Предатель. Верни нас

На автомате кладу ладонь на лоб и проверяю температуру. Нет, все в порядке. Лоб немного прохладный, но это в пределах нормы.

– Давай пойдем завтра в садик, – жалобно пищит детский голосочек, – Обещаю, что завтра встану сама.

Убираю руку со лба и отмираю.

– Что? – голос звучит немного растерянно, но я заставляю себя успокоиться.

Все в порядке. Мы только вышли из больничного, и педиатр подтвердила, что Даша полностью здорова.

– Давай не пойдем в садик, – повторяет она, складывая свои маленькие ладошки в умоляющем жесте.

Я бы с радостью поддержала ее желание, но у нас нет другого выбора.

– Солнышко, – тяну ее за ручки, помогая сесть, – Ты ведь знаешь, что мне сегодня нужно выйти на смену. С кем я тебя оставлю, если ты не пойдешь в садик?

Две недели больничного ребенка уже ощутимо сказались на моей зарплате. Я просто не могу позволить себе лишние отгулы, иначе нам с Дашей не на что будет жить весь оставшийся месяц до аванса.

– Я одна побуду, – грустно шепчет малышка, все-таки выбираясь из кровати.

Понимаю ее. Под одеялом тепло и мягко, а на улице дождь и холод такой, что хочется откопать в шкафу зимний пуховик. Вообще, август в этом году слегка капризный – то солнце, то дождь, и так каждый день.

– Одной тебе никак нельзя, – быстро целую Дашу в лоб и убегаю на кухню, пока этот маленький манипулятор не разжалобил меня на какую-нибудь игрушку. В качестве компенсации за моральный ущерб – поход в садик.

Захожу на кухню, включаю дальнюю конфорку и ставлю на нее кастрюльку с водой. У нас есть примерно час до выхода, и за это время мне надо сварить ребенку кашу, заплести ее, проверить, чтобы в рюкзачке были не только игрушки, но и сменная одежда. А! Еще не забыть про себя.

– Дашуль! – кричу спустя пятнадцать минут, не замечая никаких движений по квартиры, – Ты умылась?

А в ответ – тишина.

Ни топота по старому полу, ни очередных жалобных просьб остаться дома. Мешаю в заключительный раз кашу, выключаю газ, быстро вытираю руки и хочу вернуться в детскую, но сталкиваюсь с Дашей в коридоре.

– Я не могу, мам, – хрипло шепчет она, кутаясь в одеяло, которое схватила с собой, – Мне холодно, и сил нет…

Еще раз кладу ладонь на лоб и понимаю, что кто-то мастерски симулирует. Не замечала такое поведение у Даши раньше, но сегодня у нас нет времени на игры.

– Дашунь, – сажусь на корточки, – Я не могу пропустить смену в больнице.

Она обреченно кивает, а я краем глаза замечаю, как маленькие пальчики со всей силы сжимают одеяло.

– Меня ждут пациенты, а тебя твои друзья и любимые воспитатели, – продолжаю успокаивающим тоном. Кажется, еще чуть-чуть, и мой ребенок натурально заплачет от безысходности.

Не помню, чтобы Даша за все три года, что мы ходим в эту группу, так не хотела идти в свой садик. И воспитатели, и дети у нас хорошие – ни конфликтов, ни слез за это время не было.

– Давай так, – встаю на ноги, потому что времени до выхода все меньше и меньше, – Я постараюсь завтра забрать тебя после обеда, – разворачиваю дочь и аккуратно подталкиваю в сторону ванной.

Даша ничего не отвечает на мое предложение. Одеяло с ее плеч падает на пол, а сама она успевает сделать лишь пару шагов вперед.

Время неожиданно замедляется. Я хочу вернуться на кухню, но ноги прирастают к полу, а изо рта вырывается отчаянный крик.

Даша падает на пол.

Не спотыкается об одеяло, не поскальзывается на холодном полу – она заваливается сначала на стену, а потом тихонечко сползает по ней вниз.

– Даша?! – подбегаю до дочери за секунду и начинаю тормошить.

Глупо и непрофессионально – так нельзя делать, если человек упал в обморок, но материнский инстинкт притупляет разум, и я просто хочу, чтобы мой ребенок пришел в себя.

Но Даша не приходит. Она вообще никак не реагирует на мои крики и прикосновения. А я замечаю, что у нее конечности стали не просто прохладными. Они ледяные.

Вскакиваю на ноги, кое-как нахожу в нашей двушке свой телефон и дрожащими пальцами набираю номер службы спасения.

– Сто двенадцать, что у вас?

– Ребенок, шесть лет, – тараторю в трубку, – Потеря сознания.

– Хронические заболевания есть? Аллергия? Пороки развития? Генетические отклонения?

– Нет!

– Адрес называйте.

Называю и умоляю диспетчера, чтобы скорая приехала как можно скорее, потому что Даша не думает просыпаться.

– Ожидайте, – но у женщины по ту сторону миллион таких звонков в день, и нет времени сочувствовать каждому.

А мне не нужно сочувствие. Мне нужна моя дочь. Живая и здоровая. Потому что, если бы не она, я бы сошла с ума еще тогда, семь лет назад.

Глава 6

Скорая, мигалка, километровые пробки на всем пути и, наконец, больница – я думала, что мое сердце остановится раньше, чем мы попадем в приемное отделение детской областной.

Дашу увозят на каталке. Грубо вырывают из моих рук и просят ждать. Не мешаться под ногами. Не ныть, потому что «слезами горю не поможешь».

И я жду. Полчаса жду, час. Хожу кругами, смотрю в окно на холодный август и возвращаюсь на неудобную скамейку.

Пока жду, кое-как набираю номер Вари и прошу ее заменить меня сегодня на дежурстве. Подруга за это время успевает найти замену и мне, и себе, чтобы приехать сюда, в больницу, потому что тоже волнуется за Дашу.

– Арина Дмитриевна, – обращается ко мне врач в светло-сиреневой хирургичке, когда я теряю счет времени и окончательно схожу с ума.

Впервые вижу униформу такого цвета. У нас в городской все носят исключительно белую одежду, но там взрослая больница, а тут – детская.

Точнее – детская областная, куда привезли мою дочь два часа назад.

Затрудненное дыхание, обморок, желтый реанимобиль и два слишком долгих часа в моей жизни.

– Да, это я, – с трудом глотаю ком в горле и встаю с места, чтобы проследовать за врачом.

Я работаю в больнице больше пяти лет, но здесь, в детской, своя атмосфера. Она давящая, еще более обреченная и пугающая. Родители с грустными лицами, дети со страхом в глазах.

И я.

Ползу на негнущихся ногах в кабинет врача, чтобы, наконец, узнать, что случилось с моей дочерью.

– Проходите, – мужчина отодвигает стул для меня и ставит на стол бутылку с минералкой.

Вот черт.

Молча сажусь, отодвигаю воду и внимательно слежу за врачом. Петр Владимирович – как написано на бейджике, но должность разглядеть не получается. Слишком мелкий шрифт.

– С Дашей все в порядке? – смотрю на него в ожидании, пока мужчина продолжает что-то кликать мышкой на своем рабочем компьютере.

Внимательно, сосредоточено, периодически поджимая губы.

В голове – сотни диагнозов. Переутомление, не долечили ОРВИ, онкология… Разум издевается надо мной, подкидывая все худшие сценарии.

А врач молчит.

Так проходит, наверное, пять или десять минут. За это время я успеваю внутренне и пореветь, и произнести все молитвы, которые помню с детства.

– Арина Дмитриевна, – наконец подает голос мужчина, заставляя все мое тело замереть в напряжении, – Скажите, ваша дочь болела недавно?

– Да, – киваю, – Подцепили вирус в детском саду. Обычное дело.

– Долго лечились?

– Около трех недель. А что?

– К сожалению, вирусы у детей не всегда проходят бесследно, и последствия даже самых безобидных ОРВИ бывают тяжелыми…

Мне совсем не нравится это трагическое вступление. Я знаю все про вирусы, а еще про детские болезни – четыре года в медицинском колледже в отделении «Сестринское дело», а потом пять лет в больнице. Правда, в хирургическом, куда поступают совсем не с вирусами, но все же.

А еще я – мама, и мне не нужно рассказывать про виды детских соплей. Как только Даша пошла в сад, мы периодически уходим на больничные.

– Но болезнь протекала обычно, – пробую спорить с врачом, – Да, была высокая температура, но я сбивала ее лекарствами. И Даша ни на что не жаловалась. Наш педиатр не заметила ничего странного.

– Так, к сожалению, бывает.

Опять его «к сожалению», от которого все внутри переворачивается. А еще этот сочувствующий взгляд…

– Петр Владимирович, – выдыхаю, чтобы немного успокоиться, – Что с моей дочерью?

Слишком долгая пауза, сканирующий взгляд врача и слова, которые навсегда разделят мою жизнь на до и после:

– У Даши порок сердца.

Порок сердца?..

– Что?.. – из меня вылетает усмешка, будто мужчина сказал что-то сказочное и невероятно веселое. Нереальное. Такого быть не может. Не с моим ребенком.

– Диагноз предварительный, и Даше придется провести в больнице некоторое время, чтобы мы сделали полное кардиологическое обследование, но уже сейчас могу сказать, что один из клапанов работает плохо. Если не предпринять никакие действия, у вашей дочери может развиться сердечная недостаточность. Нужна операция и желательно в ближайшее время…

Врач еще что-то говорит, а я, наконец, разглядываю его должность на бейджике – детский кардиолог.

У Даши порок сердца – это все еще что-то невозможное.

– Подождите, – перебиваю мужчину, – Но у нас никогда не было проблем с сердцем, и при рождении врачи не выявили пороки развития…

– Все правильно. У Даши приобретенный порок. Так бывает, к сожалению.

Еще одно «к сожалению», от которого теперь хочется выть. Стены начинают давить, бутылка воды передо мной вызывает агрессию, а сиреневая хирургичка врача расплывается перед глазами.

Вытираю непрощенные слезы и с огромным усилием глушу в себе истерику. Не время и не место. Я спасла своего ребенка от кровожадных рук ее «бабушки», спасу и сейчас.

Даже если для этого придется второй раз продать душу дьяволу.

– Какие у нас прогнозы? Когда Даше сделают операцию? Я могу ее увидеть?

***

Прогнозы неутешительные – болезнь прогрессирует слишком быстро. Нужна операция, но делают ее только в порядке очереди.

Полгода. Именно столько придется ждать Даше, прежде чем ее прооперируют. Только вот полгода у нее нет.

Выхожу из кабинета Петра Владимировича в ужасном состоянии. Руки дрожат, легкие горят огнем, потому что я забываю вовремя делать вдохи, ноги не чувствуют пол. Встречаюсь взглядом с другой мамой, и она мне сочувственно кивает. Такая же бледная и потерянная.

Как я.

– Арина? – кричит знакомый голос, но я в прострации и не понимаю, где находится источник шума.

Кручу головой, еще сильнее трясусь и в итоге не выдерживаю, начиная громко плакать.

– Арина! – кто-то хватает меня за руку и быстро-быстро тащит по коридору.

Туалет, умывание холодной водой, и я начинаю соображать.

– Варь… – вижу перед собой подругу и не могу сдержать слезы.

От секундного облегчения, от того, что я не одна. Варя Романова не просто мой самый близкий человек, она еще и крестная мама Даши.

– Я здесь, здесь, – шепчет девушка, поглаживая меня по спине, – Приехала, как только нашла себе замену на работе. Что случилось? Как Даша?

– У нее… – каждое слово дается с трудом, – У Даши порок сердца. Если не прооперировать ее в течение пары месяцев, все может стать еще хуже.

– Порок сердца? – Варя разнимает объятия и хватает меня за предплечья, начиная сильно сжимать их.

Тоже не верит. Смотрит с таким сомнением, будто я, как и Петр Владимирович полчаса назад, говорю какую-то ерунду.

– Да, – выбираюсь из ее захвата, нахожу туалетную бумагу и срываю немного, чтобы вытереть тушь под глазами, – Конечно, нужно еще провести полное обследование, собрать консилиум, и только тогда мы будем знать точный диагноз… Но уже сейчас прогнозы плохие.

– Так, – громко восклицает Варя, когда видит, что я вновь собираюсь расплакаться, – В таком случае ей сделают операцию, и все. Приобретенный порок сердца успешно лечится в нашей стране. Не мне тебе рассказывать.

– Дашу поставят на очередь, – голос совсем пропал, и из меня выходят какие-то еле слышные хрипы, – Но ждать придется где-то полгода. Плюс-минус месяц. А у нас нет столько времени. Врач сказал, что болезнь развивается слишком быстро, и в любой момент…

Мне даже произнести это трудно.

В любой момент моя Даша, мой самый лучший, добрый и светлый ребенок может умереть.

– Тогда будем оперировать за деньги, – не сдается Варя.

– Да, – шумно выдыхаю, – Потребуются десятки тысяч евро.

Быстро и без очереди Дашу смогут прооперировать в Германии. Хоть завтра лети. В одной из клиник страны работают лучшие детские кардиохирурги Европы. Нет, конечно, и у нас много не уступающих им специалистов, но чертова очередь…

И даже за деньги у нас придется стоять в очереди, потому что детей с пороком сердца и в более худшем состоянии тысячи по всей стране.

– Сколько?! – бурно реагирует подруга, и я ее понимаю.

Даже тысяча евро – нереальная сумма для медсестры в подмосковной больнице. А коллеги из регионов столько за полгода получают.

Десять тысяч евро, двадцать, тридцать… Ведь потребуется не только операция, но и документы, перелет, обследования, послеоперационное восстановление. Нам придется жить в чужой стране минимум полгода, а, может, и больше.

Это все звучит как какой-то бред, который почему-то происходит именно со мной.

– Мы соберем, – воинственно заявляет Варя, словно у нее на сберегательном счете в банке лежит именно эта сумма.

– Не соберем, – мотаю головой, потому что не верю в чудо, – Но я знаю, что делать.

Решение приходит буквально за секунду.

– Что?

– Я попрошу эти деньги у Артема.

– У кого…

Варя прекрасно знает, кого я имею в виду.

Артем Демидов – человек, который семь лет назад с легкостью вычеркнул меня из своей жизни. Предатель. Я поклялась сделать все, чтобы Даша никогда не узнала о нем и его семейке.

Но сейчас…

– Мы до сих пор женаты, – ошарашиваю подругу с новой силой, – Его мать сделала и ему, и мне поддельные документы без штампов о браке, но настоящий паспорт и свидетельство все еще у меня. Кроме того, я всегда могу обратиться в ЗАГС того южного городка, где мы поженились.

– Ну нееет… Ты шутишь?!

– Если он не даст деньги добровольно, я подам на развод и устрою такой скандал в прессе, что семья Демидовых не только оплатит операцию. Они на своем самолете доставят меня и Дашу в Германию и купят нам квартиру. Поверь, у этих тварей столько денег…

Артем Демидов – мой личный кошмар во плоти, но я готова и угрожать, и умолять его на коленях, лишь бы спасти дочь.

Нашу общую дочь.

***

Дорогие читатели!

Вот мы и дошли до той точки, откуда начинается история. В следующих главах Арине придется начать борьбу за жизнь ребенка, а еще столкнуться с прошлым, которое она так старательно пыталась забыть.

Глава 7

– Держи, – произносит подруга, ставя передо мной чашку с крепким черным кофе.

Мы в кафетерии больницы. Спустились сюда, потому что к Даше нас не пустят ближайший час, а находиться в коридоре перед кабинетом врача невыносимо.

Смотреть на других родителей, отмечать красные опухшие от слез глаза матерей. А еще видеть тех, кто выходит от Петра Владимировича в приподнятом настроении, потому что диагноз не подтвердился или их ребенок окончательно выздоровел.

Хуже будет, когда меня, наконец, пустят к дочери. Что ей говорить? Как успокаивать? Как не заплакать самой?

– Рассказывай с самого начала, – не просит, а требует Варя, занимая стул напротив меня.

Что рассказывать? Как-то я уже рассказала ей эту историю, но частично. Не потому, что боялась делиться прошлым из-за Аллы, а просто не хотела.

Мечтала забыть Артема и его семью, свой родной город и даже дядьку, который первые пару лет упорно звонил мне и пытался интересоваться моей жизнью.

Хотела вычеркнуть из памяти болезненные воспоминания, вытравить из сердца остатки чувств и попробовать ту самую жизнь с нуля, которую так активно рекламировала бывшая свекровь в машине, предоставив мне выбор без выбора.

– Мы любили друг друга, – хочется дальше продолжить, как в известной пьесе «нет повести печальнее на свете…», но у меня нет настроения на лирику, – Но в один момент наша любовь превратилась в пыль…

А дальше рассказываю все подробно, но сухо. Не вкладывая в свои слова ни боль, ни тоску по прошлой жизни.

Рассказываю про аварию, про долгое ожидание свидания с мужем, про Аллу и ее угрозы в машине. Про самолет до Москвы и как я вышла из аэропорта «в новую жизнь» с одним чемоданом и пачкой денег, которую все же взяла у свекрови. Про гордость в тот момент пришлось забыть, иначе я бы не выжила с ребенком в чужом городе.

– Но ты же сказала, что он забыл тебя, – пытается возразить Варя, романтизируя нашу с Артемом историю, – У него амнезия.

– Семь лет? – с горечью усмехаюсь, – Ты сама в это веришь? – смотрю на подругу и вижу в ее глазах ответ.

Потому что Варя, как и я, училась на медицинском и прекрасно понимает все последствия травмы головы.

Конечно, амнезия бывает разной. Кто-то день не помнит свое прошлое, а кто-то забывает его на годы. Однако я не верю, что Артем с такой легкостью забыл последние три года нашей жизни, быстро восстановился и даже успел жениться на своей бывшей невесте.

Он встал на ноги и уже через месяц выглядел так, словно и не было никакой аварии. Позировал для местных заголовков и рассказывал в интервью, как счастлив в браке.

Абсолютно все сделали вид, что нас с ним не существовало, в том числе и сам Артем – в этом я с каждым годом все меньше сомневалась.

Как и в его амнезии, длящейся вот уже семь лет.

– Тогда он точно должен помочь с Дашей, – с остатками надежды произносит Варя, запивая горечь в голосе своим кофе.

Поможет?

Если Артем пошел на поводу своей матери, то эта помощь дастся мне с боем. Только я не уступлю с такой легкостью, как это было семь лет назад. Тогда беременная Арина была под властью гормонов, жуткого страха и абсолютной беспомощности.

Новая Арина пережила переезд в чужой город, роды и воспитание ребенка параллельно со сменами в больнице. И в этот раз никакая Алла и ее угрозы не смогут сломить меня.

– Так, – подает голос Варя, когда видит, что я вновь погрузилась в свои мысли, – А твоя свекровь? Не боишься, что она придумает что-то новенькое против тебя.

Не буду врать – сначала я боялась Аллу. Очень. До постоянной тревожности на протяжении всей беременности. До панических атак, когда ты не можешь контролировать свое тело, а в соседней комнате хнычет маленькая Даша.

Я боялась лишний раз выходить с ребенком на улицу, потому что в каждой дорогой машине видела машину свекрови. Я удалила все соцсети, поменяла номер телефона и переехала из большой Москвы в размеренное Подмосковье.

Я успокоилась, когда Даше исполнился год, а Артем был глубоко женат на своей ненаглядной Ульяне. Никто за мной не следил, никто не проверял, чтобы я точно сделала аборт. А, может, Алла знала о ребенке, но и на случай моего появления с Дашей готовила новую пакость.

В конце концов мне стало все равно. На Демидовых и прошлую жизнь. В череде «дом-работа-садик-бессонные ночи» сложно столько времени тратить на страх перед свекровью.

А сейчас я и вовсе чувствую скорее агрессию к этой женщине.

– Варь, – с грустной улыбкой отвечаю подруге, сжимая в руках чашку с кофе, – У меня ребенок при смерти. Я больше ничего не боюсь.

Глава 8

– Мамочка? – шепчет чуть хриплый детский голосочек, пробиваясь сквозь туман до моего сознания.

Три дня прошло. Три слишком долгих и мучительных дня, и, кажется, за все это время я ни разу полноценно не спала.

Справки, анализы, обследования, бесконечные слезы Даши, потому что она боится уколов и не привыкла спать одна, да еще и в больнице. И мои слезы, которые приходится проглатывать, насильно заставляя себя не реветь.

У меня нет на это времени. С каждым днем состояние дочери ухудшается, поэтому приходится держать себя в руках.

– Да, милая? – выныриваю из своего уже привычного полуобморочного состояния и пересаживаюсь со стула на больничную койку, накрывая ножки Даши одеялом.

Она резко стала мерзнуть. В теплой пижаме, носках и кофте – ничего не помогает. Ручки и ножки ребенка постоянно холодные, и это еще одно последствие болезни.

– А умирать страшно?

Вопрос, от которого по моему телу проносится табун мерзких мурашек.

Страшно ли умирать? Сейчас мне кажется, что нет, потому что страшнее всего – видеть, как умирает смысл твоего существования.

– Дашенька… – надо бы сменить тему, но у меня ком в горле и очередной приступ паники на подходе.

Хочется успокоить, сказать, что все будет хорошо, что мы справимся и вообще скоро Петр Владимирович выпишет нас домой, но я не могу.

Потому что все это ложь.

– А еще, – неожиданно восклицает дочь, – Мне сегодня приснился снег. Белый-белый! Только не такой, как в декабре, а самый первый, который ложится на землю и сразу тает.

Секунда, и Даша из грустной девочки с бледными щечками превращается в оживленную, мгновенно забывая про свой прошлый вопрос.

– Снег? – вымученно улыбаюсь ей.

Раньше новогоднее настроение появлялось уже в сентябре, а елку мы ставили в ноябре, не выдерживая томительное ожидание праздника. Сейчас же я даже думать об этом не хочу. Какой Новый год?

Что будет с нами в октябре? А в ноябре?

– Арина Дмитриевна?

Резко поворачиваю голову на голос медсестры.

Сегодня решается судьба моей дочери. В очередной раз ее лечащий врач собирает консилиум других врачей, чтобы по результатам всех анализов, УЗИ и ЭКГ поставить точный диагноз. Окончательный. Тот, на который мы будем ориентироваться в дальнейшем, ожидая операцию.

Страшный срок, сколько мой ребенок сможет прожить без хирургического вмешательства.

– Да, иду, – тру ладонями лицо и выхожу из палаты за медсестрой.

Коридор, лестница и еще один коридор. Женщина в такой же сиреневой хирургичке провожает меня до кабинета Петра Владимировича и уходит по своим делам, обещая заглянуть к Даше по пути.

Удивительно, как быстро дети привыкают к больнице. В первый день ребенок умолял меня забрать ее домой, во второй день Даша ужасно обижалась. А сегодня, кажется, смирилась, спокойно ожидая, когда нам разрешат покинуть больницу.

– Петр Владимирович? – прохожу в кабинет нашего кардиолога, закрываю за собой дверь и сажусь на тот самый стул, где сидела три дня назад, узнав диагноз дочери.

– Да, проходите, Арина Дмитриевна, – кивком приветствует меня мужчина, не прекращая что-то усердно печатать в своем компьютере, – Минуту, и я все вам расскажу.

Минута длится вечность, и чтобы не накручивать себя до панической атаки, я начинаю гипнотизировать пальцы врача, ловко перескакивающие с одной буквы на другую на большой черной клавиатуре.

Он печатает быстро и даже агрессивно, с громким звуком ударяя по каждой клавише. Вообще, все тело Петра Владимировича кажется мне напряженным, будто он собирается сказать мне что-то ужасное.

Чудо, что я продолжаю спокойно сидеть на своем месте и не устраиваю истерику на каждом шагу.

– Итак, – заканчивает печатать мужчина, поднимая голову на меня, – Мы просмотрели с коллегами результаты анализов и УЗИ вашей дочери.

– Что с Дашей? – перебиваю его, не выдерживая это напряжение между нами.

– Все, что я говорил вам ранее, подтвердилось.

Да, это было глупо, но в душе я верила, что первоначально поставленный диагноз окажется ложным. Петр Владимирович посмотрит анализы Даши и успокоит меня – никакого порока сердца нет.

Но он есть, и это значит, что возвращение в родной город, встреча с Артемом и… свекровью неминуемы.

– Сколько у нас есть времени? – спрашиваю мужчину, не узнавая свой голос. Он давно утратил всякую радость в интонации, превратившись во что-то безжизненное и чужое.

– Боюсь, – прокашливается врач, сжимая руки перед собой, – Что то время, которая Даша сможет прожить без операции, сократилось.

– Сколько?

– Два месяца или три – не больше. В вашем случае болезнь прогрессирует слишком быстро, и она долго развивалась незаметно, бессимптомно. Даша сейчас на той стадии, когда операция нужна незамедлительно.

А дальше Петр Владимирович опять говорит про длинную очередь, Германию, Израиль и наши шансы, попутно ободряя меня.

Да, Дашу успешно прооперирует его коллега из Германии. Можно полететь туда прямо сегодня и лечь на операцию уже завтра, но все упирается в деньги.

Большие деньги, колоссальные. Такие, которые я никогда не соберу своими силами.

– Арина Дмитриевна? – зовет врач, когда я уже собираюсь выйти из его кабинета, чтобы поскорее вернуться к дочери.

– Да?

– Предлагаю вам незамедлительно обратиться в детские фонды помощи. Сразу в несколько. Уверен, они помогут собрать нужную сумму. Поверьте, в нашей стране много неравнодушных людей, которые переводят деньги на лечение детям.

***