Сладость или гадость, мистер вампир?

— К тому, — я постарался говорить как можно нейтральнее, — что вы, очевидно, не ужинали. И я намерен отвезти вас туда, где вы сможете поесть.

Несколько секунд она смотрела на меня, и в её глазах мелькнула быстрая оценка ситуации.

— Вы решили мной командовать? — наконец спросила она.

— О нет, — ответил я. — Но, учитывая ваше принципиальное нежелание следовать рекомендациям, я готов оформить это как приказ, если так будет проще.

Она закатила глаза, но, заметив, что я по-прежнему не свожу с неё пристального взгляда и явно жду ответа, сдалась.

— Хорошо, — произнесла она чуть резче, чем хотелось бы. — Но предупреждаю: я не в настроении для светских бесед.

— И не прошу о них, — спокойно ответил я. — Прошу лишь сесть в машину.

Я проводил её до автомобиля и открыл дверь. Она села — без колебаний, и я мысленно отметил это как маленький, но важный сдвиг в наших отношениях.

Обошёл машину, занял место за рулём, и мы плавно тронулись с места.

Глава 4.4

Ресторан «Обсидиан» располагался в старой части Грейхейвена — в бывшем особняке аристократической вампирской семьи. Теперь здание принадлежало консорциуму и служило одним из самых дорогих и закрытых заведений города.

Я бывал здесь редко. Не потому, что место мне не нравилось, а изза той самой обязательной светской суеты, которую я старательно избегал последние десятилетия. Но сегодня мне требовалось место, где можно не опасаться лишних помех — и где кухня окажется достаточно хорошей, чтобы она нашла для себя подходящее блюдо, даже если наши вкусы и не совпадут.

Мы вошли, и метрдотель — пожилой вампир с безупречными манерами, знавший меня лет пятьдесят, — проводил нас к столику у окна. Из него открывался вид на старый парк, залитый светом фонарей.

Я отодвинул перед ней стул. Она села без колебаний, но её взгляд скользнул по интерьеру — по тёмному дереву, хрустальным люстрам, тяжёлым бархатным портьерам — и в этом взгляде читалось: такая обстановка ей непривычна.

— Вы часто бываете в таких местах? — спросила она, когда мы устроились, и в голосе прозвучала знакомая ироничная нотка.

— Редко, — ответил я, беря меню. — Но кухня здесь действительно хорошая.

Она открыла своё меню, и я заметил, как её глаза быстро, но внимательно пробежали по строчкам.

— Я возьму ризотто с белыми грибами, — произнесла она, закрывая меню. — И бокал красного.

Я кивнул и передал заказ подошедшему почти бесшумно метрдотелю: стейк рибай прожарки «блю» с гарниром из овощей на гриле, салат с рукколой и пармезаном. После секундного колебания добавил: бокал того же вина, что и у неё.

Мне не требовались ни еда в обычном смысле, ни алкоголь, но стейк с кровью я заказывал регулярно, а вино в бокале создавало нужную иллюзию — будто мы действительно делим трапезу, а не просто сидим друг напротив друга.

Первые несколько минут мы молчали. Она смотрела в окно — на парк, на россыпь огней фонарей, — и я понимал, о чём она думает. Не о ресторане и не о еде, а о том, что мы нашли на складе: о бреши в реальности, о тьме, о чём-то, чему там не место.

Я не прятал взгляда — смотрел на неё открыто, как вчера на набережной, и подмечал мелочи. Свет люстры ложился на её белые дреды, придавая им серебристый отблеск. Кулоны на шее — полумесяц, тёмный камень, маленький ключ — едва покачивались в такт её дыханию. А пальцы, лежавшие на скатерти, тихо отбивали ритм по ткани — не от волнения, а словно вторя внутреннему пульсу её магии.

Она была красива — но не той броской красотой, что мелькает на светских приёмах. В её облике чувствовалась сложность, глубина, будто за каждым движением скрывалась своя история. А я всегда любил разгадывать загадки — те, что требуют времени и внимания, а не мгновенных ответов.

— Мисс Вейн, — произнёс я, когда метрдотель поставил перед ней ризотто и она взяла в руки вилку, — вы так и не ответили на мой вопрос, который прозвучал сегодня в машине.

Она подняла взгляд, и я заметил, как едва дрогнул уголок её рта — будто сама удивилась этой лёгкой реакции.

— На какой вопрос? — уточнила она.

— Вы спросили, что ещё я знаю. Я рассказал. Но так и не услышали от вас главного: почему я вообще изучал ваше досье.

Несколько секунд она смотрела на меня, словно взвешивая, стоит ли продолжать эту игру. Потом медленно отложила вилку.

— Потому что вы детектив, — наконец произнесла она. — Потому что я — ваш консультант. И потому что вы не доверяете никому, кто не прошёл вашу проверку.

— Частично верно, — кивнул я. — Но это не вся причина.

— Тогда какая? — спросила она, чуть наклонив голову, будто теперь уже ей стало любопытно.

Я помолчал, подбирая слова и взвешивая, насколько откровенным стоит быть сейчас. Протокол не обязывал раскрывать личные мотивы, но холодный расчёт подсказывал: в этот момент честность сработает лучше, чем привычная сдержанность.

— Дело, — наконец произнёс я. — То, над которым я работаю уже пять лет. Оно связано с тем, что мы нашли сегодня на складе. И я подозреваю, что ваша магия в этом — не случайность.

В её глазах мелькнула настороженность — не испуг, а та собранность, с которой встречают неприятную правду.

— Какое дело? — спросила она.

Я не торопился с ответом. Взял бокал — простой жест, чтобы выиграть пару секунд, — и сделал глоток. Вино было мне не нужно, как и еда, но этот ритуал помогал выглядеть обычным человеком.

— Дело об убийстве моего напарника, — сказал я ровно. — Элиас Морган. Его убили пять лет назад при обстоятельствах, которые так и не удалось объяснить. Сегодня на складе я увидел нечто, что, я уверен, связано с его смертью.

Она замерла. Пальцы, до этого спокойно лежавшие на скатерти, едва заметно сжались.

— Элиас Морган, — повторила она тихо. — Я слышала это имя, вроде бы.

— Возможно, — кивнул я. — Но я думаю, вы знали о нём не только понаслышке..

Несколько секунд она смотрела на меня, будто решая, сколько можно открыть. Потом медленно кивнула.

— Моя мать работала с ним, — её голос стал тише, почти приглушённым. — До того, как всё пошло прахом.

Я не стал спрашивать, что именно произошло. Не здесь и не сейчас. Но мысленно отметил эту деталь — ещё один фрагмент мозаики, которому пока не нашлось места в общей картине.

Мы вернулись к еде, и на несколько минут между нами снова повисло молчание. Теперь оно не звенело натяжением — стало задумчивым, почти уютным. Она ела медленно, вдумчиво, и я подметил одну её особенность: в отличие от большинства знакомых мне людей, она не пыталась заполнить паузу разговором. Казалось, она по-настоящему чувствовала вкус, не спеша, будто каждый кусочек стоил отдельного внимания.

Я же ел стейк не из нужды, а по привычке — как часть давно выстроенного ритуала. За столетия я научился поддерживать иллюзию нормальной жизни, и такие мелочи помогали не терять этот образ. А пока я делал вид, что наслаждаюсь едой, мысли крутились вокруг её слов. Мать Селесты работала с Элиасом. И это могло объяснять, почему Джулиан Вэнс — человек, которого я связывал с делом Элиаса, — проявлял к ней такой интерес.

— Почему вы не работаете на Совет? — наконец нарушил я тишину. — Ваша магия сильнее, чем указано в любых отчётах. Вы явно способны на большее. Зачем держать лавку, а не заниматься чем-то… более масштабным?

Она подняла взгляд, и в её глазах мелькнула та самая усмешка — будто она давно ждала этого вопроса и заранее знала, как на него ответить.

— А что, по-вашему, масштабнее? — спросила она. — Продавать людям зелья от бессонницы и амулеты от сглаза? Или служить Совету, который считает меня опасной и нестабильной, и пускать свою силу на выполнение их приказов?

— Я не оцениваю, что значимее, — спокойно ответил я. — Я лишь хочу понять, почему вы выбрали именно этот путь.

Она посмотрела на меня, потом медленно отложила вилку.

— Потому что лавка — это моё, — произнесла она твёрдо. — Моё место, где я сама решаю, что делать и как. Без отчётов, без проверок, без чужих взглядов, в которых я всегда — потенциальная угроза. Совет… — она ненадолго замолчала, подбирая слова. — Совет хочет всё контролировать. А я не хочу быть под контролем.

— Даже если это значит жить в изоляции? — спросил я и тут же понял, что переступил черту: вопрос прозвучал не как попытка понять, а как упрёк.

Но она не обиделась. На её лице проступило выражение, которое я уже научился узнавать: смесь усталости и спокойной, выстраданной решимости.

— Изоляция — это цена, — сказала она просто. — И я готова её платить.

Я не стал спорить. Не потому, что разделял её выбор, а потому что вдруг ясно увидел: это решение она приняла давно, в одиночку, и никакие мои доводы сейчас ничего не изменят.

Мы доели в тишине, и я уже собирался подозвать метрдотеля, чтобы попросить счёт, когда к нашему столику подошли две женщины. Молодые, в дорогих платьях.

— Детектив Орфеус, — произнесла одна из них, высокая блондинка с безупречной укладкой, — простите, что отвлекаем. Мы просто… мы ваши большие поклонницы. Не могли бы вы…

Она протянула мне тонкую книжечку в кожаном переплёте — один из тех сборников моих статей о магической криминалистике, что издавались ограниченным тиражом для узкого круга специалистов. Я был почти уверен, что на чёрном рынке за такой экземпляр не пожалели бы целого состояния.

— Конечно, — ответил я, принимая книжечку и доставая из внутреннего кармана перьевую ручку.

Я поставил подпись, вернул сборник, и женщина прижала его к груди, словно держала в руках священную реликвию. Её подруга — брюнетка с зелёными глазами — тут же протянула свой экземпляр, и я повторил ту же короткую процедуру.

— Детектив, — снова заговорила блондинка, по-прежнему не выпуская книжечку из рук, — у вас очень красивая спутница. Это ваша… невеста?

Рядом со мной Селеста едва заметно напряглась — не резко, но так, что я почувствовал эту перемену. Она не смотрела на женщин; её взгляд был устремлён на меня.

— Свою личную жизнь я предпочитаю не обсуждать, — спокойно ответил я, убирая ручку обратно в карман. — Но благодарю за комплимент моей спутнице.

Женщины переглянулись, улыбнулись и ушли, напоследок ещё раз скользнув по нам взглядами.

Я повернулся к Селесте. Она смотрела на меня прямо, без тени смущения.

— Как вы до сих пор терпите всё это? — спросила она с искренним любопытством.

— Что именно вы имеете в виду? — уточнил я, сохраняя нейтральность.

— Автографы, — пояснила она. — Вопросы про невесту. То, что к вам подходят везде: на улице, в ресторанах, даже в Департаменте. Как вы это выдерживаете?

Я посмотрел на неё и с удивлением услышал в собственном голосе лёгкую иронию, что обычно прятал так же тщательно, как и любые другие эмоции.

— Я не терплю, — спокойно ответил я. — Я просто не обращаю внимания.

Она фыркнула, коротко, почти сдержанно, и уголок её рта едва дрогнул, будто ей самой стало смешно.

— Конечно, — произнесла она. — Вы же детектив. Вы замечаете то, что остальные пропускают.

Мы закончили ужин, и я попросил счёт. Пока метрдотель его оформлял, я заметил женщину у выхода — высокую, с длинными тёмными волосами, в чёрном платье, сшитом по последней вампирской моде. Она двигалась быстро, уверенно, и ещё до того, как подняла взгляд, я понял — она идёт к нам.

Вивьен Ламор.

Я на секунду прикрыл глаза и мысленно досчитал до трёх.

Вивьен была моей спутницей — если так можно назвать отношения, распавшиеся восемьдесят лет назад. Мы разошлись по обоюдному решению: она хотела семью, я не мог этого дать. С тех пор мы не встречались. До сегодняшнего вечера.

Она подошла к столику. Её взгляд скользнул по Селесте, затем остановился на мне.

— Николас, — сказала Вивьен ровным голосом, но в нём угадывалось напряжение. — Я слышала, что ты ужинаешь здесь.

— Вивьен, — ответил я, стараясь сохранить спокойствие. — Давно не виделись.

Она не ответила. Только посмотрела на Селесту и спросила: — Это она? Та ведьма, с которой ты теперь работаешь?

Рядом со мной Селеста едва заметно напряглась, но не дрогнула. Спокойно смотрела на Вивьен.

— Вивьен, — сказал я, — всё не так, как тебе кажется.

— А как мне кажется? — резко перебила она. — Мне кажется, что Николас Орфеус, который восемьдесят лет назад отказался от обязательств, теперь ужинает с ведьмой, которая моложе тебя на пару веков.

Внутри поднялось то, что я привык считать раздражением, хотя на деле это была неловкость — редкая и неприятная.

— Вивьен, — произнёс я ровно, — между нами давно ничего нет. И мой ужин с мисс Вейн тебя не касается.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд. В её глазах мелькнули расчёт, обида и чтото, чему я не хотел подбирать названия.

Потом она медленно подняла руку и ударила.

Не со всей силы, но ощутимо. Голова чуть дёрнулась от удара, и рядом вздрогнула Селеста.

— Ты всегда был бабником, Николас, — сказала Вивьен. — Всегда.

Она резко развернулась и пошла к выходу. Плечи вздрагивали — она старалась держаться, не дать слезам пролиться открыто, но скрыть их полностью не получалось.

Я остался стоять, ощущая привычную неприятную неловкость. Винить её было не за что — она имела право на обиду, гнев, слёзы. Но и чувствовать вину я не мог: ни за то, что случилось восемьдесят лет назад, ни за сегодняшнее.

Повернулся к Селесте. Она смотрела на меня со смесью удивления.

— Ого, детектив, — сказала она без насмешки, скорее с искренним изумлением. — А у вас, оказывается, жизнь не из спокойных.

— Да, — ответил я ровно, хотя неловкость никуда не делась. — Она была моей спутницей. Давно.

— Давно? — переспросила Селеста, и уголок её рта едва дрогнул. — Восемьдесят лет — это давно?

— Для вампира моего возраста, — спокойно пояснил я, — этого срока хватает, чтобы не ждать такой реакции.

Она помолчала ещё несколько секунд, потом медленно кивнула.

— Понятно, — произнесла она. — Вы, должно быть, весьма востребованы. Ваше сердце явно слишком популярно в нашем городе.

Я посмотрел на неё и, к собственному удивлению, позволил себе лёгкую иронию.

— Меня больше привлекают женщины сдержанные и острые на язык, — ответил я. — А не те, кто устраивает сцены в ресторанах.

Она усмехнулась, по-настоящему искренне, и эта усмешка будто смягчила черты её лица.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я постараюсь быть сдержанной.

— Буду благодарен, — произнёс я и вдруг понял, что говорю правду.

Я оплатил счёт и мы вышли из ресторана. Ночь выдалась холодной и туманной; в воздухе витал запах реки и мокрой листвы.

Я открыл перед ней дверь машины, она села, я обошёл автомобиль и занял место за рулём. Мы тронулись. Первые несколько минут в салоне стояла тишина. Такая тишина возникает между людьми, которых чтото незаметно сблизило.

Я вёл машину, не отрывая взгляда от дороги, и думал о том, что за этот вечер узнал о Селесте Вейн больше, чем содержалось во всех досье, какие мне доводилось читать.

И что эти сведения, как и всё, связанное с ней, не вписывались в ту картину мира, которую я выстраивал триста лет.

И, должен признать, это меня не тревожило.