Фейридейл

– Нет. – Я мотаю головой. Этого не может быть. Он не может умереть.

Неважно, было ли это сном или же игрой моего воображения.

Не имеет даже значения, что Амон не реален.

Я чувствую лишь мучительную боль, словно меня разрывает надвое, словно сердце вырезали из груди, оставив зияющую рану.

Слезы не утихают.

Я всхлипываю, закрывая лицо ладонями, и из горла вырывается стон.

– Амон! – кричу я. – Амон!

Ты не можешь умереть. Не можешь…

Чем больше я думаю о времени, которое мы провели вместе, о поддразниваниях, легких прикосновениях и его уникальной манере называть меня своей, тем безутешнее становлюсь.

Пусть это был всего лишь сон, рядом с Амоном я чувствовала себя живой. Пробудившейся.

И дело даже не столько в вожделении, потому что я с трудом могу воскресить в памяти его облик.

Он пробудил во мне глубокую, всепоглощающую тоску, которая даже сейчас угрожает погубить меня.

Одна встреча с ним, мое имя на его губах, пристальный взгляд – и я безвозвратно потеряна.

Он говорит, что одинок, но его одиночество едва ли может сравниться с той пропастью – с той бесконечно пустой бездной, которая разверзлась в моем сердце из-за него.

С тех пор как он впервые мне приснился, я пыталась найти разумное объяснение, рассматривая происходящее с точки зрения психоанализа, отказываясь признавать то, что это было лишь веление сердца.

И все же теперь… после всего… Как мне жить дальше, когда я физически чувствую, что мое сердце разрывается на части?

Кое-как выбравшись из постели, я задыхаюсь из-за сотрясающих тело рыданий. Боль такая сильная, что я вот-вот сложусь пополам.

Я едва успеваю добежать до ванной комнаты, чтобы опорожнить желудок в туалет. Меня тошнит снова и снова, и я, содрогаясь всем телом, никак не могу прийти в себя. Не тогда, когда мою душу словно разорвали на множество кусочков и разбросали по всему миру.

От меня ничего не осталось.

На дрожащих ногах подхожу к раковине, хватаюсь за нее одной рукой и включаю воду, чтобы прополоскать рот и умыться.

Поглядев на себя в зеркало, вижу лишь покрасневшие щеки, налитые кровью глаза и слезы, которые все еще текут по моим щекам, – слезы, которые, кажется, ничто не остановит.

Словно почувствовав мое беспокойство, Мистер Мяу внезапно оказывается рядом и трется пушистой головой о мои голые ноги.

Вздрогнув от неожиданности, я опускаю взгляд. Котик с любопытством наблюдает за мной.

– Я тебя разбудила, да? – бормочу я и наклоняюсь, чтобы взять его на руки.

Его тепло сразу проникает мне под кожу, и я чувствую некое подобие спокойствия.

После пары дыхательных упражнений мне наконец удается немного успокоиться. Правда, я не уверена, что смогу снова заснуть.

Вернувшись к кровати, я забираюсь под одеяло, кладу Мистера Мяу на подушку и поворачиваюсь к нему лицом.

– Ты тоже был во сне, – говорю ему, слегка поджав губы. – И в нем тебя тоже звали Мистером Мяу. – Я тихо усмехаюсь, хотя с трудом сдерживаю слезы.

Котик вытягивает маленькую лапку. Сначала я думаю, что он хочет поиграть. Но, к моему удивлению, он подносит ее к моему лицу и слегка проводит по коже, как будто ловит одинокую слезинку. Затем прижимает лапку к моей щеке в безошибочном жесте утешения.

– Спасибо, – шепчу я, поглаживая его по голове. – Не знаю, что со мной не так. Это ведь всего лишь сон, верно? – спрашиваю я и тут же чувствую себя глупо, ведь Мистер Мяу никогда мне не ответит. – Но если это всего лишь сон, – я делаю глубокий вдох, – почему мне так больно?

Мой голос срывается, а в ответ раздается пронзительное мяуканье. Котик подползает ближе, прижимается мохнатой мордочкой к моей щеке и нежно трется о нее.

Обняв Мистера Мяу, я закрываю глаза и медленно погружаюсь в сон.

Но это длится недолго. Внезапно котик начинает шипеть и царапать меня когтями.

– Ой! – Я вскрикиваю от неожиданности и с трудом открываю веки, отяжелевшие ото сна.

Уже готовлюсь отчитать котика, но тут чувствую неприятное покалывание в носу.

Я начинаю кашлять и смотрю на дверь, из которой сочится дым, – слишком много дыма, а это может означать только одно.

Огонь.

В моем доме бушует чертов пожар.

– Что за…

Несмотря на первоначальный шок, я реагирую быстро.

Спустив ноги с кровати, надеваю туфли, хватаю сумочку и сажаю в нее Мистера Мяу. Затем стягиваю наволочку и закрываю ею рот и нос, словно платком, чтобы не наглотаться дыма.

Приготовившись столкнуться со стихией, я открываю дверь спальни, чтобы броситься вниз по лестнице. Но стоит мне выйти в коридор, как я тут же замираю на месте. Огонь распространился уже слишком далеко.

Нижние ступени полностью охвачены пламенем, которое с треском пожирает дерево.

Меня охватывает паника при мысли, что выхода нет.

Черт возьми, неужели я умру здесь вот так?

Слезы застилают глаза, а внутри нарастает отчаяние.

– Мяу!

Доносящееся из сумочки мяуканье отвлекает меня от мрачных мыслей, напоминая, что в опасности не только я, но и Мистер Мяу.

– Не волнуйся. Я не дам тебе умереть, – бормочу я, хотя бодрые слова противоречат нарастающему внутри меня ужасу.

Я возвращаюсь в спальню, закрываю за собой дверь и затыкаю щели простыней, чтобы дым не просочился.

Теперь у меня остается лишь один выход – через окно. Я подхожу к нему, чтобы посмотреть, смогу ли спуститься по внешней стене дома. А если нет… что ж, по крайней мере, сможет Мистер Мяу.

Отперев щеколды, я распахиваю окно настежь и с ужасом замечаю, что весь первый этаж охвачен диким огнем. Настолько мощным, что повредил всю внешнюю стену.

Языки пламени лижут деревянное строение, с каждой секундой поднимаясь все выше и выше.

Я сразу понимаю, что спуститься мне не удастся. Огонь почти добрался до второго этажа как внутри, так и снаружи.

Достав Мистера Мяу из сумочки, я ставлю его на подоконник.

– Уходи, – шепчу я, указывая на единственный безопасный выступ. Для меня он слишком узкий и ненадежный, и я даже не пытаюсь на него взобраться. – Ты должен жить, Мистер Мяу, – говорю ему сквозь стиснутые зубы, изо всех сил борясь с подступающей истерикой.

Котик протестует и поворачивается ко мне, как бы говоря, что мне тоже нужно идти.

Я качаю головой.

– Он не выдержит, – я впервые произношу правду вслух.

Огонь полностью поглотил первый этаж, и я опасаюсь, что даже Мистер Мяу не сможет выбраться. Но у него больше шансов…

– Иди. Ради меня. Пожалуйста, – шепчу я и целую его в белое пятнышко на макушке, прежде чем подтолкнуть к окну.

В этот раз он повинуется и ловко спрыгивает, ухитряясь избегать горящего дерева.

Я опускаю плечи, признавая поражение. Надрывный кашель раздирает горло – я вдохнула слишком много задымленного воздуха.

Внезапно раздается громкий треск, за которым следует хлопок. Я отскакиваю назад, распахнув глаза от ужаса, когда кусок дерева пробивает дверь моей спальни и пламя перекидывается с одной поверхности на другую.

Однажды я прочитала в газете, что большинство жертв пожара умирают от дыма еще до того, как их тела обуглятся.

Но, учитывая буйствующую вокруг стихию, охваченный пламенем коридор, меня ждет участь гораздо страшнее. И хотя дышать становится все труднее и труднее, пламя доберется до меня раньше, чем я задохнусь.

Стоит мне подумать о муках, которые меня ждут впереди, я бледнею и отнимаю руку ото рта, чтобы сделать большой глоток воздуха. И еще один. Все что угодно, лишь бы избежать ужасной участи.

Обессиленно опустившись на пол посреди комнаты, я вдыхаю и выдыхаю, наполняя легкие ядовитым дымом.

Вопреки тому, что я смотрю смерти в лицо, меня накрывает жуткое спокойствие. Я просто возвращаюсь к моему сну, к тому прекрасному мгновению перед тем, как Амона убили прямо на моих глазах.

Стыдно признаться, но в свои последние минуты на земле я не могу думать ни о ком, кроме него. Ни о друзьях, ни о монахинях, ни даже о Калебе – настоящих людях, которых оставляю позади.

Мои мысли заполняет только он – плод моего воображения, воплощение удовольствия.

Он, мой таинственный мужчина, рядом с которым я чувствовала себя как дома, хотя никогда не знала истинного значения этого слова. И пусть я не могу воскресить в памяти его лицо, чтобы взглянуть в последний раз, во мне живет чистое чувство. Тепло от осознания того, что для кого-то ты – единственная причина существования. Внутренняя сила, что смысл его жизни заключен во мне.

Дыхание прерывается, и я закрываю глаза, вспоминая, как он кружил меня в танце, беспечную улыбку у него на лице. В груди все сжимается, с каждой секундой дышать становится все труднее и труднее – настолько, что начинает кружиться голова, а перед глазами все плывет. Но я внушаю себе, что это из-за резких поворотов в танце.

Воздух в комнате накаляется, я кожей чувствую, как пламя медленно подбирается ко мне, но представляю, что меня окутывает тепло его тела.

– Моя Лиззи.

Я слышу его голос, зовущий меня, и расплываюсь в улыбке, даже понимая, что это не более чем мираж.

– Я здесь, – шепчет он. – Я никогда тебя не оставлю. Никогда.

– Амон, – срывается шепот с моих губ. Я с трудом открываю отяжелевшие веки и вижу перед собой его, с белоснежными волосами, голубыми-преголубыми глазами и пухлыми губами. – Мой Амон…

У меня почти не осталось сил. Я уже не отличаю реальность от мечты. Но сейчас приветствую последнее, потому что лишь с ней смогу умереть со счастливой улыбкой на лице.

– Мы будем вместе, – кашляю я. – Совсем скоро…

– Нет, – хрипит он и притягивает меня ближе к себе как раз в тот момент, когда пламя вокруг нас рассеивается, словно само его присутствие разгоняет пожар. – Ты не умрешь. Только не снова. Слышишь? – резко говорит он, уткнувшись мне в волосы.

Медленно отстранившись, он обхватывает ладонями мои щеки и пытается встретиться с моим затуманенным и почти угасающим взглядом.

– Ты больше никогда не покинешь меня, моя Лиззи, – рычит он, прежде чем его губы оказываются на моих.

Его тело – олицетворение силы, а прикосновения одновременно успокаивают и наполняют жизнью.

Сознание медленно ускользает меня, и я обессиленно обмякаю в его объятиях.

Он все еще прижимается к моим губах, впуская воздух в мои измученные легкие и давая мне шанс на жизнь.

Но где – среди живых или среди звезд?

Резко открываю дрожащие веки и в замешательстве осматриваюсь, не понимая, где нахожусь.

Надо мной позолоченный потолок с искусной мраморной лепниной. Глядя на великолепие комнаты, я невольно задаюсь вопросом, не рай ли это. Стоит мне пошевелиться, и я едва не мурлычу от удовольствия – настолько мягкие простыни подо мной.

Сладостная нега разливается по телу, и я еще глубже зарываюсь в чистые простыни. Потом потягиваюсь и поражаюсь размерам кровати: чтобы добраться до края, мне приходится несколько раз перевернуться с боку на бок.

Мои губы растягиваются в улыбке, и я счастливо зеваю.

У меня ничего не болит. Легкие чисты, и я могу нормально дышать.

Если таков рай, то я не жалуюсь.

Солнечные лучи струятся сквозь шелковые занавески, заливая комнату и освещая ее убранство – и всех, кто в ней находится.

– Ты, – выдыхаю я, вздрогнув, и поспешно отползаю на дальний край кровати.

Что ж, вот моя теория о рае и рассыпалась.

– Ты проснулась, – говорит он. – Хорошо. А то я уже начал волноваться. – Калеб подходит ближе и садится на постель.

– О чем ты? – Я растерянно моргаю.

– У тебя был пожар, – отвечает он и поджимает губы.

На меня тут же обрушиваются воспоминания. В моем доме и правда случился пожар. А я оказалась в ловушке огня, из которой не было абсолютно никакого выхода.

Более того, я отчетливо помню, как решила принять смерть. А потом… Последнее, что осталось у меня в памяти, – это Амон.

Он был… там?

Я хмурюсь.

Но это невозможно!

И все же я чувствую себя совершенно здоровой, хотя хорошо помню, как першило в горле, как дым проникал в легкие, не давая сделать ни единого вдоха. Такое не проходит в один миг.

Так как же я оказалась здесь – целая и невредимая?

– Что случилось? Ты…

Калеб печально качает головой.

– Я увидел пожар с холма. Но когда добрался до дома, ты уже была снаружи, на лужайке.

– На лужайке? – Мои глаза расширяются от шока. – Я этого не помню.

– Ты лежала без сознания. Доктор Бейли осмотрел тебя, сказал, что ты в полном порядке. Ни единой царапины, а твои легкие совершенно чисты. – Калеб замолкает, устремив взгляд на мой лоб, и я невольно подношу пальцы к месту недавней раны, которая неведомым образом исчезла. – Ни царапины, Дарси, – подчеркивает он, и в его глазах мелькает что-то похожее на надежду.

– Ни царапины? – переспрашиваю я, ошеломленная этим открытием. Но, должна признать, чувствую себя лучше, чем когда-либо. Мое тело расслаблено, в жилах пульсирует энергия, мышцы полны сил. Но, что самое главное, я дышу совершенно свободно, а это само по себе поразительно.

Последнее, что я помню, – как сижу посреди спальни, прижимаясь к Амону, скорее всего воображаемому, и позволяю ему целовать меня.

Конечно, оглядываясь назад, это кажется мне нелепым. Кто стал бы целовать меня посреди бушующего пожара? Скорее всего, разговор был очередной моей галлюцинацией.

Но как я добралась до лужайки? Как, черт возьми, смогла выбраться из объятого огнем дома целой и невредимой и не задохнуться?

– Тебе так повезло, Дарси, – резко выдыхает Калеб. – Когда увидел из окна пожар, мне показалось, что я смотрю прямо в глаза смерти. Я спешил к тебе как мог. То, что ты оказалась снаружи, целая и невредимая… Могу только поблагодарить твоего ангела-хранителя за то, что был рядом с тобой, – тихо говорит он, потом берет мою руку и подносит к губам, оставляя поцелуй.

– Я в поместье Хейлов? – удивленно моргаю. – Подожди, это твоя комната? – вскрикиваю я, и румянец заливает мои щеки.

Калеб качает головой, и на его губах играет улыбка.

– Теперь это твоя комната. Моя прямо напротив.

– Твоя семья знает, что я здесь?

Он кивает.

– Они в восторге. И от того, что ты останешься с нами, и от того, что с тобой все в порядке.

– Но как я могу остаться здесь? – бормочу я, впадая в панику. – Я не могу…

– И где же ты собираешься жить? Дома больше нет. Пожар все уничтожил.

Я резко меняюсь в лице, когда до меня доходит: мне больше некуда идти.

– Ты не представляешь, как тебе здесь рады, родная. – Он наклоняется ближе и успокаивающе сжимает мою ладонь. – Можешь жить тут сколько пожелаешь.

– Но… это неудобно, Калеб, – шепчу я. – Я едва знаю твою семью. Едва знаю тебя.

– Разве? – Его голос становится серьезным. – Разве ты не знаешь меня, Дарси? – Калеб приподнимает бровь, излучая почти осязаемое напряжение. Прижав мою руку к груди, он мгновение смотрит мне в глаза, а затем рывком притягивает к себе, так что его лицо оказывается в считаных сантиметрах от моего.

Пульс учащается, где-то внизу живота оседает липкий страх – его сопровождает вечно сбивающее с толку чувство предвкушения.

– Не уверена, – честно отвечаю я, встречаясь с его пристальным взглядом. – Мы знакомы всего пару дней, Калеб. Неужели ты не понимаешь, каково мне? Что мне неудобно оставаться в доме мужчины, с которым я едва начала встречаться? – мягко говорю я в надежде, что он перестанет хмуриться.

– Тогда скажи мне, что не чувствуешь этого, родная, – произносит он низким голосом и кладет мою ладонь себе на сердце. – Скажи, что не чувствуешь между нами связи, что она не опьяняет, не сводит тебя с ума. Посмотри мне в глаза и скажи это, Дарси.

Я прикусываю губу, глядя на него, на красивое лицо, искаженное, казалось бы, чуждыми эмоциями, которые я в нем пробудила.

– Да, – шепчу я. – Я действительно что-то чувствую, Калеб. Но правда в том, что ты пугаешь меня так же сильно, как и возбуждаешь, – признаюсь я.

Но утаиваю, как сильно меня сбивает с толку это притяжение: и к мужчине из плоти и крови, и к плоду моего воображения.

– Кроме того, я неоднократно говорила, что не привыкла к подобному. Я никогда раньше не ходила на свидания; так как же могу спокойно жить с тобой в одном доме?

– Что именно тебя беспокоит? – внезапно спрашивает он. – Что я наброшусь на тебя? В этом все дело, моя родная Дарси? Думаешь, я прокрадусь в твою комнату поздно ночью… – он замолкает, увидев, как я неловко сглатываю, – и сделаю что? – Он приподнимает бровь.

– Я…

– Буду подглядывать за тобой? Воспользуюсь твоей слабостью? Возьму тебя против воли? Так ты обо мне думаешь, да? – Калеб обхватывает пальцами мой подбородок, не давая мне отвернуться. – Разве я уже не говорит, что не тронул тебя и пальцем в той хижине? Что никогда не прикасался к тебе? Что еще ты хочешь от меня услышать, чтобы чувствовать себя комфортно? – хрипло произносит он, и в его голосе отчетливо слышатся обвиняющие нотки.

Мне хочется отвести взгляд, но я не могу. Просто теряюсь в его черных глазах – настолько темных, что вижу в них свое отражение.

Я медленно киваю.

– Я доверяю тебе, – тихо говорю я. – Но что скажет твоя семья? Что скажут остальные? Все и так считают меня ведьмой, а теперь, вероятно, и убийцей, – сухо усмехаюсь я. – Остается только клеймо падшей женщины поставить.

– Нет, – тут же отвечает Калеб. – Не бывать этому, родная. Я позабочусь о том, чтобы никто никогда не говорил о тебе плохо. Согласна? – спрашивает он, нежно касаясь моего подбородка и поглаживая по щеке. – Не знаю, сколько раз мне придется вдалбливать это в твою хорошенькую головку, Дарси, но это не временно, мы не просто встречаемся. Ты моя. Ты стала моей в тот самый момент, как я впервые увидел тебя, и я с радостью объявлю об этом всему городу.

От такого заявления мои глаза удивленно округляются.

– Если хочешь сделать все официально, то я завтра же дам тебе свою фамилию. Сразу, как пожелаешь, – добавляет он, и это еще больше ошеломляет меня.

– Калеб… – заикаюсь я. – Ты забегаешь вперед. Мы только начали встречаться, а ты уже говоришь о… браке?

– Родная, думаешь, я стал бы с тобой встречаться, не рассчитывая на брак? – спрашивает он, скривив губы.

Мои щеки вспыхивают, в животе разливается тепло, и там уже вовсю трепещут крыльями бабочки.

Ну почему он так привлекателен? И так красноречив? Он говорит именно то, что хочет услышать женщина. Может, у меня и нет опыта общения с мужчинами, но каждое его слово убеждает меня в серьезности его намерений.

Какая здравомыслящая женщина откажется от такого?

На самом деле я почти корю себя за то, что усомнилась в нем, пусть даже на секунду, за то, что позволила мыслям вернуться к Амону, мужчине, который существует лишь в моих мечтах.

– Спасибо, – бормочу я.

Калеб широко улыбается и, прежде чем я успеваю возразить, наклоняется и целует меня в щеку.

– Рассматривай это как возможность узнать друг друга получше. А по истечении двух месяцев примешь важное решение.

Я киваю, застенчиво улыбаясь ему.

Он встает, выходит за дверь и через мгновение возвращается с подносом, полным деликатесов.

При виде этого мои глаза расширяются, а живот урчит от голода.

В памяти постепенно всплывают события прошлой ночи.

Мне стало плохо. После того трагичного сна меня стошнило всем, что я съела накануне.

Стоит мне вспомнить случившееся, как слезы вновь подступают к глазам. Я окончательно запуталась – ну как сон может ощущаться настолько реальным?

Или это одна из странностей, происходящих вокруг меня? После пожара и моего чудесного спасения я больше не могу это игнорировать.

Так или иначе, я должна во всем разобраться.

Но с чего начать?

– Я принес всего понемногу, – говорит Калеб, сияя милой улыбкой, которая преображает его лицо, делая более молодым и дружелюбным. И он выглядит настолько очаровательно, что я невольно улыбаюсь в ответ. – Есть суп, несколько бутербродов, разные пирожные и горячий чай, – перечисляет он, указывая на каждое блюдо. – Итак, что выберешь?

– Суп. Я очень голодна. – Я краснею.

– Тогда суп. – Он подмигивает и ставит поднос с завтраком мне на ноги. Но прежде чем я успеваю приступить к еде, он отбирает у меня ложку и пробует суп.

Удовлетворившись его температурой, он кивает, но прибор обратно не отдает.

Вместо этого начинает кормить меня, а когда я немного пачкаюсь, аккуратно вытирает мне рот.

– Я не больна, ты же знаешь… – бормочу я.

– Неужели обязательно быть больной, чтобы я заботился о тебе? – Калеб выгибает бровь. – Может, мне просто хочется побаловать тебя.

– Очень мило с твоей стороны, – тихо хвалю я.

– Знаю, – усмехается он.

Я вопросительно приподнимаю брови.

– В тебе есть что-то особенное, Дарси. – Он одаривает меня задумчивой улыбкой. – Что-то трогательно невинное, что каждый раз волнует меня. – Увидев мое смущенное выражение лица, он продолжает: – Это неплохо, родная. Ты пробуждаешь во мне первобытные инстинкты. Я хочу окружить тебя защитным коконом и оберегать любой ценой, вдали от мира и любых опасностей извне. Чтобы только я один смотрел на тебя, – нараспев произносит он.

Не понимаю, как ему удается быть таким милым и соблазнительным одновременно.

– Ты ревнив, Калеб? – поддразниваю я.

– Ревнив? – фыркает он. – Преуменьшение века, – ворчит он, и я тихо смеюсь.

Он продолжает кормить меня супом, изредка болтая о пустяках. Когда миска пустеет, я перевожу взгляд на бутерброды, но их Калеб тоже не позволяет мне есть самой!

Он нарезает их на маленькие кусочки и скармливает мне один за другим.

Покачав головой, я принимаю его заботу. Наконец я насыщаюсь, и мой желудок успокаивается.

– Мне нравится смотреть, как ты ешь. – Калеб легонько гладит меня по лицу. – Теперь тебе нужно отдохнуть.

Как только он встает, чтобы забрать поднос, я хватаю его за руку.

– У вас есть телефон? Могу я позвонить подруге и сообщить в школу, что беру более длительный отпуск?

Некоторое время он молчит, а потом кивает.

– Я приготовил для тебя одежду. Дай знать, когда будешь готова, и я провожу тебя к телефону.

С этими словами он выходит из комнаты, оставляя меня одну.

Перебирая вещи, которые он для меня выбрал, я с удовольствием отмечаю, что они полностью в моем вкусе. Калеб явно обратил внимание на мой стиль, и за это он получает несколько дополнительных очков в моих глазах.

Одевшись, я открываю дверь и вижу, что он ждет меня.

– Выглядишь сногсшибательно, родная, – произносит он рокочущим тоном, а его взгляд жадно блуждает по моему телу.

Я краснею с головы до ног. Впрочем, так случается всегда, когда он смотрит на меня.

– Идем? – спрашивает он, предлагая мне руку.

Пока Калеб ведет меня по длинному коридору, я понимаю, что дом гораздо, гораздо больше, чем я ожидала. Как и в моей спальне, стены красиво украшены, и я не могу не восхищаться тем, сколько труда и души вложено в декор и насколько благородные выбраны материалы.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять: все тут наивысшего качества.

– Завтра нужно будет заскочить к шерифу, – внезапно говорит Калеб. – Он хотел расспросить тебя о пожаре и убийствах, но я предупредил, что это случится не раньше, чем ты почувствуешь себя лучше, и исключительно в моем присутствии, – заявляет он, давая понять, что будет защищать меня на каждом шагу.

Я киваю, натянуто улыбаясь. Стоило догадаться, что рано или поздно это произойдет, особенно после нашего побега с площади.

– Думаешь… – Я прикусываю губу, не желая никого обвинять. – Как думаешь, кто-нибудь из горожан, которым я не нравлюсь, мог бы это сделать? Поджечь мой дом?

Его губы сжимаются в тонкую линию.

– Возможно, – отвечает он. – Если кто-то попытается причинить тебе вред, обещаю: я устрою им настоящий ад, моя родная Дарси. Именно поэтому я не хотел оставлять тебя одну – и не должен был оставлять. Проклятье!

– Знаю. И мне следовало тебя послушаться, – вздыхаю я. – Но я не привыкла навязываться людям. Не помню, говорила ли, но я выросла в детском доме. Там быстро учишься держаться особняком и не создавать лишних проблем, потому что тогда ты никому не будешь нужна. Едва ли это мне помогло, ведь никому не было до меня дела. – Я пожимаю плечами, пытаясь скрыть боль в голосе. – Мне было десять, когда я оказалась там. А большинство родителей усыновляют совсем малышей.

– Дарси… – Калеб замолкает и поворачивается ко мне с непроницаемым выражением лица. – Кто-нибудь любил тебя? – тихо спрашивает он.

Я отвожу взгляд, чтобы он не увидел отразившуюся в нем правду – и то, насколько я неблагодарна. У меня хоть и было больше возможностей, чем у многих моих сверстников, но я всегда чувствовала, что мне чего-то не хватает.

Дома.

Слово эхом отдается в голове, а перед глазами сразу возникает образ, который неразрывно связан с ним.