Мимоходом

Ботиночки

Рассказала эту историю женщина, работавшая когда-то воспитательницей в детском саду. Будто бы после этой истории уволили и даже, после заявления родителей, чуть ли не судить хотели её сотрудницу. Говорю «будто бы», потому что больно уж она смахивает на анекдот. Хотя, вполне могла и быть, мало ли случается в жизни нашей такого, чего, по присловью, нарочно не придумаешь.

Дело было зимой, выводилась малышня на прогулку. Проблема немалая, всех надо сначала одеть, обуть, причём очень быстро: ребятишек около полутора десятков, пока с последним управишься, первый в тёплой одёжке своей запарится. А тут ещё выпало так, что напарница её заболела, нянечка вообще на работу не вышла, ей одной за всё отдуваться. Немолодая уже, грузная женщина, гипертоничка. Торопилась, мокрая вся, одышка. И на ту беду мальчик, один из последних, едва до сердечного приступа её не довёл. Стала надевать на него ботиночки, а те до того тесными оказались, с большущим трудом удалось напялить. Когда, пыхтя, разогнулась, он ей говорит: «Это не мои ботиночки». Беззвучно выразившись, стащила она эти ботиночки, взялась надевать другие. Мороки оказалось не меньше, возилась уже, стоя на коленях, поясница разламывалась. Он ей потом говорит: «Вы не на те ножки надели ботиночки, перепутали». Проклиная всё на свете, поменяла она ботиночки местами. И не меньше подивилась, каких трудов снова ей стоило натянуть на мальчика его ботиночки, извелась вся. Решила сказать маме, когда та будет его забирать, что если завтра приведёт сына в этих тесных ему ботиночках, откажется его принимать, пусть жалуется куда хочет. Наконец все эти мучения остались позади, отдышалась она, пот со лба вытерла, спросила: «А где твои варежки?» «Я их засунул в ботиночки», – отвечает тот…

Ну, чтобы всех дальнейших событий не касаться, скажу только, что не сдержалась она, шлёпнула его пару раз. Почти символично, вообще-то, просто душу отвела, но достаточно, чтобы он потом разревелся и нажаловался маме. Нехорошо, конечно, бить ребёнка, тем более воспитательнице, это вам каждый скажет, ещё и в праведном гневе добавит, что гнать таких надо поганой метлой, вообще к детям близко не подпускать. Так с нею и поступили, и запись соответствующую в трудовой книжке сделали. Хорошо ещё, повторюсь, что не засудили, а ведь варианты эти были, и серьёзные: там и родители непростые оказались, и садик ведомственный был, не приведи Господь…

Если это действительно анекдот, то анекдот не самый весёлый. Не всем же анекдотам быть весёлыми.

Боярышник

Есть такая не самая удачная, однако же смешная шутка, что у женщины ума, как у курицы, а у умных женщин – как у двух куриц. Иногда, подтрунивая над женой, показываю ей один палец, когда сказала она что-либо сомнительное, и два – за очень понравившееся. Утро, мы с ней в аптеке, там небольшая очередь. Впереди нас немолодой мужчина, одного взгляда на которого хватает, чтобы не засомневаться, что забулдыга он и не отошёл ещё после обильных вчерашних возлияний. Говорит он аптекарше, чтобы дала ему флакон боярышника. Она, судя по тому, что обращается к нему на «ты», знакома с ним. Досадливо вздыхает, бурчит, что вообще загубит он себя, похмеляясь этой дешёвкой, губительной для него. Тот хмуро советует ей мужика своего поучить. Помедлив немного, машет она рукой, отходит к шкафу с лекарствами, он самодовольно хекает.

– Дёшево и сердито в одном флаконе, – тихонько шепчет мне жена.

Я показываю ей два пальца. Стоящая за мной пожилая женщина, заметив этот жест, наверняка решила, что два моих раздвинутых пальца, указательный и средний, – популярный символ виктории. По-своему истолковала его, насмешливо сказала мне:

– Ну, и какую же победу вы сейчас одержали? Чем тешитесь? Все вы, мужики, одним миром мазаны.

– Миром лучше, чем войной, – усмехнулся я.

– Не война это! – повернулся к нам мужчина, – СВО это, понимать надо! – Снова хекнул, сунул в карман купленный флакон и, непримиримо дёрнув плечами, зашагал к выходу.

Не уразумел я, намеренно не договорил он что-то или сказал, что хотел, но в любом случае было всё это забавно.

Буккроссинг

Нередко по утрам, выходя из дома, вижу я оставленные у подъезда книги. Хороших авторов и в очень хорошем состоянии. Иногда по одной, иногда сразу несколько. То ли кто-то по неведомой причине освобождается от них и не может себе позволить выбросить их в мусорный бак, то ли затеял свой индивидуальный буккроссинг. Замечательная, кстати сказать, инициатива, вскоре преданная забвению в нашей самой читающей в мире стране. Книги эти обычно лежат здесь долго, чаще не один день, не знаю, куда потом деваются. А живу я в центре города в большом доме с четырьмя подъездами, людей и машин возле них всегда с избытком. Вчера утром, например, лежала новёхонькая «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна» Марка Твена. Вечером обнаружил её нетронутой на том же месте. Есть она у меня, но не смог оставить её здесь ещё и на ночь, взял. Любимая книжка моего детства, когда о том, чтобы купить её и сделать своей, лишь мечталось…

Бьют

Мальчишка лет пяти-шести задержался, присел погладить сидевшую возле крыльца кошку. Мама, дёрнув за воротник, подняла его, шлёпнула по затылку:

– Сколько раз тебе говорить, чтобы не трогал руками всех этих блохастых?

Более всего поразило меня, что стукнула его как-то беззлобно, обыденно, будто никак сейчас без этого не обойтись было. Однако же, судя по тому, как съехала у того на нос шапка, вовсе не символично, для острастки – чувствительно. И не менее удивительно, что и сын, по лицу видать, воспринял это как нечто обыденное, привычное, даже не взглянув на неё обиженно, молча. Поправил шапку, заговорщицки помахал на прощанье кошке ладошкой, только и всего. Почему-то перекликнулось это у меня с недавней встречей со старым приятелем…

Показал он мне кем-то переданную ему записку от дочери. На обрывке тетрадочного листка. Неровные, прыгающие буквы, наверняка спешила, боялась, что попадётся. «Папа, он бьёт меня, вышли денег»…

Сколько в жизни своей прочитал я романов, повестей да рассказов, сколько сам накропал, но эти шесть торопливо написанных слов не сравнить было ни с чем. До того вдруг потрясли меня, что не удержался, носом зашмыгал. Потому что знал я дочь его и маленькой девочкой, и невестой уже. Беленькая, нежная, смешливая, с прекрасными светлыми глазами. И голос у неё был удивительный. Верней сказать, не голос даже, а голосочек, оставшийся с годами прежним – детским, тоненьким. Потом она с юным мужем, новоиспечённым лейтенантом, уехала, далеко.

В шести всего словах – вся пропащая жизнь девичья, женская, человеческая. Нехорошая жизнь, стыдная, подлая. Вся боль этой жизни, вся тоска…

И о другом теперь. Если о другом. Когда-то детсадовская воспитательница моего младшего сына Любовь Георгиевна, очаровательная девушка, умница, повезло с ней и детям, и родителям, осторожно, наедине и при удобном случае, выясняла у своих пятилетних подопечных, бьют ли их дома. В группе было двадцать семь ребятишек. Лишь двое сказали, что их ни разу даже не шлёпнули. Сейчас все они давно уже взрослые люди, женатые и замужние, кое-кто наверняка не однажды…

В библиотеке

Я теперь редко выхожу из дома, разве что в магазин поблизости. Недавно в нём поздоровался со мной парень. И радостно так заулыбался он, словно старого доброго знакомого встретил. Даже почтил меня тем, что руку к сердцу приложил. Память на лица у меня слабовата, но его, пусть и не сразу, умудрился я всё-таки вспомнить. Хоть и видел лишь однажды, год, наверное, тому назад и всего три секунды. Приметный очень: нос набок свёрнут и зубы впереди стальные, теперь не часто увидишь. Когда-то неслабо, видать, ему досталось. Здоровенный такой детина, килограммов на сто потянет. Дело было в кинозале нашей публички, уж не знаю, каким ветром его в библиотеку занесло. Проводилось там одно интересное мне мероприятие, опоздал я, все места в партере оказались заняты, прошёл я в левое подъёмное крыло, уселся позади всех, один в ряду. Вскоре появился он, пристроился за мной. Обоняние у меня лучше зрительной памяти, тут же уловил я исходивший от него стойкий алкогольный запах. Ещё и премерзкий, пил какую-то дрянь. Минут через пять вытащил он телефон, взялся разговаривать, матерился причём едва ли не за каждым словом. Я повернулся, попросил его угомониться. Услышал в ответ всего три слова. Первое – «не», третье – «дядя», второе не скажу. Я перевёл дыхание, тоже достал телефон и, прикрыв его ладонью, негромко, но так, чтобы услышал он, сказал:

– Петренко? Это я. Я сейчас в библиотеке, в зале, где кино крутят. Подошли мне парочку ребят покрепче, надо тут одного хмыря просветить.

Он замолчал, засопел, потом встал, скорей побежал, чем пошёл, вниз по лестнице. И вот встретился мне в магазине. Ему-то, похоже, на память грех жаловаться.

Об одном лишь подосадовал я: что поздно опознал его, тоже автоматически с ним поздоровался, к тому же, кажется, ответно изобразил улыбку. Чем наверняка озадачил его.

В доме главный

Поздоровалась со мной молодая женщина с коляской, улыбнулась. Сказала скорей утвердительно, чем вопросительно:

– Вы меня не помните? Вы к нам в лицей приходили. Давно уже, сейчас я скажу… – Беззвучно пошевелила губами. – Тринадцать лет назад, я в шестом классе училась. Мы ещё тогда спорили, кто в доме главный. – Засмеялась.

И я вспомнил. Не только потому, что очень уж та тема необычной была, тем более в общении с шестиклашками. Девочка она была приметная: рыжая, с россыпью светлых веснушек на лице, что, к слову сказать, и тогда, и нынче вовсе не портило её милое лицо. И тем запомнилась, что языкатая была, непоседливая, она-то и затеяла тот сомнительный диспут. Зашёл у нас разговор о домашних животных: кого из них лучше держать, кого хуже, какие радости, какие проблемы. Мнения были разные ещё и потому, что одни жили в частных домах с дворами, другие— в городских квартирах. Сходились на том, что всё-таки многое зависит от родителей: кто-то любит животных, кто-то не жалует. Больше того, кому-то при всём желании нельзя заполучить кошку или собаку, потому что родители запрещают. Или, тоже проблема немалая, кто-то из родителей не против, кто-то не хочет, тут уж всё зависит от того, чей авторитет в семье выше, чьё слово весомей. Кто, одним словом, главный в доме. Иногда до того доходило, что из-за этого, например, котёнка настоящая война велась. Диспут наш, в большинстве своём этой неугомонной рыжей девчонке благодаря, разгорался нехилый, завелась ребятня, разоткровенничалась, о своих случаях заговорили. Чему, понятно, радовался я: не часто удавалось так разохотить их на читательских встречах, не превращать в «мероприятие». К тому же по-писательски любопытно было их послушать, дорогого стоило. Эта, в веснушках, спросила, есть ли у меня какой-нибудь питомец. Ответил, что есть кот Лёша, рассказал о нём. И что жена моя, предвосхитил возможный очередной вопрос, тоже очень любит животных, так что в нашей семье такие диспуты не возникают. И рыжая вдруг ошарашивает меня:

– А кто у вас в доме главный: вы или жена?

Ничего себе вопросик в компании этих малолеток. Успеваю заметить округлившиеся глаза учительницы, её тихое, адресованное рыжей егозе шипение. Нисколько— во всяком случае мнилось мне так— замешательства своего не выказав, ответил, глядя в её хитрющие синие глаза:

– Странный, однако, вопрос для мужчины. – После небольшой, «интригующей» паузы добавил – Если, конечно, он в самом деле мужчина, а не только именуется так. Жена, мама, конечно же, в доме главная. Она, как кариатида, всю тяжесть семейной жизни на руках, на плечах своих держит. Женой, матерью быть— это ведь огромная, трудная работа, не столько даже работа, сколько искусство.

Ещё немного поговорил я с ними о непростом семейном бытии, слушали внимательно, каждое слово ловя, особенно, похоже, сразила их таинственная кариатида…

– Ну, почему же, – сказал я бывшей рыжей девчонке-озорнице. – Прекрасно помню. И тебя, и тот наш разговор. А кстати, вот ты, замужняя уже, сама мама, что теперь ответила бы, окажись тогда на моём месте?

Лицо её сразу как-то потускнело, улыбка поугасла:

– Не знаю даже… Я ведь тоже хотела… Верней, не то чтобы хотела… В общем, сейчас уже одна я, незамужняя. Верней, вдвоём, вот с ней, – кивнула на девочку в коляске. Вдруг заторопилась: – Ой, что же это я, мне бежать надо, опаздываю…

Я смотрел ей вслед, расстраивался…

В девятом круге

В магазинной очереди одна женщина возмущённо рассказывала другой о какой-то подруге, предавшей её. После того, причём, когда она столько этой подруге сделала добра. Сказала, что гореть той в девятом адовом круге, дряни неблагодарной. Следовало отдать ей должное, не всякий знает, что Данте поместил в девятый, последний круг ада за самые, по его суждению, страшные земные прегрешения – измену, предательство. А ещё – злом ответивших на содеянное добро. В одном лишь заблуждалась:

не гореть там грешникам, а замерзать в лютом ледяном озере. И этот их разговор заставил меня вспомнить историю, случившуюся со мной много лет назад в Красноярске. Вспомнить не вдруг, не впервые. Впервые вспомнилась мне она не так уж давно, раньше просто в голову не приходило. Это лишь множит мой грех, делает ещё тягостней, как бы ни пытался я оправдаться. История в самом деле почти нереальная, сказочная, поверить в какую вряд ли возможно. Пресловутое «не может быть, потому что не может быть никогда». Когда началась война, мама со мной, новорождённым, и братом эвакуировалась в Красноярск, к отцовой сестре. Больше трёх недель добирались мы туда из Киева с пересадками, в грязных, забитых людьми вокзалах и поездах, что, конечно же, не могло не сказаться на моём здоровье. Об остальном знаю я с маминых слов.

Заболел я, как теперь уже разумею, тяжелым видом аллергического экссудативного диатеза, мама называла его золотухой. Моя облысевшая голова, рассказывала она, сплошь покрылась гнойной коркой, я начал терять зрение. Врач, к которому понесла меня мама, откровенно сказал ей, что вряд ли что-то сможет меня спасти, если в ближайшее же время не смогу я получать хотя бы три ложки рыбьего жира в день. С тем же успехом мог он посоветовать маме три раза в день кормить меня паюсной икрой. В пропащем холодном Красноярске, где даже продуктовые карточки не всегда спасали от голода. Мама вышла со мной из поликлиники, бессильно опустилась на скамейку, заплакала. Проходивший мимо молодой, в неведомой маме чёрной форменной одежде мужчина остановился, спросил, почему она плачет. Мама, сама не зная зачем, поделилась с ним своей бедой. Помолчав немного, он спросил, как её фамилия, где живет, эвакуированная ли, откуда. Вечером того же дня в их дверь кто-то постучал, сестра пошла открывать. Вернулась растерянная, с двухлитровым бидончиком, принес его какой-то незнакомый ей мужчина в чёрной форме. В баллончике был рыбий жир. По тем временам – целое состояние. Мама выбежала из дома, заметалась, но парня того разыскать не удалось. Кто он был, почему так поступил, неизвестно. Помнилось ей только, что были у него усы, скорей всего армянин или грузин, потому что говорил с заметным акцентом.

Так выпало, что, закончив во Львове институт, снова оказался я в Красноярске. Проработал там несколько лет хирургом. И ни разу, ни разу не пришло мне в голову, что был вариант, если бы очень я постарался, разыскать человека, которому обязан я жизнью. Много ли в те военные годы было в далёком Красноярске парней восточной внешности в чёрного цвета форме? Железнодорожник? Автотранспортные войска? Да, шансов было маловато, пусть один на сто, но ведь были же. Начать с военкоматов, где в архивах должны храниться документы тех лет. Больше того, можно было разыскать кого-нибудь, работавшего там в военные годы. Спаситель мой, тоже не исключено, мог ещё жить, и, впрочем, не такой уж и старый. Он, возможно, нуждался, немощен был и беден, я бы мог помочь ему, вообще быть рядом с ним, в горе и в радости. Почему не сделал этого?

Подумал я впервые об этом, когда сам был далеко не молод, а его наверняка давно не стало. И чем старше становлюсь, тем чаще вспоминаю. Вот и тогда, в магазине, пробудилась, поползла моя память. По какому, знать бы, кругу? В прямом и переносном смысле слова…

В украине

Оговорился, сказал своей львовской знакомой «НА Украине», а не «В Украине», поправила она меня. Даже, как показалось мне, с некоторой обидой. Ловлю себя на том, что, дабы соответствовать, делаю всё-таки некоторое усилие, произнося это респектабельное В вместо привычного НА. А чему, собственно, поймал себя на мысли, соответствовать? Хорошо ещё, что не требуется называть украинскую столицу Кыив. А Львов— Львив. Ведь почему она Украина? Потому что слово «Украина», никому там не в обиду будь сказано и если не заблуждаюсь я, возникло от русского «окраина», потому и НА, не В. Как корабль назвали, так он и поплыл. Если даже и не так назвали, та же одна Америка чего стОит. И разве обязательно нам, следуя этому принципу, называть теперь, опять же к примеру, заливом Хадсона Гудзонов залив, Чайной Китай, Дойчлянд Германию? Или, ближе, Молдавию Молдовой, Белоруссию Беларусью? Не говоря уже о каком-нибудь новоявленном Алматы или непроизносимом Кыргызстане. Даже «по мелочам» – о непривычных нашему уху ВАшингтону, ФлОриде или РейкьявИку. И волнует ли россиян, что где-то называют Россию Раша? В конце концов, не обижаемся ведь мы на украинцев, пишущих почему-то Россия с одним С. Надо ли «выбирать выражения», говоря «приехал я на Украину» или «побывал в Белоруссии»? Какие и для кого проблемы? Вспоминается одна пожилая литературная дама, поборница чистоты русского языка, возмущавшаяся, что нарушают каноны, неправильно, к примеру, говоря «мушкетЁр», а не, как надо бы, «мушкетЕр», заявлявшая, что до конца дней своих будет с этим бороться. Спросившему, как же это она будет, ответила, что всегда произносить будет «мушкетЕр». Ну и на здоровье ей, кому это во вред? Поговорил я об этом с той львовской знакомой, она хмыкнула:

– А тебе приятно, когда твоё нескладное имя коверкают?

– Что ты Божий дар с яичницей путаешь? – поморщился я. – О том разве речь? И почему это оно у меня нескладное? Если кому-то трудно его выговорить, то это его, не мои проблемы.

– Так вот же, – усмехнулась она. – А ты говоришь, не об этом речь.

Кажется, удалось мне достойно возразить ей, все доводы её опровергнуть, и о рыбе поведал ей, и яичнице, даже сверчков со шестками зачем-то сюда приплёл. Вскоре совсем о другом заговорили мы, однако же смутила она меня не хило, пусть и при мнении своём всё же остался. Ещё интересно мне, сколько недоброжелателей появится у меня после публикации этого текста.

Вениамин

Позвонили недавно, назвали меня Винамином. Дело привычное. Вениамином нарекли меня в честь умершего дедушки. Насколько это проблематично, понял я лишь повзрослев. Когда, например, во студенчестве, подрабатывал летом в пионерском лагере. Бедные мои пионеры, в большинстве своём из прикарпатских селений. Выговорить это имя не всем удавалось даже к концу смены. Того хуже потом, когда начал я работать в небольшой сибирской больнице. Бедные мои запинавшиеся больные. Кстати сказать, безоблачной жизни не было и у моих сыновей, Вениаминовичей. И продолжение следовало на протяжении всей моей жизни с бо́льшими или меньшими казусами и нелепостями. Взять хотя бы такой случай. В 2008 году с книжкой своей «Перестройка» стал я лауреатом международной детской литературной премии «Заветная мечта», едва ли не самой тогда престижной. Проводился конкурс под эгидой одноимённого благотворительного фонда компаний МИАН и обставлен был по высшему разряду. Билеты на самолёт, финалистов поселили в дорогой итальянской гостинице, затейливый шведский стол, экскурсии по заповедной Москве, телевидение, глава жюри Григорий Остер, оглашение результатов конкурса в актовом зале Третьяковской галереи, два зачем-то, камерный и симфонический, оркестра, изысканный фуршет, гости по пригласительным билетам. Даже ушлые москвичи, не нам, провинциалам, чета, от всего этого балдели. К тому же и денежные премии победителям были нехилые. Жаль, через год конкурс этот не возобновился, и по сей день. Насколько мне известно, не выразили желания спонсировать эти компании. А одной из ведущих программы награждения победителей была Татьяна Веденеева, огорошившая меня. Сказала перед тем, что не уверена, сумеет ли она правильно произнести моё имя, обязательно, почудилось ей, буквы перепутает. Чем весьма смутила меня, вот уж никак не ожидал, что для диктора центрального телевидения может это стать затруднением. Возникли у меня, правда, кое-какие подозрения, но не более того. На вопрос мой, как же тогда быть, ответила, что выход, кажется, есть, нужно только моё согласие. Тут мне стало ещё интересней, очень захотелось узнать, какие могли быть варианты. Она же, оказалось, хотела огласить меня Венедиктом Кисилевским. Ну, не обижайтесь, – одаряла меня чарующей улыбкой, – велика ли беда. Тем более что почти никому здесь имя моё неизвестно, подумают, в конце концов, что просто оговорилась она, но в дипломе, тут уж могу я не тревожиться, значится моё настоящее имя. А имени Венедикт нет оснований стыдиться, быть тёзкой Венички Ерофеева не зазорно. И применила запрещённый приём, со словами «я вас прошу» погладила меня по руке. Вряд ли, думаю, сыскался бы в стране представитель мужского пола, воспротивившийся ей в эти секунды. Я не исключение. Но, так уж вышло, счёт я сравнял. Когда она, всё-таки правильно меня назвав, вручала мне на сцене диплом и сувенир, я, сказав в микрофон несколько полагавшихся дежурных фраз, вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, благодарственно чмокнул её в щёчку. Зато так громко, как мне, никому не аплодировали. К слову сказать, с этим сувениром, более двух килограммов весом, изображающим раскрывшую крылья бабочку, у которой вместо тельца – стилизованная перьевая ручка, не пускали меня в самолёт, хотели провести экспертизу – из какого камня сделан тяжёлый бабочкин постамент, из какого металла её жёлтые крылья. Я, видно, не внушал им доверия. Но это уже совсем другая история.

И вот ещё: много поздней вдруг узнал я, что отчество Веденеевой – Вениаминовна…

Вера

Сказал он:

– Да нет его никакого, ни с большой буквы, ни с маленькой!

Он заводился, и я не стал продлевать этот случайно возникший разговор. Хотя бы потому, что давно зарёкся касаться некоторых одиозных тем. Когда всё равно никому ничего не докажешь, только больше себе недругов наживёшь. Опыта такого у меня с избытком. Особенно в последние немирные годы. Но он уже не умолкал, диалог наш превратился в монолог. Видно было, как достала его эта жуткая история. Забыли, что ли, доказывал он мне, как живьём сгорали детишки в приюте для увечных детей? От рождения несчастные уродцы, лишённые разума или безнадёжно физически обездоленные, отвергнутые матерями, всем миром. Чем провинились они перед тем, без веления которого будто бы ни один волос не упадёт с головы человеческой? Мало он их наказал, обрекая на неизбывные муки с первого до последнего вздоха, чтобы затем ещё спалить живьём? А почти такие же немыслимые истории, когда один за одним горели дома престарелых? Где многие тоже навсегда прикованы были к постели, без возможности спастись от пожиравшего их огня. Это как? Это по-божески? Человеку воздаётся по силам его, по делам его? Чем они, дети прежде всего, так не угодили, как должны были согрешить?..

Я промолчал. Вообще-то, мысли эти не однажды посещали и меня. И меня ли одного. Ну, допустим, мог бы я попытаться как-то объяснить ему праведность помысла Божьего, непостижимого для нас, простых смертных. Что-то обосновать, что-то прояснить. Нанизывать одно слово на другое, десятки слов, тысячи, миллионы. Вне зависимости от того, в моих ли это убеждениях, принципах. Жизнь-то позади долгая, ещё и выпало мне в руководстве побывать, с волками пожить, чего только ни доводилось балаболить, за что ратовать. Опять же мне ли одному, увы или не увы. Полагаю себя агностиком. Мог бы несведущему объяснить, что это за вера такая, пусть и, признаться, сам ведь среди этих пресловутых трёх сосен который год блуждаю…

Верный признак

Встречался я, давненько уже, с первокурсниками педагогического института. Верней, с первокурсницами: из двадцати, примерно, лишь три парня. Это был тот нечастый случай, когда шёл я с охотой, не как на какую-нибудь протокольную встречу с именуемыми читателями. Кто-то из них прочитал мою повесть «Жена», рассказал, наверное, что-то о ней, пригласили они меня обсудить. Совсем другой ведь интерес. Поговорили мы о любви, ревности, проблемах и тайнах семейной жизни, взаимоотношениях супругов— о чём, собственно, и написана была эта моя повесть. Ещё и о роли случая при выборе спутника жизни, что прощается, что не прощается. Причём ни одна из них, что существенно, не была замужем. Самая бойкая девочка спросила, есть ли какой-нибудь достоверный признак, чтобы убедиться в правильности выбора – и вскоре после свадьбы, и не вскоре. По статистике, сказала, едва ли не треть браков распадаются даже в течение одного года, а уж потом и вообще половина. Мне любопытно было послушать их, им, хочу надеяться, меня— в первом браке (спросили, сейчас для этой темы было важно) состоящего и отца взрослых уже детей. Наговорили много, хоть и очевидно было, что бесспорных признаков таких в принципе быть не может…