ричард, кажется, даже извинился, что мне досталась комната похуже. Меня всё устраивало. Завтра в половине восьмого Мэтт остановит машину прямо под моим окном.
Свет я включать не стал. Сел на подоконник и достал из кармана сигарету. Ментоловую. Одну я вытащил из её пачки ещё на террасе, прежде чем отдать остальное. Она не заметит.
Я не курю ментол. Я просто держал её в пальцах так же, как она держала свой окурок, пока смотрела на меня сверху вниз.
Потом поставил будильник на семь.
Мне хотелось посмотреть, как выглядит Мэтт, когда его никто не фотографирует.
Глава 4
Канадские журавли умеют перекрашиваться. Весной они втирают клювом в серое оперение мокрую глину, богатую железом, и перья становятся ржаво-бурыми, будто окрашенными. Зачем журавли это делают, орнитологи спорят до сих пор. По одной из версий — чтобы слиться с сухой бурой травой вокруг гнезда и не выдать себя раньше времени.
Будильник зазвонил в семь. Я выключил его с первого раза и остался лежать.
Спал я часа три. Сначала мешали чайки, которые начали орать задолго до рассвета. Потом я просто лежал и слушал дом. Как он пощёлкивает, остывая после жары. Как в трубах шумит вода. Как в половине пятого под дверью напротив на секунду загорелась полоска света и снова погасла.
Её сигарета лежала на подоконнике, там, где я её оставил. Я переложил её во внутренний карман куртки.
Мать как-то сказала, что имя Вайолет ей очень идёт. Фиалочка. Нежная, хрупкая девочка. Мать вообще плохо разбирается в цветах.
Когда мне было восемь, отец ещё брал меня с собой на объекты. Однажды весной мы приехали на площадку в Сомервилле, где всю зиму работала техника. Земли там не осталось: щебень, глина, мазутные лужи, битый кирпич. И прямо из этого лезли фиалки. Мелкие, тёмно-фиолетовые, целыми пятнами.
— Бесполезно, — сказал отец, когда я спросил, почему их никто не выпалывает. — Вырвешь, а через неделю вылезут снова. Сорняк. Зато упрямый.
Я тогда не понял, почему он при этом улыбался. Сейчас понимал.
Нежная. Как же.
Я натянул вчерашние джинсы, взял полотенце и вышел в коридор.
Дверь ванной открылась ровно в ту секунду, когда я взялся за ручку. Второй раз за сутки мы оказались лицом к лицу в этом узком проходе. В этот раз я отступил первым.
Она это заметила. Остановилась на пороге и посмотрела на меня так, будто ждала подвоха.
Она уже была одета для школы. Белая рубашка, тёмно-синий кардиган с рукавами до самых пальцев, клетчатая юбка, белые носки и те же кеды, что вчера. Волосы собраны в высокий хвост, у висков выбилось несколько прядей. Веснушки она снова замазала.
Жаль.
— Доброе утро, сестрёнка.
— Горячей воды нет, — сказала она. — Я всю потратила. Не благодари.
— И не собирался.
— Это у нас теперь так? С чистого листа? «Доброе утро, сестрёнка»?
— Могу без «сестрёнки».
— Можешь вообще без всего.
Она прошла мимо, не задев меня даже рукавом. Чуть развернула плечи, чтобы между нами осталось место. Сантиметров двадцать. Как на тех фотографиях с моей матерью.
Значит, вчера я всё-таки чего-то добился. Теперь меня тоже нужно обходить.
Вода и правда была ледяной. Мне было всё равно. Вчера я в ботинках стоял в океане.
На кухне всё ещё стояли коробки. Мать в шёлковом халате бросала в блендер что-то зелёное. Ричард в рубашке и галстуке пил кофе стоя и листал новости в телефоне. Вайолет ела йогурт у окна, не садясь, и смотрела на дорогу.
— Доброе утро, дорогой, — мать поставила передо мной стакан с зелёной жижей. Я не просил. — Шпинат, яблоко, сельдерей. Ты вчера ничего не ел.
Она заметила, что я ничего не ел. Она всегда замечает такие вещи и всегда говорит о них при свидетелях.
— Может, наденешь рубашку? Первый день. Первое впечатление.
— Нет.
Ричард поднял глаза от телефона.
— Ты на мотоцикле? Аккуратнее на Тёрнпайке, по утрам над болотами туман.
— Хорошо.
Больше я за завтраком ничего не сказал.
Вайолет посмотрела на часы над холодильником, потом снова в окно. В семь двадцать девять с улицы просигналили. Дважды. Она бросила стаканчик из-под йогурта в раковину, схватила рюкзак и яблоко из вазы и ушла, ни с кем не попрощавшись.
Мэтт приехал на минуту раньше. Я это отметил.
Мать вздохнула ей вслед так, будто её лично обидели. Я отодвинул стакан со шпинатом, взял куртку и шлем.
Чёрный «Рэнглер» без крыши стоял у самого крыльца с работающим мотором. Мэтт сидел за рулём, развалившись, одна рука на руле, и, увидев Вайолет, улыбнулся во весь рот.
Вживую он оказался точно таким же, как на фотографиях. Высокий, плечистый, светлые волосы коротко сняты по бокам, загар, который у таких парней держится до самого Рождества, ровные белые зубы. На нём был бордовый бомбер с золотыми рукавами и большой золотой буквой N на груди. На спине — «Клипперс», на рукаве — двенадцатый номер.
Ну конечно, двенадцатый.
Вайолет перегнулась через дверцу и поцеловала его в щёку. Он что-то сказал, она засмеялась.
Я прошёл мимо них к гаражу.
— Эй! — окликнул Мэтт. — Это твоя? ZX-6R?
Я обернулся.
— Моя.
Он присвистнул, выпрыгнул из машины и подошёл, разглядывая байк, как разглядывают чужую дорогую вещь: с удовольствием и без капли зависти. Зависть таким, как он, не нужна. Им и так всё достаётся.
— Красотка. Зелёная, как лайм. — Он протянул руку. — Мэтт.
— Адам.
Он сжал мою ладонь сильно и чуть дольше, чем нужно, и при этом не переставал улыбаться. Проверял. Я сжал в ответ ровно так же и первым не отпустил.
— Только смотри, на Хай-стрит копы таких любят, — он подмигнул. — Им скучно, а тут ты, весь зелёный.
— Учту.
Вчера мне хотелось увидеть, как выглядит Мэтт, когда его никто не фотографирует. Оказалось, точно так же. Он одинаково улыбался мне, Вайолет и почтовому ящику.
— Мэтт, поехали, — Вайолет уже сидела на пассажирском месте и смотрела прямо перед собой. — Опоздаем.
На меня она не взглянула ни разу.
— Увидимся в школе, бро.
Мэтт хлопнул меня по плечу и вернулся в машину.
Я дал им уехать вперёд. Надел шлем, завёл двигатель и с минуту просто сидел, слушая, как он работает.
Дорогу до школы я знал наизусть. На картах — тысячу раз. Вживую ни разу.
«Рэнглер» я догнал на Плам-Айленд-Тёрнпайк. Дорога там идёт длинной прямой через солончаки: по обе стороны бурая трава, протоки, вода, над которой ещё висели клочья тумана. Ричард оказался прав. Встречных не было.
Я вышел на встречную и прошёл мимо них так близко, что увидел, как Вайолет вздрогнула. Мэтт посигналил мне вслед и поднял руку, как старому приятелю.
Вайолет даже не повернула головы.
Повернула. Я видел в зеркале.
Школа Ньюберипорт-Хай оказалась большим кирпичным зданием с флагом над входом. Парковка была забита уже наполовину. Я поставил байк в дальнем ряду, заглушил мотор и снял шлем.
Несколько голов повернулось в мою сторону. Двое парней у пикапа разглядывали байк. Девчонки у входа разглядывали меня, и куда заметнее. Одна что-то шепнула подруге, та засмеялась.
Я к этому привык. В прошлой школе было то же самое, первые недели две. Потом там поняли, что я ни с кем не разговариваю, и отстали.
Минуты через три на парковку въехал «Рэнглер». Его сразу обступили: трое парней в таких же бордовых бомберах, как у Мэтта, и две девчонки. Обеих я знал.
Руби была почти на всех фотографиях Вайолет, где не было Мэтта. Чёрные кудри, ярко-красная помада, смех, который слышно через всю парковку. Мэллори попадалась реже. И всегда где-нибудь с краю. Ближе к Мэтту.
Я заметил это ещё весной. Тогда мне было всё равно.
Руби увидела меня первой. Схватила Вайолет за рукав и даже не попыталась говорить тише.
— Подожди. Это он? Это твой сводный брат? Вай, почему ты не сказала, что он такой хорошенький?
— Потому что он придурок, Руби.
— Одно другому не мешает.
Вайолет закатила глаза точно так же, как вчера на террасе, и потащила Руби ко входу.
А Мэллори пошла ко мне.
Она была красивой и знала это лучше всех на этой парковке. Тёмные волосы, гладкие, будто она выпрямляла их всё утро, серьги-кольца, тонкая цепочка с буквой «М». Она остановилась у байка и провела пальцем по баку.
— Мэллори. Можно просто Мэл.
— Адам.
— Я знаю, — она улыбнулась. — Тут уже все знают. Красивый байк. Твой или папин?
— Мой.
— Я живу тут рядом, на Хай-стрит, через два дома от школы. Вон, видишь, белый дом с синими ставнями? Если вдруг будет негде оставить твою зелёную ракету, у меня во дворе места полно.
Она засмеялась. Слишком громко для такой шутки. И пока смеялась, посмотрела мне за плечо. Туда, где Мэтт стоял со своими парнями.
Проверяла, видит ли он.
Он не видел. Зато видел я. Так улыбалась мать на ужинах с партнёрами отца: улыбка на месте, а глаза считают, кто сколько стоит и кто на неё смотрит.
— Спасибо, — сказал я. — Обойдусь.
Улыбка у неё не дрогнула. Только во взгляде что-то сдвинулось, будто она переставила меня с одной полки на другую.
— Ну, как знаешь. Увидимся, Адам.
У входа Вайолет обернулась, нашла Мэллори глазами и махнула ей:
— Мэл! Пошли, опоздаем на перекличку!
И взяла её под руку, когда та подошла. Как лучшую подругу.
Вайолет, которая с первого раза раскусила мою мать, не видела того, что творилось у неё под самым носом.
Куратор новичков, миссис Кавана, оказалась маленькой женщиной в очках на цепочке. Её кабинет пах кофе и горячим принтером. Она выдала мне расписание, номер шкафчика с кодом, пропуск на парковку для мотоцикла и брошюру о поступлении в колледж, которую я тут же сложил пополам.
— Мистер Крейн, — сказала она, листая мою папку. — Я читала ваше личное дело. Прошлый год вы фактически пропустили. Я понимаю, семейные обстоятельства. Но здесь у вас новый старт. Больше трёх пропусков без уважительной причины, и я звоню вашей маме.
— Звоните Ричарду.
Она подняла на меня глаза поверх очков. Помолчала. Потом что-то пометила в папке.
— Первым уроком у вас информатика, кабинет двести четырнадцать. Мистер Хартли не любит опозданий.
Мэтт оказался в моём классе. Выпускной год у нас был общий, только у меня он шёл по второму кругу.
В кабинете информатики стояло тридцать компьютеров, жалюзи были наполовину опущены, гудел кондиционер. Мэтт сидел у окна с двумя своими парнями в бомберах. Увидел меня и помахал, как старому другу.
Я сел в последнем ряду.
Мистер Хартли, худой, бородатый и в кедах, вывел на проектор кусок кода.
— Разминка, — сказал он. — Здесь ошибка. Кто найдёт, освобождается от первой домашки.
Класс уставился на экран. Мэтт что-то шепнул соседу, тот хмыкнул.
Ошибку я увидел раньше, чем Хартли договорил. Седьмая строка, цикл. «Меньше или равно» вместо «строго меньше». На последнем шаге программа полезет за пределы массива и упадёт.
Я подождал секунд десять. Никто ничего не сказал.
— Седьмая строка, — сказал я с последнего ряда. — Там должно быть строго меньше. Иначе на последней итерации вылетит за пределы массива.
Хартли посмотрел на меня поверх проектора.
— Фамилия?
— Крейн.
— Где учились, мистер Крейн?
— Дома.
Он хмыкнул и что-то себе записал.
— Чувак, — Мэтт развернулся ко мне вместе со стулом. — Ботаник на «Кавасаки». Ты мне всю картину мира ломаешь.

