Мимоходом

А сегодня ночью, проснувшись, вспомнил я вдруг о той нашей встрече. И осенило меня, что существует всё-таки этот признак. Если не за сто процентов, то за пятьдесят могу поручиться. Делюсь. Если ночью рядом лежащий человек храпит, ну, скажем щадяще, всхрапывает, и это не раздражает тебя, относишься к этому иронично, больше того, покоит тебя, как вольно, беспечно он (она) дышит, – значит, твой это, родной, верно выбранный когда-то человек. Или почти такой, что порой тоже дорогого стоит.

Версия

Церковь в Ростове граничит с центральным городским рынком. Каждый час доносятся оттуда звуки колокольного звона. Записанного, вообще-то, но вряд ли это принципиально. Впереди меня в очереди за овощами стоит женщина с мальчиком лет примерно десяти. Спрашивает он у мамы, зачем всё время звонят. Отвечает она: чтобы люди не забывали Бога, ещё и о начале в храме богослужения. Мальчик интересуется, почему же тогда говорят, будто никакого Бога нет, и вовсе не он человека сделал, а получился тот от обезьяны. Мама объясняет, что есть люди верующие и неверующие, одни так считают, другие не так. А ты сама, значит, не веришь, если в церковь не ходишь, – заключает сын. Мама говорит, что можно верить, даже не посещая обязательно церковь. Это, конечно, неправильно, однако же по разным причинам так многие поступают. Всё это очень сложно, вот немного подрастёт он, лучше поймёт. Вслед за тем спрашивает он, от кого тогда по её мнению произошёл человек. Мама, не сразу, отвечает, что твёрдо ни в одном, ни в другом не уверена, но больше склоняется к мысли, что всё-таки от Бога. Это очень трудный вопрос, много лет люди спорят о том, договориться не могут. Ничего не трудный, – пожимает он плечами, – я бы сразу договорился. Усмехается мама, как бы это у него получилось, и сын выдаёт:

– Ну, Бог же мог сначала сделать обезьяну, а потом из неё постепенно человек получился. Тогда и спорить не о чем, все правы.

Я поразился. Никогда о такой забавной версии не слышал, более того, зародилась вдруг безумная мысль, что никому никогда прежде, кроме этого пацанчика, столь парадоксальная мысль не приходила в голову. Даже всего лишь как повод для дискуссии, да просто покуражиться. Очень вдруг мне интересно стало. Если кто-нибудь когда-нибудь слышал или читал подобное, откликнитесь, пожалуйста.

Вечная жизнь

Сначала он стеснялся меня, ладошка его, когда знакомился я с ним, была влажной и подрагивала. Бабушка, давняя моя приятельница, заранее предупредила его, что придёт к ним доктор, написавший книжку о приключениях ёжика Тошки, которую читала ему перед сном. Он лишь недавно выкарабкался из долгой и тяжёлой болезни, слаб ещё был и капризен. Семилетний, он, как почти все часто хворавшие дети, не по годам взрослел, замкнутый был, малообщительный. От бабушки ни на шаг, тайком поглядывал на меня с настороженным любопытством, словно ожидая чего-нибудь необычного, непривычного. Но вскоре, за столом уже, когда чаёвничали мы, подхихикивал над побасенками, которые рассказывал я, чтобы позабавить его, расположить к себе. И когда бабушка попросила внука раздеться, чтобы мог я посмотреть и послушать его, уговаривать мальчика не пришлось. Подоспело время ложиться ему спать, и он, к бабушкиной радости, не стал, как обычно, артачиться, зашептал ей что-то на ухо. Сказал ей, оказалось, чтобы попросила она меня немного посидеть с ним, хочет он со мной поговорить. Я, конечно же, согласился, сказал даже, что сам об этом подумывал, потому что очень мне с ним интересно. Остались мы с ним в детской вдвоём, побеседовали. Уверен я был, что поговорим мы о моём ёжике Тошке, что там с ним да как, буду ли писать о нём дальше— обычное и привычное дело, когда встречаешься в библиотеке с ребятишками. Но речь у нас зашла вовсе о другом, чего я никак не ожидал. Почему, например, одни люди болеют, а другие нет, есть ли болезни, которые нельзя вылечить и от чего это зависит. И сколько вообще сможет прожить человек, правда ли, слышал он, что чуть ли не двести лет, просто по разным причинам никому это пока не удалось. Ещё он спросил, возможно ли, если медицина всё-всё будет уметь, чтобы человек жил как захочет долго, менять себе станет больные или старые органы на новые. Я сразу предпочёл нужный, приемлемый сейчас тон: повёл себя с ним как со взрослым, равным собеседником, внимательно выслушивал его, не посмеивался. Хоть и подивился необычности его интересов. Сошлись на том, что человеку, вообще-то, нужно бы жить столько, чтобы мог нормально думать, чем-то заниматься и, главное, никому не быть в тягость, как, например, помнит он, его дедушка, который два года ничего не соображал и не вставал с постели. Вот уж никогда не поверил бы, что стану говорить так и об этом с семилетним мальчиком. Чтобы как-то понизить градус нашего общения, рассказал ему притчу о древнем китайском учёном, сумевшем изобрести эликсир жизни. Тот, кто выпьет его, становился бессмертным. Но при одном условии: что не вспомнит в это время о вертлявой макаке с голой красной попкой. Не один уже век с той поры прошёл, но никому ещё это не удалось. Он сначала озадаченно поморгал, но быстро догадался, в чём тут подвох, заулыбался и сказал:

– А вот я бы не вспомнил. Я ж не знаю, какая она, эта макака, и почему у неё попка красная. Я и в зоопарке ни разу ведь не был. Я бы тогда, значит, мог стать бессмертным?

– Ну, – пожал я плечами, – макака тут не обязательно, ты ж понимаешь, могла быть и не макака, что-нибудь другое. Вот ты, к примеру, какое условие не сумел бы выполнить?

– Я? – призадумался. И снова улыбнулся. – Если бы предупредил он меня, чтобы я, когда это пил, обязательно о чём-то не вспомнил, тогда, наверное, о торте. Знаете, большом таком шоколадном торте, а на нём всякие красивые узоры, розочки из этого… как его… из крема… Я в магазине видел…

– О торте? – поразился я, старый недоумок, у которого тут же врачебный диплом отобрать следовало бы. – Почему о торте?

– Ну, не знаю, – смутился он, – вдруг подумалось так. У меня же сахара в крови много, нельзя мне…

Выручила меня бабушка, заглянула к нам…

Вина

Услышал, как один мужчина сказал другому: «Ну разве можно за одну ошибку, к тому же случайную, не преднамеренную, казнить себя всю жизнь?». Всплыла вдруг в памяти эта история полувековой давности. Потому, скорей всего, что недавно вспоминали мы с давним приятелем о студенческих наших годах. В Карпатах, в трёх часах езды от Львова, есть прелестный гуцульский городок Яремче. Славен он был как знатный горнолыжный курорт. Говорю «был», оттого что не знаю я, что и как там сейчас, ни разу с тех пор в Яремче не бывал и ничего о нём не слышал. Когда-то был он эдакой зимней студенческой Меккой, неким воздаянием за все тяготы и лишения зимней сессии. Надо сказать, что поклонники горнолыжного спорта были там в явном меньшинстве. Да и добрую половину меньшинства составляли вовсе не ярые лыжные приверженцы. Места там (были?) редкостно живописные, не наглядеться, но главное – возможность потусоваться, повстречаться, поплясать, покуролесить. Средоточием этого раздолья служило некое подобие ресторана с просторной террасой и такими же, нарочито грубовато сработанными из брёвен, столами и стульями. Ну и, конечно же, фирменный завлекательный здешний антураж: рушники, вышиванки, резьба, чеканка. Местного разлива хорошее вино, немудрёная, но добротная еда, всё в сравнении со львовскими ценами куда дешевле, лафа, одним словом. Бытовавшие там нравы нынешним молодым показались бы, наверное, «школярскими», тогда же, казалось нам, отвязывались мы лихо. Ведали всем этим два брата, дети хозяина. Тоже, естественно, в колоритном гуцульском облачении, ловкие, умелые, проворные. Одному на вид лет двадцать пять, другому – двадцать. Я, впервые увидев, залюбовался ими. Таких красивых, неординарных парней встретишь нечасто. Оливково-смуглые, с роскошными чёрными, до плеч, гривами, светлыми улыбками и, с этого начинать бы следовало, дивными, в мохнатых ресницах, агатовыми глазами. Да ещё в такой экзотической, с затейливой вышивкой одёжке. Очень друг на друга похожи, но старший был высокий, стройный, младший же – горбун, макушкой старшему до подбородка не достававший. Вскоре заметил я, что верховодил там, однако, младший. Причём делал он это совсем как-то негоже: откровенно помыкал старшим, покрикивал на него, мог и обозвать. Складывалось даже впечатление, будто творит он это едва ли не демонстративно. Более всего удивляло, что старший, сильный, рослый парень, на которого заглядывались все девчонки, безропотно сносил эти нападки и насмешки. Я приехал в Яремче впервые, спутник мой наведывался туда часто, он-то и просветил меня. Старший, подростком ещё, играя однажды с маленьким братом, бегал, посадив его на плечи, уронил, треснул у того позвоночник…

Прошло с того дня шестнадцать лет. Уж не знаю, всю ли жизнь казнил он себя за это…

Вовка

Вовка мне нравится. Он, к сожалению, зримо отстаёт от своих ровесников— часто и подолгу болел, сказывается. Ему одиннадцать, но развитие и мышление у него разве что первоклашке впору. Однако же, вопреки всему, мальчик он заводной, весёлый, радуется, конечно, уже тому, что сейчас дома он, не в больнице, волен в своих желаниях и поступках. Очень хороши у него глаза, всегда распахнутые, чуть удивлённые, словно в ожидании чего-то неожиданного, необычного. И я, общаясь с ним, стараюсь заговорить о чём-либо неординарном, нетривиальном, чтобы ещё ярче засветились они любопытством, изумлением. Он, похоже, чувствует, что как-то отличается от других ребят: неохотно принимают они его в свои игры, порой не уразуметь ему, о чём они говорят, над чем смеются. И как счастлив бывает, когда ему что-то удаётся, хвалят его. Знаю это всё от его мамы, вижусь я с ним от случая к случаю. Вот сегодня, например. Стоял он перед деревом, смотрел, раскрыв рот, на сидевшую на ветке птицу. Я, приблизившись, и сам подивился. Довольно крупная, почти с голубя величиной, необычно пёстро окрашенная, не припомню, чтобы раньше видел здесь такую. Почему-то решил, что это сойка.

– Смотрите, какая тут птица сидит! – восхитился Вовка.

– Она тут не сидит, – возразил я.

– Нет, сидит! – удивился он, указывая пальцем. – Неужели не видите?

– Вижу, но она тут не сидит, – совсем обескуражил его.

– А что же она тут делает? – Глаза— два круглых бирюзовых озерца.

– Ты разве не видишь? – И после интригующей паузы – Она тут стоит. На своих лапках. Ты ведь на ногах стоишь, а не сидишь.

Его молчание длилось много дольше, потом залился он ликующим смехом:

– Тогда я тоже не стою! Я кручусь! Знаете, почему?

– Ума не приложу, – пожал плечами.

– Эх, вы! – торжествовал Вовка. – А ещё доктор! Потому что земля крутится, значит, и я вместе с ней кручусь!

– Ну, ты дал! – всплеснул я руками. – Мне б такое и в голову не пришло. Какая ж ты, Вовка, умница!

– Ура! – закричал он. – А мне пришло в голову! Побегу маме расскажу!

И умчался от меня, подпрыгивая на каждом шагу.

И я, глядя ему вслед, порадовался вряд ли меньше.

Волшебник

Выйдя из магазина, увидел я девятилетнего соседа, поджидал он здесь маму. Смешной пацанёнок, мы с ним дружки, а разыгрывать его – одно удовольствие. Пообщались мы немного, коснулись по ходу одной любопытной темы.

Он:

– И что, если очень захотеть, то всё можно получить?

Я:

– Обязательно.

– А если я захочу стать волшебником?

– И волшебником тоже.

– А вы такого не хотели?

– Хотел, и уже стал.

– Да ну, скажете тоже. А что вы волшебного умеете?

– Много чего. Могу, например, менять направление ветра. И время тоже.

– А как вы это делаете?

– Ну вот, например, выхожу я на улицу, а ветер дует мне в лицо. Иду в обратную сторону, он опять в лицо мне дует, и так всегда, куда бы я ни шёл.

– А время как?

– Время тоже от меня зависит. Если я опаздываю, оно летит очень быстро. А если вышел с запасом или жду кого-нибудь, еле тянется.

Он долго молчит, глаза его туманятся, видно, как упорно пытается осмыслить сказанное мной. Наконец он собирается с мыслями:

– Так какая же вам польза от этого? Зачем такое хотеть?

Я – глубокомысленно:

– Потому что без этого никогда настоящим волшебником не станешь.

Выходит из магазина мама, уводит его. Он всё время оглядывается на меня, даже сбивается с шага. Я жалею уже, что морочил ему голову. Маловат он ещё для таких побасенок. Решаю при первом уже удобном случае сказать, что просто пошутил, позабавить его хотел. Он ещё раз оглянулся, хитро вдруг улыбнулся, показал мне большой палец и подмигнул. Молодчина он, порадовался я, понял всё как надо. Неведомо никому, как сложится в дальнейшем его жизнь. Но что с чувством юмора проблем у него нет, можно не сомневаться. А это дорогого стоит и не каждому дано. И не однажды выручит. Впрочем, тут же подумалось, сможет иногда и неслабо навредить ему, у нас за этим дело не станет, примеров тому не счесть, по собственному опыту знаю. Размышляя над этим, шёл я в другую сторону. Ветер дул мне в лицо.

Воробей

Этот небольшой магазин хозтоваров давно, как и другие, нынче ему подобные, был закрыт. Времена, увы, такие настали, выжить не многим удаётся. Я, мимо проходя, механически отмечал это по закрывавшей вход металлической шторе. Вчера, бросив случайный взгляд на витринное стекло, увидел я сидевшего за ним воробья. Сомневаться не приходилось: он по какой-либо причине залетел внутрь, а хозяин, уходя, закрывая магазин, не заметил его. Судьба воробья была предрешена. В обозримое время никто сюда не вернётся, нечем ему тут поживиться, погибнет от голода и жажды. Я ближе подошёл к стеклу, поглядел. Он оттуда поглядел на меня. «Не повезло тебе, дружочек», – вздохнул я. А он, доселе безучастный, поникший, вдруг зашевелился, вытянул шейку. Даже, почудилось мне, появился в крошечных его глазах проблеск какой-то надежды. Я поспешил уйти, чтобы не добавлять ему понапрасну мучений. Понимал, что при всём желании выручить его не в моих это силах. Теоретически можно было бы, конечно, попытаться разыскать адрес, телефон хозяина магазина, попросить его приехать, вызволить несчастную птицу. Но если бы даже удалось мне это, разве что один шанс из миллиона был, что согласится тот на столь феерическое деяние. Господи, мало ли в жизни моей, врачебной прежде всего, было разочарований и бед, мало ли нагляделся я на горести, страдания людские, в сравнении с которыми судьба этого никчемного воробышка вообще ничто. Да, очень жаль его, существо живое, но почему так ощутимо тронула меня эта воробьиная трагедия, почему не однажды потом вспоминалась? И ещё, что совсем уж необъяснимо, – какая-то другая история, к этой будто бы прямого отношения не имевшая, но всё-таки как-то с нею связанная, время от времени мелькала в памяти, но не давалась, терялась сразу же. И наконец-то вспомнилась. Булгаковская Маргарита на балу у Воланда. Фрида, которой каждую ночь подкладывали платок, которым задушила она родившегося младенца. Перехватила она сочувственный взгляд королевы бала. И потом, когда Воланд на прощанье сказал Маргарите, что исполнит одно, всего одно её любое желание, попросила она князя тьмы избавить Фриду от этой кары. И объяснила ему, удивлённому, что иначе поступить не может. Потому что подала она Фриде надежду, та поверила ей…

Ничего себе ассоциация, да? А ведь подпортила мне настроение, царапнула что-то там глубоко внутри. Да, пусть всего один шанс из миллиона, но ведь был же. Этого мне только не хватало…

Воробьи

В высоких зарослях неподалёку от нашего дома зимует большая колония воробьёв. Навскидку их не меньше двух, а то и трёх десятков. Время для них сейчас нелёгкое, каждое утро мы их подкармливаем заранее припасённым пшеном. Воробьи не голуби: недоверчивы, осторожны, не спустятся вниз, пока я широко, чтобы не толкались они, разбросав кормёжку, не отойду. Выждав недолго, спустится на землю сначала один, то ли самый смелый, то ли штатный разведчик, поклюёт, затем шумно слетаются к нему остальные. Тоже по своим каким-то соображениям делятся они на небольшие группки, держатся кучно. Наблюдать за ними всегда интересно. Но всего интересней другое, ради чего, собственно, я сейчас пишу это. И повторяется это всякий раз, без исключений. Минуты не пройдёт— и все они вдруг, в долю секунды, срываются и упархивают обратно, затихают. Через минуту-другую возвращаются, продолжают трапезу. Через тот же промежуток времени всё повторяется: дружно срываются, прячутся в кустах— вновь возвращаются. И случалось это не единожды, постоянно. Несомненно, кто-то из них, скорей всего, вожачок, подаёт сигнал. Но не звуковой, какой-то другой, мы с женой, замерев, прислушивались. Не уставая поражаться, как они, довольно далеко теперь друг от друга находясь, мгновенно реагируют, взлетают все сразу, хоть бы один когда-нибудь чуть задержался, увлечённый едой, или вообще остался. Что происходит? Ведь неспроста же это. Кроме нас, недвижимо стоящих на безопасном от них расстоянии, никого вокруг не бывает. Да и давно должны бы они привыкнуть к нам, единственным, наверное, здесь кормильцам, не бояться. А если всё-таки боятся— почему сразу же потом возвращаются? Больше того, они ведь, можно не сомневаться, очень голодны, видно же, с какой жадностью набрасываются на эти лакомые зёрнышки. Кто не знает, что инстинкт еды у любой живности— самый сильный, превосходит даже инстинкт размножения. В борьбе за еду братья наши меньшие не пощадят никого и пожертвуют чем угодно, иначе не выжить. Так же инстинктивно и по опыту зная, что в любой момент может эта еда исчезнуть, сделаться недостижимой, тем более в суровое, голодное зимнее время. Почему эти воробьи, самые, должно быть, генетически приспособленные, пронырливые птицы из тех, что остаются тут зимовать-бедовать, ведущие каждодневную борьбу за выживание, вдруг ведут себя так необъяснимо, противоестественно? Почему, ради чего жертвуют, пусть и на время, едой, источником существования? Кто-то ведь знает об этом, не мы одни тому свидетели, есть же какое-то объяснение.

Воровство

На бортике лестницы, ведущей в подвал нашего дома, не один уже год стоят разномастные посудинки, в которые кладут корм для кошек. Кроме неизменной Лены, выделенной для этого неведомой мне благотворительной организацией, вносят иногда свою лепту в сие богоугодное дело и кое-кто из жильцов. «Дармовой» Ленин корм, судя по внешнему виду и тому, как откровенно предпочитают ему кошки любой другой, не очень им нравится, но, как говорится, не до жиру. Так же давно включились в этот процесс и мы с женой. Выходя из дома, отсыпаем немного из коробки «вискаса» в пакетик и, если видим, что кормушки пустуют, а то и просто побаловать животинок едой повкусней хотим, делимся с ними. Кошки тут не случайные, всех мы знаем по именам, они узнают нас. Меняются, конечно, одни вдруг куда-то пропадают, появляются откуда-то другие. Выходим мы не каждое утро, но в последнее время стали замечать, что стоят все кормушки пустыми. Идеально, причём, чистыми, раньше ведь нередко на донышках что-нибудь да оставалось. Полагали мы, что у Лены, всегда такой обязательной, какие-то, наверное, возникли проблемы то ли с кормом, то ли ещё с чем.

Вчера я, привычно сунув такой пакетик в карман, увидел, проходя мимо, что снова пустуют кормушки. На моё «кис-кис» отозвалась лишь одна беленькая Лиза, старожил нашего двора. Спустился я на несколько ступенек вниз, взялся вытряхивать содержимое своего пакетика, Лиза нетерпеливо тыкалась носом в мою руку.

– Что вы тут делаете?! – услышал я возмущённый крик.

Оглянулся – увидел быстро, почти бегом, приближавшуюся ко мне явно чем-то разгневанную немолодую женщину. И, громко, без передышки повторяя это своё «что вы тут делаете?», остановилась возле меня, запыхавшаяся, раскрасневшаяся. Не трудно было понять, чем она так раздражена. Некоторые жильцы активно против того, что привечают возле дома кошек, разносящих «всякую заразу».

– Что вы здесь делаете? – в очередной раз вопрошала она.

– Разве не видите? – тоже не очень ласково ответил я. – Трамвай жду. – И, перехватив её негодующий взгляд, лишь вздохнул: – Кошку я кормлю, что вам не так?

Она присмотрелась, близоруко поморгала— и затем, совсем другим уже голосом, сказала:

– Извините, я думала, вы корм воруете.

Смею надеяться, что трудно чем-либо изумить меня, но так ошарашен не был уже давно. Выпучился на неё:

– Я? Краду у кошек корм? Вы соображаете, что говорите?

И тут выяснилось, что и она в здравом уме, и я ещё не рехнулся. Оказалось, что с некоторых пор повадился кто-то воровать корм из наших посудин. Выследить его никак не удаётся. Углядев издалека меня, копошившегося тут, заподозрила она, что моя это была работа.

– Но зачем же кому-то… – начал я— и вдруг дошло до меня.

– А вот затем, – вздохнула теперь и она. – Кто-то, видать, своих кошек прокормить не может. На чужое зарится…

Она ушла, а я ещё долго находился под впечатлением этой совсем не смешной истории. И не раз потом мысленно возвращался к ней. Такого ещё не было. Как же должен оскудеть человек, чтобы рискуя быть пойманным, брать грех на душу, обворовывать бездомных кошек. Увы, привыкаем мы, что снова начали люди рыться в уличных мусорниках, о чём одно время подзабыли уже.

Что снова доведены они до такой крайности, и едва ли не больше, чем в те злополучные годы. Но чтобы красть у кошек корм…

Допускаю, это всего лишь случайный эпизод, нельзя обобщать, но почему-то никогда прежде не виделось мне, что дела в стране настолько нехороши. Что беда просто…

Ворона

Не однажды доводилось мне слышать и читать, какие вороны умные, сообразительные птицы. Сегодня получил возможность удостовериться в этом. Сегодня в Ростове впервые за эту зиму выпал настоящий, благодатный снег. Не хилая сыпь, пару раз трусившая раньше с неба и тут же таявшая, а щедро, надёжно объявший город сплошной белый покров, хранимый пусть и небольшой, но всё же минусовой температурой. Снег мягкий, пушистый, на радость большим, утеху маленьким. И, конечно же, на беду всей хвостатой и пернатой братии, лишившейся возможности хоть чем-нибудь поживиться. Кстати сказать, мне всегда не понять было, как и чем вообще они зимой выживают – всё в обильном снегу, без какого-либо просвета, без надежды. Птицы – прежде всего. Утром выходя, мы, как обычно, запаслись кормом для кошек и воробьёв. С кошками проще – всего лишь сначала вытряхнуть снег из плошек. Посложней с этой колонией воробьёв, обитавшей в заснеженных теперь зарослях. Придётся сначала разгрести, потоптать «кормовой» участок между кустами: мелкие зёрнышки пшена, брошенные в глубокий снег, немалой будут для них проблемой. Надо сказать, что с недавних пор объявились тут у воробьёв конкуренты— парочка проведавших о халяве голубей, ещё и ворона. Впрочем, симбиоз этот обходился без эксцессов, потому, может, что воробьёв было много, впечатляло. Ну, что городские голуби и воробьи мирно уживаются, – все знают. Случаются иногда мелкие инциденты, но не принципиально. С воронами— всё серьёзней, особенно в плохую, голодную пору года. Эта же ворона агрессии не выказывала, даже деликатничала: не гоняла никого, держалась чуть поодаль. Воробьиный синклит узнавал уже меня: когда я приближался, оживлённей они чирикали и предусмотрительно спускались пониже. Поразила меня ворона, сидевшая на ближнем дереве. Углядев меня, она, помедлив немного, слетела на «кормовую» площадку, несколько раз двинула крылом, вороша снег, – и вернулась на дерево, снова уставилась на меня… Неужели давала мне уразуметь, что снег здесь надо прежде разгрести, чтобы нормально можно было клевать? Даже учитывая пресловутую воронью смекалку, казалось это невероятным. Что-то тут, наверное, было другое, всё как-то совпало, навоображал я себе? Однако же верилось почему-то, что всё-таки сработала воронья соображалка. Очень хотелось в это верить.

Враги

Забавный разговор с соседкой, остановившей меня возле дома. Ругает местные власти за безобразные дороги. Гололёд, скользко, она упала, ушибла бок.

– Который год уже так! – негодует она. – Прямо враги какие-то!

– Да уж, таких врагов врагам не пожелаешь, – поддакиваю я.

– Каких врагов? – спрашивает после недолгого молчания.

– Каких не пожелаешь, – отвечаю.

– Кому не пожелаешь? – совсем уже, вижу, теряет нить рассуждений.

– Вашим врагам.

– Моим?

– Ну, да, чьим же ещё?

– Кто, я не пожелаю?

– Вы, конечно.

– Чего я не пожелаю?

– Таких врагов.

Лицо моё совершенно серьёзно, однако же засомневалась она.

– Вы шутите?

– О чём?

– Ну, что врагов мне желаете.

– Я желаю вам врагов? – изумляюсь я.

– Ну, не мне, так этим… – ищет подходящее слово.

– Вашим врагам, – помогаю я.