Сладость или гадость, мистер вампир?

Я нахмурился. Мужчина, которого она впустила в свою лавку, знал обо мне достаточно, чтобы отпускать колкие замечания, а она… не пресекала их.

Наконец, выдохнув и стряхнув с себя это непрошеное чувство, я постучал — три коротких, чётких удара. Убрал руку и отступил на шаг, словно дистанция могла вернуть мне привычную невозмутимость.

Внутри послышались шаги, щёлкнул замок. Дверь распахнулась — и я увидел её.

Первое, что я отметил, — она и правда не стала менять платье. Тёмнозелёное, с длинными рукавами, но теперь я разглядел детали, которые не бросались в глаза издалека: ткань рукавов была в мелкую сеточку, сквозь которую едва проглядывала кожа, придавая наряду странную, почти уязвимую изысканность. На шее — несколько кулонов: полумесяц, тёмный камень в грубой оправе и крошечный ключик, будто символ какойто личной тайны. Колготки в сеточку, высокие чёрные ботинки на шнуровке, а поверх всего — потёртая кожаная куртка, видавшая виды: локти в лёгких потёртостях, плечи чуть провисшие, будто она носила её годами. Волосы были собраны набок и закреплены серебряной заколкой, отливавшей холодным блеском.

Она выглядела иначе.

— Добрый вечер, Селеста. Вы готовы? — спросил я, старательно удерживая голос в рамках официального тона, будто эта ровная интонация могла скрыть, насколько внимательно я её разглядываю.

Она медлила с ответом. А потом между её ног, буквально вынырнув изпод подола платья, появился рыжий кот. Он остановился рядом с ней, поднял голову и уставился на меня с таким откровенным любопытством, будто пытался угадать, сколько неприятностей я собираюсь доставить его хозяйке.

— Готова, детектив.

Я смотрел на кота. Кот смотрел на меня — с таким невозмутимым превосходством, будто знал обо мне всё, включая то, что я вчера забыл положить в портфель папку с отчётами.

— А это кто? — спросил я, и в собственном голосе услышал непривычную нотку изумления.

Селеста моргнула, перевела взгляд с кота на меня, потом снова на кота — и на её лице проступило едва уловимое удовлетворение, какое бывает у человека, которому наконец удалось хоть чемто сбить с толку вечно невозмутимого детектива.

Она шагнула назад, взялась за ручку двери и, чуть склонив голову, произнесла, обращаясь уже ко мне:

— Это Арчибальд. И нет, детектив, он не будет отвечать на ваши вопросы, не станет участвовать в расследовании и уж точно не является моим фамильяром в том смысле, который вы, вероятно, подумали. Он просто кот. Который застрял в кошачьей форме десять лет назад и теперь считает своим священным долгом комментировать каждый мой шаг — и большинство моих решений.

— Он сказал «мистер вампир», — не удержался я, будто это замечание могло вернуть мне ощущение контроля над ситуацией.

— Да, — коротко ответила она, и уголок её рта едва заметно дрогнул, сдерживая улыбку. — И, честно говоря, у него нет вкуса.

Арчибальд, услышав это, презрительно фыркнул, не потрудившись даже повернуть голову:

— А у тебя, Селеста, нет чувства юмора.

Селеста вздохнула, шагнула за порог, аккуратно прикрыв за собой дверь, и повернулась ко мне.

Теперь между нами не было ни дверного проёма, ни кота, ни той домашней сцены, которую я невольно подглядел. Только улица, тусклый свет фонаря и ощущение, что мы наконец переходим к делу. И она, кажется, отчётливо это понимала.

— Пойдёмте, — произнесла она, и голос её прозвучал ровно, собранно, без прежней лёгкой иронии. — Не будем терять времени.

Глава 4.2

Я кивнул и предложил ей руку — привычный для меня жест. Она его проигнорировала и самостоятельно спустилась по ступенькам крыльца. Я последовал за ней, стараясь не смотреть на кота в окне: был уверен, что он наблюдает за нами. Мысли путались. Говорящий кот… Ведьма, которая держала его в лавке и позволяла комментировать свою личную жизнь… За сто пятьдесят лет детективной практики я не сталкивался ни с чем подобным. Мне требовалось несколько минут, чтобы собраться и снова быть готовым к работе.

Я открыл перед ней пассажирскую дверь «Дюзенберга». Она взглянула на дверь, потом на меня, снова на дверь — и на секунду замешкалась, явно удивлённая. — Это не обязательно, — произнесла она. — Просто вежливость, — спокойно ответил я. — Прошу.

Она всё-таки села. Я закрыл за ней дверь, обошёл машину и занял место за рулём. Двигатель ожил смягким звуком, который я успел полюбить за двенадцать лет владения этой машиной, и мы тронулись.

Первые несколько минут мы ехали в тишине. Я следил за дорогой: за знаками, за редкими пешеходами, пересекавшими улицу в этот поздний час. Постепенно напряжение в пальцах отпускало. Рядом, на пассажирском сиденье, она тоже молчала, и я был ей за это благодарен — нужно было время, чтобы переключиться со странной сцены у двери на рабочий лад.

Молчание не могло длиться вечно. Когда мы свернули на набережную, она заговорила первой:

— Куда мы едем?

— В портовый район, — ответил я, не отрывая взгляда от дороги. — На склад номер семнадцать. Три дня назад там пропал человек.

— Кем он был?

— Генрих Фолкнер. Магархивист, работал с древними текстами по заказу Совета. Он пришёл на склад, чтобы забрать партию книг, прибывших из другого города, и не вернулся. Коллега забил тревогу на следующий день.

Она помолчала, и я почувствовал на себе её взгляд. Это было странно: обычно пассажиры, пока я веду машину, смотрят вперёд или в окно, а не на меня. — И вы думаете, что я могу помочь? — спросила она наконец.

— Думаю, на складе остались предметы, с которыми Фолкнер контактировал перед исчезновением. Ваши способности помогут понять, что с ним произошло. — Ах вот оно что, — повторила она, и в голосе снова прозвучала знакомая ирония. — Вы имеете в виду психометрию. — Да. — Откуда вы знаете, что я ей владею?

Я на секунду задумался. По протоколу я не обязан раскрывать источники информации, но она была моим консультантом — пусть и неохотным. Ложь в самом начале сотрудничества могла стоить мне её доверия, если оно вообще когданибудь появится.

— Я изучил ваше досье, — ответил я. — То, что сумел найти. В реестре Совета вас нет, но в архивах Департамента сохранились упоминания. В частности, отчёт пятилетней давности о магическом инциденте в жилом квартале: там вы использовали психометрию, чтобы найти пропавшего ребёнка. Документ составил ваш бывший наставник — Джулиан Вэнс.

Я заметил, как её пальцы, лежавшие на коленях, едва заметно сжались, но больше она ничем не выдала своих чувств.

— Вы изучили моё досье, — произнесла она ровным голосом, но в нём отчётливо прозвучала нотка недовольства. — И не сочли нужным сказать мне об этом.

— Вы не спрашивали.

Она фыркнула — звук был до странности похож на тот, каким Арчибальд выражал неодобрение несколько минут назад. На миг я даже задумался: не от него ли она этому научилась?

— Вы невыносимы, детектив, — произнесла она.

— Меня уже в этом обвиняли, — ответил я и, к собственному удивлению, уловил в своём голосе лёгкую иронию, которую обычно прятал так же тщательно, как и всё остальное.

Она посмотрела на меня, и на секунду мне показалось, что вот-вот улыбнётся. Но она отвернулась к окну и момент растаял.

Мы ехали дальше. Я держал руль твёрдо, взгляд — строго на дорогу, но мысли, вопреки всей моей привычке к холодной собранности, снова и снова съезжали с маршрута дела на неё. На то, как она сидит рядом, сложив руки на груди, и смотрит в окно. Будто город за стеклом ей интереснее всего, что я мог бы сказать.

От неё пахло не духами и не косметикой, а чем-то своим, едва уловимым: корицей, сушёными травами и чем-то тёплым — будто осенними листьями, которые положили сушиться. Странный запах для женщины, работавшей с магическими артефактами и жившей в лавке, похожей на склад. И при этом… приятный. Слишком приятный.

Я поймал себя на том, что отмечаю это не как постороннюю деталь, а почти с интересом — и тут же одёрнул себя. В моём ремесле любопытство к таким вещам было не преимуществом, а помехой.

Она была красива — это был объективный факт, такой же, как высота её каблуков или вес кулонов на шее. Я подметил это ещё вчера на набережной, а теперь, когда она сидела рядом, факт стал только очевиднее. Но красота в моей работе значения не имела. Я аккуратно отложил эту мысль в тот отдел сознания, куда складывал всё, что не подлежало анализу: запахи, взгляды, случайные совпадения, которые мозг пытался связать в узор там, где узор был не нужен.

И всё же этот отдел сегодня будто слегка разбух.

Мы свернули в портовый район, и город вокруг переменился. Высокие здания остались позади, уступив место старым складам из тёмного кирпича и узким улочкам, мощённым булыжником. В воздухе витал особенный портовый запах — соль, ржавчина, мокрое дерево. Фонарей здесь было меньше, их свет ложился на мостовую неровными пятнами, а между ними тянулись тёмные промежутки.

Как будто сам город здесь позволял себе быть чуть менее определённым, чуть менее предсказуемым.

Почти как Селеста.

Я коротко покосился на неё — ровно настолько, чтобы заметить, что она по-прежнему смотрит в окно, будто выискивая в темноте что-то, известное только ей. И тут же вернул взгляд вперёд.

Любопытство — хороший инструмент, если знаешь, куда его направить. А направлять его на неё сейчас было нельзя. Дело прежде всего.

— Приехали, — произнёс я, останавливая машину у старого склада номер семнадцать. Это было высокое здание с заколоченными окнами и ржавой металлической дверью — её три дня назад опечатала магическая полиция.

Я вышел, обошёл машину и открыл ей дверь. Она вышла, огляделась, и я заметил, как её нос едва заметно морщится — видимо, портовый запах пришёлся ей не по душе.

— Вот, — я указал на склад. — Место исчезновения Фолкнера.

Она перевела взгляд с здания на меня и скрестила руки на груди. Я уже подметил этот жест: она так делала, когда чувствовала неуверенность — или когда очень старалась её не показать.

— И что, — произнесла она, — вы хотите, чтобы я сделала?

— Хочу, чтобы вы вошли внутрь и применили психометрию к предметам, с которыми контактировал Фолкнер. Мне нужно понять, что с ним произошло и, если возможно, где он сейчас.

Она не ответила сразу. Секунды тянулись чуть дольше, чем нужно, и в этой паузе чувствовалось не просто обдумывание — будто она вела с собой короткий, жёсткий спор.

В её глазах мелькал холодный расчёт, но за ним проступало что-то ещё: тень сомнения или, может, нежелание снова касаться чужой боли через чужие вещи. Наконец она чуть приподняла подбородок — словно приняла не столько моё предложение, сколько собственное решение.

— А вы? — спросила она, и в голосе прозвучала едва уловимая настороженность. — Что будете делать вы?

Я не ответил сразу. Вместо этого привычно, почти машинально, начал снимать верхнюю одежду — так, как делал перед каждым входом в запечатанное место. Пальто застегнул на одну пуговицу, чтобы не помять, и перекинул через руку. Жилет лёг на сиденье следом, за ним — галстук. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и стал закатывать рукава: медленно, по одному, до локтей, открывая предплечья. Чары на печатях требовали прямого контакта, а для этого руки должны быть свободны.

Я почти не думал о том, как это выглядит со стороны. Но краем глаза замечал, как её взгляд скользит по моим движениям: будто она пыталась ухватить какую-то деталь, чтобы отвлечься от того, что ждало нас за ржавой дверью. Она смотрела на то, как ткань натягивается на предплечье, когда я закатываю второй рукав, и тут же, спохватившись, будто поймав себя на чём-то лишнем, резко отводила взгляд.

Её пальцы, до этого крепко сжатые на скрещённых руках, понемногу разжимались, словно сами по себе не хотели держаться за эту защитную реакцию. Она уставилась на дверь склада, будто в облупившейся краске и ржавых петлях могла найти ответы на все вопросы.

Или хотя бы повод не смотреть на меня.

— Вы спрашивали, что я буду делать, — произнёс я, отпуская манжеты и поворачиваясь к ней. — Я буду следить, чтобы вы не столкнулись с тем, с чем не справитесь в одиночку. Не забывайте, что я за вас в ответе.

Она снова посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула искра, будто она уже подбирала слова, зная, что они меня заденут.

— Вы знаете про мою силу, — произнесла она ровно, но в голосе звенел вызов. — Вы изучили моё досье. Вы знаете, что я владею психометрией. Что ещё вы знаете, детектив?

Я выдержал её взгляд, а внутри, словно по давно отработанной привычке, методично выстраивал ответ — честный настолько, насколько позволяли протокол и обстоятельства.

— Я знаю, — сказал я спокойно, — что ваша психометрия сильнее, чем указано в отчёте Джулиана Тимберта. Знаю, что вы считываете не просто историю предметов, а эмоции, с ними связанные. Знаю, что используете силу редко, потому что она берёт с вас слишком высокую цену. И знаю, — я сделал паузу, давая словам лечь между нами, как тяжёлым, но необходимым фактам, — что вы её боитесь.

Она замерла. На долю секунды в её взгляде проступило что-то, похожее на испуг — если бы Селеста Вейн вообще умела пугаться.

Но это был не страх передо мной и не реакция на мои слова. Это был страх перед тем, о чём я заговорил: перед силой, которую она прятала, и перед тем, что кто-то наконец увидел её насквозь. Казалось, этот страх был с ней куда дольше, чем я жил на этом свете.

— Вы не знаете меня, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал тише, чем все предыдущие реплики, будто она сама не хотела, чтобы эти слова прозвучали слишком громко. — Вы прочитали отчёт, составленный человеком, который меня использовал, и решили, что знаете.

— Я читал не отчёт, — ответил я ровно, не отводя взгляда. — Я читал то, что лежит между строк. Это разные вещи, мисс Вейн. И, возможно, именно поэтому я детектив, а вы — нет.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд, и я видел, как в её глазах борются раздражение, обида и чтото ещё — нечто неуловимое, чему я не мог подобрать названия.

Это «чтото» рождало во мне странное, непривычное желание сказать хоть чтонибудь, чтобы ей стало легче. Я подавил его мгновенно — оно не имело отношения к работе, а всё, что не имело отношения к работе, я отсекал без колебаний.

— Хорошо, — произнесла она наконец. — Давайте делать вашу работу, детектив. Покажите, где именно исчез ваш архивист.

Я кивнул, повернулся к складу и достал из кармана магический ключ, чтобы открывать только опечатанные Департаментом двери. Замок щёлкнул, ржавая дверь скрипнула, отворяясь, и из темноты пахнуло сыростью, пылью и едва уловимым, слабым следом недавней магии, которая так и не успела до конца рассеяться.

Я шагнул внутрь, пропуская её вперёд, и почувствовал, как она замирает на пороге, вглядываясь в темноту.

— Не бойтесь, — произнёс я и сам удивился, насколько мягко, почти невольно прозвучали эти слова. — Я буду рядом.

Глава 4.3

Она не ответила, но шагнула внутрь, и я последовал за ней, плотно прикрыв за собой дверь.

Внутри стояла густая темнота, и я активировал небольшой магический свет — шар, зависший над моей ладонью и мягко озаривший пространство склада. Высокие стеллажи, плотно уставленные ящиками и коробками, тянулись рядами, образуя узкий проход. В дальнем конце виднелся небольшой стол, заваленный бумагами, а рядом — открытый сундук, из которого, судя по всему, Фолкнер доставал книги в тот вечер, когда исчез.

— Вот, — произнёс я, указывая на стол. — Его рабочее место на момент исчезновения.

Она подошла ближе, и я заметил, как слегка подрагивают её пальцы. Не от страха, в первую секунду мне так показалось, но теперь я видел: это было напряжение. Тяжёкое, собранное, рождённое не испугом, а необходимостью сделать то, чего она избегала. То, что забирало у неё силы, как мне казалось. Но я не был уверен в этом до конца.

— Прикоснитесь к предметам, — тихо сказал я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало давления. — И расскажите мне, что увидите.

Она протянула руку к столу, и я невольно задержал взгляд на её пальцах — длинных, тонких, с коротко остриженными ногтями. На одном из них поблёскивало серебряное кольцо в виде змеи. Пальцы замерли в нескольких сантиметрах от поверхности, будто она ещё не решалась вступить в чужой, тяжёлый поток воспоминаний, который хранил этот предмет.

Она закрыла глаза, и её дыхание стало ровнее, глубже — словно она настраивала себя на какой-то внутренний ритм, недоступный мне, собирала силы, чтобы коснуться прошлого и не дать ему поглотить себя.

Когда её пальцы наконец легли на старую кожаную обложку книги, лежавшей на столе, выражение её лица едва заметно изменилось. Не было ни резкого вздрагивания, ни исказившей черты гримасы — лишь лёгкая, почти неуловимая тень напряжения легла на черты: брови чуть сдвинулись, уголки губ опустились. Она словно прислушивалась к далёкому, но отчётливому звуку — неприятному, настойчивому, который невозможно игнорировать.

Рука скользнула по обложке, и на миг под её пальцами на коже книги вспыхнуло слабое свечение. Это была её магия, откликающаяся на историю предмета.

И тут я увидел то, чего не замечал днём в моём кабинете.

В полумраке склада, под тусклым светом магического шара, кожа на её кистях и предплечьях будто ожила. То, что раньше казалось бледными шрамами или причудливой сетью вен, теперь проступало пугающе чётко. Тонкие чернильночёрные линии с серебристым отливом сплетались в безупречно выверенные геометрические узоры. Они обвивали запястья, тянулись вверх по предплечьям и исчезали под рукавами платья и куртки, которые она уже успела закатать до локтя, словно невидимая сила наконец сбросила покров обыденности, обнажив истинную цену её дара.

Это были не просто татуировки. То были руны — жёсткие, угловатые линии, в которых я без труда узнал знаки из закрытых архивов Совета.

Я почти был уверен, что это были связывающие печати. Простыми словами - оковы.

Они мерцали в такт её дыханию, будто отзываясь на каждый вдох едва уловимой пульсацией. В этом ритме чувствовалось напряжение — такое плотное, что, казалось, его можно было потрогать. И с внезапной, холодной ясностью я понял: её магия не просто вырывалась наружу — она билась о невидимые стены, просачиваясь сквозь них тонкими, болезненными нитями, словно искала выход там, где его не было.

Кто и зачем наложил на неё эту печать? Мысль обожгла изнутри, но я тут же загнал её в дальний угол сознания — сейчас не время для поисков таких ответов.

— Что вы видите? — спросил я тихо, стараясь не нарушить её концентрацию. Мой взгляд всё ещё цеплялся за мерцающие узоры на коже, но усилием воли я перевёл его чуть выше, на её почти отрешенное лицо.

— В основном эмоции, — ответила она, не открывая глаз. — Его. Фолкнера. Он был… взволнован. Но не испуган. Скорее, возбуждён — будто нашёл нечто важное и едва сдерживал нетерпение, чтобы поскорее разобраться, схватить суть, пока она не ускользнула.

Я молчал, не торопя её, и ждал, пока Селеста продолжит свой рассказ.

— Он открыл книгу, — произнесла она, и голос её стал тише, собраннее, будто каждое слово приходилось вынимать из густого, тяжёлого потока чужих воспоминаний. Я заметил, как она едва заметно поморщилась — лёгкая, почти неуловимая гримаса, в которой читалась плата за силу: словно руны на её коже в этот миг отозвались болезненным жаром, напоминая о своей цене.

— Внутри была закладка. Старая, пожелтевшая. На ней… на ней что-то написано. Рунами. Я не могу их прочитать, но чувствую… — она нахмурилась, будто пыталась ухватить ускользающий отзвук чужого страха или восторга, — чувствую, что эти руны старые. Очень старые. И опасные.

Я шагнул ближе, но не коснулся ни её, ни стола — знал, что в такие мгновения любое прикосновение может разорвать тонкую нить, по которой к ней приходили образы.

К тому же я боялся, что, едва дотронувшись до её кожи, по которой пробегали волны магии, я потеряю отстранённость, которая удерживала меня в границах профессии.

— Что ещё? — спросил я, стараясь удержать голос ровным, хотя внутри всё напряглось в ожидании.

— Кто-то пришёл, — произнесла она, и её пальцы крепче сжались на обложке книги, будто пытаясь удержать ускользающий образ. — После того, как он прочитал закладку. Кто-то высокий. В тёмном плаще. Фолкнер… знал этого человека. Он… — она запнулась, и я заметил, как по её виску скользнула капля пота, выдавая напряжение, которое она старалась не показывать. — Он обратился к нему по имени.

— Какому имени? — мой голос прозвучал резче, чем хотелось, и я тут же постарался сгладить эту резкость, вернуть себе привычную выдержку.

Она покачала головой, пальцы медленно разжались, книга осталась лежать на столе. Когда она открыла глаза, в них не было усталости — только это странное, острое узнавание, будто она вдруг увидела то, чего не должна была видеть. Свечение на руках таяло, руны снова прятались под кожей, становясь почти незаметными.

— Я не услышала имя, — произнесла она спокойно, но взгляд ушёл в сторону, не встретившись с моим. — Но почувствовала силу. Очень большую. И холод — такой, будто от чего-то неживого, что всё ещё держится в мире. .

Я смотрел на неё, и в голове понемногу складывалась картина, будто детали сами находили своё место.

Фолкнер, архивист, копавшийся в древних текстах. Закладка с рунами, которые она не смогла прочесть. Человек в тёмном плаще, знакомый Фолкнеру. Сила, холод, что-то неживое.

— Прикоснитесь к сундуку, — я кивнул на открытый ящик рядом со столом. — К тому, из которого он доставал книги.

Она молча кивнула, без лишних вопросов, и подошла к сундуку. Пальцы коснулись края — и тут же она вздрогнула. Глаза расширились, и она резко отдёрнула руку, будто обожглась. На миг мне показалось, что узоры на её предплечьях вспыхнули болезненносеребряным светом — коротко, резко, как разряд.

— Там что-то есть., — произнесла она, и в голосе впервые скользнула нотка, которую я старался не замечать, — нотка страха. — Что-то тёмное.

— Что именно, Селеста? — спросил я.

Мне нужно было знать. Прямо сейчас.

Она замерла, бросила на меня короткий, испуганный взгляд, а потом, едва сдерживая дрожь в голосе, выговорила:

— Это не магия. А… что-то другое. Как дыра в реальности. Будто кто-то вырезал кусок пространства и спрятал там то, чему не место в нашем мире.

Внутри у меня всё сжалось.

Слова ложились на то, что я видел в архивах Совета: на обрывки отчётов, на намёки про эксперименты, тянувшиеся десятилетиями, на попытки оживить запретные ветви магии.

— Вы уверены? — голос мой прозвучал ровно, хотя удержать эту ровность стоило усилий.

— Уверена, — ответила она, наконец глядя мне прямо в глаза. — Не знаю, что это было. Но знаю, что оно не рассеялось. Оно всё ещё там. В сундуке.

Я коротко кивнул и достал из кармана небольшой стеклянный флакон с серебряной пробкой — контейнер для магических образцов, который всегда носил при себе.

— Отойдите, — сказал я спокойно.

Она послушно отступила на шаг, освобождая пространство.

Я шире распахнул сундук и сразу ощутил то, о чём она говорила. Эта сила давила, будто внутри сундука лежала сама тишина, тяжёлая и осязаемая.

Не раздумывая, я коснулся края флакона и прошептал короткое заклинание сбора. Из сундука потянулась тонкая, почти прозрачная нить тьмы — и тихо втянулась внутрь.

Я тут же закрутил серебряную пробку, запечатал её официальной печатью Департамента и убрал флакон в карман брюк.

— Спасибо, — произнёс я, поворачиваясь к ней. — Вы сделали больше, чем я рассчитывал.

Она чуть приподняла уголки губ

— Значит, я оправдала ваши ожидания, детектив Орфеус. Полагаю, это редкий случай в вашей практике.

Я едва заметно усмехнулся в ответ.

— В вашем случае, — сказал я спокойно, — вы их превзошли. А это и правда редкость.

Она фыркнула, но я заметил, как едва дрогнул уголок её рта — почти незаметно, но достаточно, чтобы понять: комплимент ей понравился, пусть она и не собиралась этого признавать.

Теперь я понимал, почему она выглядела такой уставшей. Её сила не требовала привычной физической отдачи, как боевые заклинания, но каждый раз, когда магия вырывалась наружу, она наталкивалась на оковы, стягивавшие кожу. Это изматывало изнутри, истощая саму суть, будто что-то в ней рвалось на свободу и каждый раз ударялось о преграду.

Я взглянул на часы и отметил, что было уже половина десятого. Мы провели на складе больше часа, и, судя по всему, она ещё не ужинала.

— Мисс Вейн, — произнёс я, и она подняла на меня взгляд, — вы сейчас под моим надзором как консультант. Согласно протоколу, я обязан убедиться, что ваше физическое состояние позволяет продолжать работу.

Она приподняла бровь. Селеста готовилась возразить. Ну да, чего я еще ждал от такой женщины?

— И к чему вы клоните, детектив? — спросила она.