Мимоходом

– Чего вы им желаете?

– Это ж не я, это вы желаете. – Сам уже начинаю балдеть.

Понимает она, что-то тут не так, не хочет казаться несмышлёной, сочла за лучшее сменить тему разговора.

– Так ведь упала я, бок зашибла. И чего теперь?

– Теперь холод прикладывайте, – советую я. – Первейшее средство.

– Спасибо, – говорит, – жалко, вчера вас не встретила.

– Если вчера, тогда греть надо.

Губы её делаются неразличимыми.

– Так холод ложить или греть?

– Если вчера – то греть.

– И всё?

– И всё.

– Чтоб им, всем врагам этим, провалиться! – в сердцах бросает она и уходит, не попрощавшись.

Вредная привычка

Рассказала мне приятельница о внуке, которого не удаётся отучить от привычки сосать большой палец. Мальчик уже не маленький, шестой год, и кроме того, что зрелище это малоприятное, небезопасно оно для здоровья. Потому, например, считает она, и болеет он часто ангинами и простудами. Много чего они уже перепробовали, увещевали, стыдили, наказывали, палец горчицей мазали, руку завязывали – всё без толку. Спрашивала меня, сможет ли помочь ему хороший детский психолог и знаю ли я такого. А я по ходу вспомнил, как избавил когда-то старшего сына от другой вредной привычки. Было ему тогда почти столько же лет, сильно разрослись у него в носу аденоиды, и чтобы для дыхания хватало воздуха, рот он держал приоткрытым. Потом же, когда аденоиды ему удалили, привычка эта осталась. К психологу, конечно, водить мы его не собирались, но все старания отучить его были тщетными. Даже самое, казалось бы, надёжное средство: попугивали, что скоро идти ему в школу, мальчики и девочки станут смеяться над ним, не выручало. Он и сам очень старался бороться с этим, однако с тем же успехом, верней, неуспехом. А однажды пошёл я с ним по какому-то поводу в детскую поликлинику. Там, как водится, на стенах были развешены агитационные плакатики с яркими картинками: что хорошо ребятам, что плохо, что делать надо или не надо. Сидим мы с ним, ждём своей очереди. Увидел я дебильного – порок этот сразу бросается в глаза – парнишку, с разинутым ртом разглядывавшего одну такую картинку.

– Посмотри на него, – тихонько сказал я сыну. – Вот так ты выглядишь, когда забываешь закрыть рот.

И с того дня никогда больше не видели мы его прежним.

Эту историю рассказал я ей.

−Так что вы советуете, – спросила она, – найти какого-нибудь дебила, сосущего палец, и показать ему? – Потом, задумчиво – Ну, дебила, положим, отыскать можно, но удастся ли заставить его сосать перед внуком палец? Может быть, с его родителями договориться, заплатить, в конце концов? Но сумеет ли дебил так искусно изобразить, чтобы внук поверил, будто это не розыгрыш? Он у меня мальчишка смышлёный… – Вдруг оживилась – А если найти какого-нибудь талантливого пацанёнка, будущего артиста, заинтересовать его? Ещё и порепетирует с ним хороший режиссёр, того тоже заинтересовать? О! Я ведь знаю к кому можно обратиться! – Не дав мне ни слова больше сказать и не попрощавшись даже, поспешила куда-то…

Вот уж не ожидал я, что столь однозначно воспримет она мой рассказ. Был, наверное, один шанс из тысячи, что сработает этот приём, и то вряд ли. Слишком многое должно тут совпасть, чего в природе почти не бывает. Но давно её зная, как женщину весьма энергичную и пробивную, не засомневался я, что всё-таки осуществит она задуманное. Хотелось бы мне поглядеть этот заведомо проигрышный и наверняка потешный спектакль, если вдруг в самом деле состоится. Любопытно же. Да и занятно. Главное – не хихикнуть в самый неподходящий момент. Если стоить того будет – напишу потом.

Вредности

Не было, наверное, дня, чтобы в каком-либо СМИ, и телевидение здесь в явных лидерах, не пугали нас ужасными последствиями вкушания той или иной еды. Уж и не знаю, есть ли что-либо съедобное, не вредящее нашему организму. Не менее любопытно, что одну и ту же еду, о чём бы речь ни зашла, одни знатоки почитают необычайно полезной, другие же – едва ли не отравой. Примеры такие приводить нет надобности, они и без того у каждого на слуху или глазу. Сейчас вот прочитал о коварной зловредности соли. О ней в последнее время особенно много суждений. Вспоминается старая шутка, что жить вообще вредно. Надумал вдруг и я внести свои три копейки в этот потрёпанный кошелёк. Пусть и «откровения» мои столь банальны, что повторять их совестно. Точней всего звучит это по-польски: цо задужо – то не здрово. В переводе, думаю, нет надобности. Русский вариант: всё хорошо в меру. И лучший врач-диагност, существующий в природе, – наш организм. Надо только внимательно к нему прислушиваться, не быть легко внушаемым или сумасбродом. Потому что не бывает еды плохой или хорошей, полезной или не полезной, лучше других, наверное, знают об этом китайцы. А пагубные заморочки тут совсем иные, от многих и вовсе других причин зависящие. Позволяю себе давать гастрономические советы не потому, что обзавёлся когда-то врачебным дипломом. Просто давно живу, навидался, наслышался, наглотался, вольно или невольно убеждался на собственном опыте, то бишь, учёно выражаясь, пищеварительном тракте. Могу не сомневаться, что по той же причине сыщется немало у меня сторонников, ровесников моих плюс-минус десяток-другой лет. А о соли заговорил не потому, что именно ей уделять надо особое внимание. Вспомнился по ассоциации один поразительный факт. Я и сам, когда впервые прочитал об этом, изумился. И это ведь не бредятина, не скверный анекдот – значится в анналах истории, медицинских в том числе. В древнем Китае самоубийцы съедали фунт соли. Лыко, как говорится, в строку. Берегите себя.

Выбор

Покупали с женой на рынке помидоры. Не все они были качественными, выбирала жена те, что получше. Две женщины, стоявшие перед нами, занимались тем же. Выбрались мы из дома довольно поздно, наверняка не один десяток покупателей опередил нас, тоже, конечно же, выбирали лучшие из этой зримо уменьшавшейся кучки. Как-то никогда прежде я об этом вплотную не задумывался. Обретая что-либо, о чём бы ни зашла речь, нередко даже вплоть до выбора спутника жизни, удовлетворяемся, а порой и гордимся мы тем, что смогли, сумели выбрать самое лучшее. При том, что в подавляющем большинстве случаев выбирать приходилось из того, что не выбрано было другими, выбиравшими раньше нас. И чуть ли не единственное, чего не дано нам было выбирать, это родители. А ещё – дети. В том, разумеется, случае, если делала женщина аборты. Не миновало того подавляющее большинство, не вдаваясь в подробности о причинах этого, коих немерено. По среднестатистическим данным из пяти бывших беременностей родами завершались только две. Выбор вслепую. Кто те трое, которым не суждено было жить, никому не ведомо. Лучше, хуже, кого, чего мы лишились, пусть и не совсем, может быть, корректно давать такое определение, особенно когда почему-либо не рождается ребёнок от первой беременности. И всё-таки. Очень хочется развить эту мысль, но не рискну. Слишком опасной темы сейчас коснулся, себе дороже.

Галоши

Вчера увидел я пожилую женщину, несомненно бомжиху. Нехорошее, убогое это слово, но настолько прочно некогда вошло оно в наш быт, что точней, определённей не скажешь. По древнему классическому присловью, всё своё несла она с собой. Тащилась по улице, волоча неведомо чем набитые сумки и мешки, не понять, как умудрялась она всю эту кладь удерживать в руках. И одета была немыслимо: на длинное пальто напялена куртка, покрытые вдобавок ещё и каким-то широким рядном, бесформенные штаны, два платка на голове. Всё это донельзя изношенное, замызганное. Сомневаться не приходилось: на ней и с ней все пожитки, которые негде и некому оставить. Олицетворение несправедливой, невыносимой, избывавшейся жизни. Обута она была в галоши. Галоши почему-то особенно привлекли моё внимание. Поймал себя на мысли, что не припомню, когда вообще в последний раз попадались они мне на глаза. Наверняка где-нибудь и сейчас они производятся, где-то ведь их приобрела эта богом и людьми отринутая женщина. Или просто не сведущ в этом я, давненько большого города не покидавший. Но память жива, куда ж от неё денешься. Галоши, галоши, ах, эти галоши! Впору им оды хвалебные сочинять, дифирамбы петь. Палочка-выручалочка моего и моего ли только детства. Можно было не только чиненные-перечиненные, но и вообще дырявые, со шлёпавшей подошвой башмаки прятать в них, выглядеть пристойно. Да разве лишь это? Пользу от них переоценить трудно. В школе, например, полы были чистыми, потому что все в галошах, а в них дальше раздевалки никого не пускали. В галошах, торжество демократии, все были равны, качество обуви нивелировалось. В них удобно было приходить в гости. Снимаешь, войдя, – и никаких проблем хозяйским полам, не как сейчас: гостям разуваться, что не всегда желательно, хозяевам запасаться тапочками. Когда гостей по какому-либо поводу собиралось много, галоши, помнится, в рядок выстраивались под вешалкой. Путаницы не было, все они внутри, на непременно красного цвета байковой подкладке помечались инициалами. У большинства – химическим карандашом, у кого-то – приклеенными, купленными металлическими буквами.

И содержать их легче лёгкого: вымыл – пару минут займёт – и опять как новенькие. Вида своего долго не теряли, не один год носить можно было. А как дёшево стоили – любая, самая бедная семья могла себе позволить. И сколько всех нас, больших и маленьких, уберегли они от простудных и прочих заболеваний: ноги надёжно защищены, носки-чулки – сухие. Сущее ведь благо при нашем-то не балующем климате, когда, как в песне поётся, полгода плохая погода, полгода совсем никуда. Они и нынче с лихвой пригодились бы, только не бывать уже этому, иные времена, иные нравы. Ну, про нравы я тут, конечно, загнул, но тем не менее. Выпускала их раньше, если не изменяет мне память, ленинградская фабрика «Красный треугольник». Жива ли она сейчас? Но, быть может, заблуждаюсь я, и всё-таки ещё вернутся они к нам? Не так, разумеется, однообразно и примитивно сработанные – достойные, привлекательные. Глядишь – и в моду даже войдут…

Гены

Из-за угла пулей вылетела и помчалась дальше кошка, явно чем-то сильно испуганная, кто-то, похоже, гнался за ней. Вслед за кошкой понёсся камень, едва не угодивший в неё. Затем выбежал мальчишка лет десяти, изготовившийся метнуть в неё другой зажатый в кулаке каменный снаряд. Я, оказавшись рядом, схватил его за руку, остановил. Взялся стыдить его, жестокого, бессердечного, измывавшегося над беззащитным животным, назвал его в сердцах негодяем. Мальчишка возмутился: это не он, это кошка негодяйка. А я так говорю, потому что ничего не знаю. Только что эта гадина схватила голубя, если бы не он, вовремя подоспевший и отогнавший её, сгубила бы птицу. И, конечно же, надо было проучить зверюгу, чтобы впредь ей неповадно было. Я заговорил с ним, пытался объяснить ему, что от дарованного природой никуда не деться, те же кошки – охотники спокон веку, и будет так, пока существует жизнь на Земле. Про братьев наших меньших, которым так же как нам, людям, больно и страшно, голодно и холодно, что не жалеть их просто бесчестно для хорошего, порядочного человека. Волки или тигры, увы, не едят травку, им, чтобы выжить, необходимо мясо. Даже кошкам, тысячи лет живущим с нами, которым будто бы нет надобности охотиться. Более того – постарался я разжалобить мальца, – вот эта, например, худая кошка, скорей всего, бездомная, у неё, может быть, маленькие дети, котята, и они, и она сама не выживут, если она об этом не позаботится. Мальчик был ещё разгорячён погоней, пылал праведным гневом, слова мои, я видел, плохо до него доходили, виноватым он себя не чувствовал и не мог дождаться, когда я отпущу его руку, чтобы улизнуть от меня. Я напрасно лишь трачу слова и время. Отделался напоследок ещё несколькими нравоучительными фразами, расстался с ним. И пошёл я дальше своей дорогой, я, мясоед, так, сколько себя помню, любивший и жалевший животных, что собирался, закончив школу, учиться на ветеринара.

Столько уже о том не мне чета философами, мыслителями думалось, говорилось и писалось, что бессмысленно сейчас вообще объяснять или доказывать что-то. Настроение, однако, портилось…

Геройский поступок

Если говорить о каких-то геройских или вроде того поступках, то наверняка погордиться я могу лишь одним. Всё-таки бросил курить. Перед тем курил больше полусотни лет, бросал однажды, посопротивлялся неделю, отмучился, сдался. Решил, что впредь мучить, неволить себя не стану, да и, утешал я себя, не так уж много в этой жизни удовольствий, чтобы лишать себя ещё и такого. К тому же убеждён был, что без обрядовой, выручальной сигареты никогда ничего путного не смогу написать. Потому что пропадёт тогда одна из весьма существенных составных этого непознаваемого и непредсказуемого процесса. Столько об этой проблеме говорено и писано – помолчать бы мне, тут ведь одной прелестной шутки бросавшего курить Марка Твена хватило бы. Но могу свидетельствовать, что, перестав курить, немало обрёл я неведомых ранее выгод, это не касаясь уже очевидной пользы для здоровья. А заговорил сейчас об этом потому, что выспорил я недавно американку, напрашивался сюжет. Пожаловалась мне приятельница, что не удаётся ей избавиться от пристрастия к курению, чего и как только ни перепробовала; может быть, мне ведомо какое-нибудь бронебойное средство. Сказал ей, что таких бронебойных, сразу и навсегда отбивающих охоту к курению, не бывает, но вот знаю я способ по крайней мере уменьшить количество выкуренных сигарет. Гарантия – сто процентов, к тому же и в удовольствие, и с немалой пользой для здоровья. Возразила она, что стопроцентной гарантии, ещё и с такими бонусами, попросту быть не может, я предложил ей пари. Заинтересовалась, согласилась. И посоветовал ей больше спать, потому как спящий человек не курит. Сначала возмутилась она, что нечестно это, потом, однако, согласилась, что проиграла американку.

Вообще-то, коль скоро уж зашла об этом речь, добавить бы, что хорошо бы ещё почаще бывать в кино, например, или в театрах, концертах, музеях, даже, не убоюсь этого слова, в библиотеке. Ко сну в придачу или вместо него, эффект не меньший. Ну, со словом «почаще» я тут, конечно, сильно перебрал, не с луны свалился, но, как любит изрекать та же приятельница, мечтать не вредно.

Впрочем, и эта сентенция очень даже уязвима.

Глухота

Позвонила Т., просила посмотреть её захворавшую соседку. Пожилую женщину, которую она опекает. На вопрос мой, какая для этого срочность, ответила, что особой срочности, кажется, нет, но что-то нехорошее там наверняка. Спросил, на что та жалуется, с удивлением услышал, что трудно сказать, толком Т. не разобрала. Пока я вникал в эти её слова, ситуация прояснилась. Соседка глухонемая. И упорно отказывается вызывать «скорую». Я, конечно, сразу отказался: нельзя же поставить диагноз, не имея возможности подробно расспросить больную. Даже если будет рядом переводчик – тут, любой врач знает, каждая мелочь оказаться может существенной. Объяснил это Т., посоветовал вызвать всё-таки скоропомощную бригаду, предупредив, какая ждёт их пациентка. У них, надо полагать, как-то предусмотрены такие случаи, не одна же её соседка в городе глухонемая. Сами не разберутся – увезут в больницу. Но Т. не отставала, упрашивала, вплоть до того, что, если не послышалось мне, тихонько всхлипнула. Чем удивила меня ещё больше. Ну, если бы касалось это здоровья кого-нибудь из её родных, а то ведь соседка. И неужели Т., умная, современная женщина, не разумеет, в какое неловкое положение ставит меня? Зная к тому же, что я довольно давно уже не занимаюсь лечебной практикой и вообще другая у меня в последние годы была сфера деятельности. Чертыхаясь, всё же поехал я к ней, решив, что при малейшем сомнении рисковать не стану, сам оттуда позвоню в неотложку. И лишь там уже понял, отчего так печётся она о соседке. Ужасная, дьявольская история, и ведь никогда Т., которую знаю я много лет, не говорила об этом.

Если в двух словах. Т. с детства дружила с её сыном, первая любовь, но за неделю до свадьбы сбил его на дороге пьяный водитель. Единственный сын, и вообще никого из близких у неё не осталось. Мать чудом удалось спасти, когда хотела та лишить себя жизни. И вот уже четверть века Т. называет ей мамой, заботится как о маме, выучилась общаться с ней. Много раз, особенно когда та постарела и здоровье ухудшилось, просила её перебраться жить к себе, но она не соглашалась, не хотела покидать комнату, в которой жила когда-то с сыном. Делит одиночество своё с любимой собачкой. Не хочу и не стану вдаваться в подробности, скажу лишь, что заподозрил я у соседки острый аппендицит, вызванная «скорая» увезла её, диагноз подтвердился, операция прошла успешно. А рассказываю сейчас, потому что в связке с этой вспомнилась мне другая история, из далёкого моего детства. Когда увидел я соседку и её собачку, на миг почудилось мне, что вернулся вдруг в те давние годы. Сходство было настолько разительным, что просто оторопел. Поневоле начнёшь верить в самое невообразимое, думать, что всё в этой жизни не случайно, кем-то или чем-то предопределено…

Во Львов на улицу Гастелло переехал я в восьмилетнем возрасте. Познакомился с тамошней ребятнёй, с непростыми местными нравами и обычаями. И так же, как все они, боялся глухонемую дворничиху этой небольшой улочки. Боялись мы не столько каких-либо её агрессивных действий или тявканья собачонки, сколько её страшного, нечеловеческого какого-то мычания. Проказники мы были те ещё, а она негодовала, гонялась за нами, грозила метлой, когда мы мусорили, размалёвывали асфальт, били что-нибудь или ломали, лазали по кустикам и деревцам. Мы в долгу не оставались: отбежав на безопасное расстояние, передразнивали её, корчили рожи, плевались, а те, кто постарше и посмелей, могли и камешком в неё запустить. Война с переменным успехом ни на день не затихала. А когда сильно сдала она, постарела, от былого страха перед ней следа не осталось.

Издевались над ней по-всякому, словно мстили за прежние наши страхи. Однажды, например, облили её сзади водой, я гоготал, улюлюкал вместе со всеми. Доставалось и затравленной собачонке. Неразумная, непознаваемая, со взрослой не сравнимая детская жестокость. Теперь уже она с опаской выходила на улицу, собачка её тоже совсем одряхлела, лапы с трудом волочила.

Потом дворничиха умерла. Хоронили её соседи, больше некому было. Мы, любопытные, трепеща от страха и прячась друг за друга, пришли поглядеть. Мне даже удалось на секунду заглянуть в комнату, где лежала она в гробу на двух табуретках. Поразился, в какой маленькой, убогой каморке она жила, и что все стены в ней увешаны чьими-то портретами. Чуть позже узнал я подробности её жизни, маме рассказала женщина, знавшая глухонемую с детства. Звали дворничиху Вандой, и глухонемой она раньше не была. А была не только красавицей, но и дочерью одного из богатейших львовских шляхтичей, которому, кстати сказать, принадлежали все дома на этой улице. Влюбилась она в какого-то безродного студента, отец, прознав об этом, рассвирепел, велел, чтобы тот даже близко к ней не подходил, иначе добром для них это не кончится. Едва ли не банальная, несчётно описанная история, но нисколько оттого не менее трагичная. И решили они бежать, и бежали, и настигли их, студент отбивался, и в драке его на её глазах забили до смерти. Ванду долго не могли привести в сознание, рассудок её помутился, долго лечилась в психиатрической лечебнице, а привезённая домой, заперлась она в своей комнате, годами не выходила оттуда и ни звука не произносила.

Раз в день навестить её дозволялось только безутешной матери, и то не всегда. Почти ничего, кроме хлеба и воды не ела. Шло время, Львов стал советским, мать её умерла, отца арестовали и навсегда куда-то увезли, началось поголовное выселение поляков из города. Измождённую, глухонемую Ванду не тронули, всего лишь переселили в тёмную комнатёнку под лестницей. Всё дальнейшее вообразить не сложно. Меня, когда уже повзрослел и в медицинском учился, заинтересовало, почему она оглохла. Что речи после тяжелейшего стресса лишилась, понять ещё можно, случаи такие известны, но как могла она слух утратить? Спросил об этом профессора, когда проходили мы цикл психиатрии, но внятного ответа не получил. Может быть, подумалось мне тогда, и не совсем оглохла она, сейчас уже не узнать…

Потому и оторопел я, увидев соседку Т. Поразительное сходство. Такие же первоснежной белизны волосы, такое же узкое, с высокими скулами светлоглазое лицо, и тоже глухонемая, ещё и собачонка… Было в этом что-то запредельное, мистическое. Всплыла в памяти и та дворничиха Ванда, и как изощрённо издевались мы над ней, мальчишки и девчонки, а я не отставал от них, тоже дразнился, кривлялся, пакостил, мерзости всякие выкрикивал… И не такие ведь грехи, увы, до конца дней моих носить мне в себе. Да и не столь уж будто бы велик был тот мой грех, детская дурость, так нет же, себя разве обманешь? И надо ж было Т. позвонить мне, позвать к соседке. Столько лет не вспоминал и никогда, наверное, не вспомнил бы…

Голландец

Как и у всякого в немолодом уже возрасте, немало накопилось у меня сожалений о несделанном, несостоявшемся, безвозвратно упущенном, навсегда утраченном, да мало ли. Далеко не на последнем месте здесь, что не довелось мне попутешествовать, побывать в разных городах, странах, о чём с детства мечталось. Сначала, до перестройки, об этом и речи быть не могло, потом… Потом, как говорится, и рада бы душа в рай, но… И, соответственно, ни одного иностранного языка толком не знаю, как, впрочем, и подавляющее большинство моих ровесников— смысла, интереса учить не было. Но раньше, в школе, очень неплохо знал я немецкий, повезло с замечательной учительницей. Вплоть до того, что мог, со словарём, конечно, читать немецкие газеты и книги. Затем и охота, и надобность как-то отпали, но мнилось почему-то мне, что, ежели вдруг случай такой выпадет, худо-бедно управлюсь. А он выпал. Внучка моего друга вышла замуж за голландца. Была у них случайная встреча в чешском кафе, имевшая продолжение. В доскайповскую ещё (для неё) эру. Что ни день звонит он ей. И вот приезжает в Ростов знакомиться с её роднёй, просить её руки.

Здесь отвлекусь немного, потому что не менее это любопытно и опять же имеет отношение к языку. Английский внучка знала на уровне рядовой выпускницы рядовой нашей школы, то бишь хиловато. Я ещё, помнится, удивлялся, как умудрились они поконтачить в том чешском кафе, – он, естественно, ни одного русского слова не знал. И того больше – как сумела она, вернувшись, так скоро и бойко залопотать по-английски, чтобы подолгу общаться с ним по телефону. Невольно приходит на память героиня Александры Захаровой из «Формулы любви». Тоже ведь изумления достойная непостижимость таящихся в нас возможностей.

Приезжает, значит, этот голландец, меня, как друга семьи, приглашают на встречу с ним. Простоватый с виду парень, образования должного, не скрывал он, не получил, но на трёх европейских языках свободно, однако же, изъясняется. Беседуем мы, внучка старается, переводит с английского. Любопытно мне стало поговорить с ним по-немецки. Тема нашлась подходящая, не требующая особого знания языков, к тому же «международная» – о спорте, футболе. И с грустью удостоверился я в очевидной своей языковой несостоятельности. Пожалел я себя, прекратил эти мучения, снова внучка взялась помогать. Затем сказала она, что жалуется он на боли в боку, попросила меня посмотреть его.

А пишу я всё это вот для чего. Внучка мне потом рассказала. Когда я ушёл, спросил он, действительно ли я врач, никак не мог в это поверить. В голове у него не укладывалось, чтобы врач не знал ни одного, кроме своего, языка. Не то чтобы очень я из-за этого расстроился, по большому счёту будто бы до фонаря было, что думает обо мне этот голландский недоросль, так нет же, кольнуло довольно чувствительно, долго ещё потом свербило где-то глубоко внутри. Почему, спросите, недоросль? А это такая у меня защитная реакция, маленькая запоздавшая месть ему. Мы же, пока он не уехал, не раз ещё с ним общались. И он, оказалось, не знал порой самых очевидных для нашего воззрения вещей, и чтением, похоже, не утруждал себя. Так, например, – зашёл у нас как-то разговор о ревности, – даже не ведомо ему было имя шекспировской Дездемоны. И это вообще-то не только подковырка – это констатация непреложного факта, что учили нас прежде (говорю на всякий случай в прошедшем времени) несравнимо с теми же голландцами, и книжки мы, им не в пример, читали.

При всём при том. Так-то оно так, но почти двадцать лет уже прошло, а ведь всё помнится мне та встреча с ним, из памяти не выветривается. Неспроста же…

Голливуд

Пообщался я со своим приятелем В., давно перебравшимся в Штаты. Вспомнил он вдруг эту забавную историю. Она в самом деле была забавной, хотя поначалу вовсе такой не казалась. Не поверите – о том, как хотели в Голливуде делать фильм по моему сценарию. Что, даже на скверный анекдот не тянет? Однако же. Было это больше двадцати лет тому назад, вышла моя книжка «Наваждение». В ней— рассказ «Самолёт». Книжку эту я, как водится, дарил родичам и друзьям. Выслал и ему в Америку. Он дал её почитать какому-то знакомому, тот ещё кому-то. В два часа ночи у меня зазвонил телефон. Аркадий, так он представился, сразу, без обиняков, приступил к делу. Слушал я его, силился опознать, кто меня так идиотски разыгрывает. Сказал Аркадий, что прочитал этот рассказ, показал его знакомому режиссёру, тот решил, что неплохой может получиться фильм. Глянулся ему не только уникальный сюжет, но и, что существенно было, дешевизна съёмки: почти всё действие происходит в одном самолёте. Спрашивал Аркадий, согласен ли я содействовать. Я вдруг поверил, что всё это не розыгрыш и не снится мне, включился в процесс. Через два дня Аркадий снова позвонил, уже в три часа ночи, наверняка не учитывал нашу разницу во времени. Спросил, не возражаю ли я, чтобы для писания сценария был у меня соавтор. Я не возражал. Через те же два дня опять позвонил, спросил, не смог бы я прилететь к ним, пояснив, что все расходы меня не коснутся. Я смог бы. Пообещал он вскоре связаться со мной. Надо ли говорить, что звонил я В., удостоверился, что всё это не бездарная чья-то шутка— Аркадий узнавал у него номер моего телефона. О своих впечатлениях умолчу, не менее значимой была реакция жены на столь фантастический поворот в нашей жизни. Начала она с того, чтобы я даже не заикнулся никому об этом Аркадии. Не только потому, что до конца всё-таки не верилось. Опасалась она, что, если не сбудется, не избежать мне тогда неминуемых смешков и подзуживаний. Ещё и сглазить боялась. А уж сколько и как судачили мы с ней, какие обсуждали варианты, какие строили планы— словами не передать, да и не стану я делать это. Два назначенных Аркадием дня ждали мы, что называется, затаив дыхание, ночи не спали. Через два дня он не позвонил. И через три. И через пять. И вообще больше не позвонил. Звонил я приятелю В. Тот ничем не смог мне помочь.