Мимоходом

Все его попытки разыскать этого Аркадия ни к чему и ни к кому не привели. И та дареная книжка моя с неожиданно символичным названием «Наваждение», способная послужить проводником, тоже пропала, не удалось выяснить, где оборвался её маршрут.

Долго ещё не мог я избавиться от мыслей об этой фата-моргане, затем всё потихоньку туманилось, блекло, а со временем вообще почти забылось, лишь изредка вспоминалось по поводу и без повода. Вот и сейчас, после разговора с американским приятелем…

Горе

Эту девушку впереди меня я заметил, ещё когда разделяли нас десятка два-три шагов. Скорей, даже, судя по фигурке, девочку, подростка. Было в ней что-то необычное, привлекшее внимание. Лица её, стоявшей ко мне спиной, не видел, но как-то странно моталась её голова, содрогались плечи. Приблизившись и услышав сдавленные, всхлипывающие звуки, понял я, что она плачет. Да так горько, безутешно – наверняка случилось что-то совсем уж нехорошее. Подошёл, увидел её зарёванное лицо, руку с зажатым в кулаке телефоном, спросил:

– Почему ты плачешь?

Она глянула на меня несчастными глазами, показала мне телефон, прошептала:

– Вот… Сейчас мне… Бабушка…

– Что – бабушка? – осторожно спросил.

– Бабушка… У меня бабушка умерла…

Стоял я перед ней, не знал, как повести себя, чем утешить. Помедлив, сказал:

– И куда ты сейчас?

– Никуда, – снова разрыдалась, отвернулась.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Не ответила, лишь досадливо дёрнула плечом.

Зачем-то постоял я рядом ещё немного, пошёл дальше. Горе-то какое… Бабушка умерла…

Грамотность

Пообщался с достаточно известным писателем, речь зашла о грамотности. Мне доводилось читать его творения в рукописи, до правки издательского корректора. Удручало обилие в них орфографических ошибок. Не какой-нибудь, чуть ли не обыденной ставшей, путаницы с «тся» и «ться» или «не» с «ни» – самых порой нелепейших. Закрадывалась даже безумная мысль, что едва ли не нарочитых. Тем более странно, что прозаик он весьма одарённый и образование у него высшее. Впрочем, беда эта повсеместная. Пришлось мне одно время быть членом экспертной комиссии облздрава, разбираться в конфликтных лечебных ситуациях. Нередко, читая истории болезни, поражался обилию в них ошибок, и дело тут вовсе не в пресловутой неразборчивости врачебного почерка. О высшем образовании упомянул я потому, что бывшему абитуриенту надо ж было написать сочинение, и хорошо написать, иначе студентом не стать. Если даже списывали они, всё равно не убереглись бы – неизбежных огрехов не избежать, а проверить потом не сумели бы. Не говоря уж о том, что это теперь многие из них ничего не читают или читают совсем мало и беспорядочно. А в былые годы книжками они вряд ли пренебрегали, потому что в большинстве тех же, например, студенческих компаний проигрышно выглядели бы. И хватало, казалось бы, одной нормальной зрительной памяти, чтобы надолго остаться в ладу с грамотой, однако же. Должен сразу оговориться: всё это о старшем и среднем поколении, о нынешних молодых представление имею приблизительное. Разве что по какой-либо причине надо было мне читать их литературные опусы. Читались они иногда как переводные подстрочники. Вернусь, однако, к тому разговору. В минуту слабости или, скорей, тормоза у меня не сработали, посетовал я ему, что невнимателен он, правописанию должного внимания не уделяет. Обиняками говорил, коллега всё-таки. В ответ неожиданно услышал, что да, не уделяет и не будет уделять, потому что всё это не более чем условности и вообще архаизм. И совершенно правы те – а среди них ведь и особи маститые, с именами, – кто полагает, что пришла пора покончить с этой школярской обязаловкой, дать возможность людям писать и высказываться, как им удобно, это веяние времени, сопротивляться прогрессу бессмысленно. И вообще давно изжили себя все эти совковые заморочки. Не стал я с ним дискутировать, смысла не было. Я не поклонник советской власти и меньше всего хотел бы возврата к тем удушливым, кликушеским временам. Но хаять всё то хорошее, разумное, что было в ту называемую совковой бытность, попросту глупо.

А уж касаемо требований к чистоте, безупречности языка, выверенности каждого книжного слова (речь, конечно же, лишь о правописании) – тем более. И вот ещё что. Мало уже кто знает и помнит сейчас об одном из первых декретов большевиков— об орфографии. Сочли, значит, нужным. А кое-какие публикации, о которых он говорил, я читал. И действительно авторами были зачастую особи маститые, с именами…

Графоман

О графомании и графоманах столько уже написано и сказано, что привносить в эту антологию какие-либо свои мнения и соображения по меньшей мере непродуктивно. Скажу лишь, исходя из собственного опыта общения с ними, а он у меня достаточный, что разделить их условно можно на две категории. Тех, кто способен более или менее критично относиться к этому своему увлечению, – и не сомневающихся в своём литературном даровании. Один из этих вторых позвонил мне, попросил совета. Он готовит к изданию, благо есть у него такая возможность, книгу, возникли у него затруднения с её названием. Справедливо полагал он, что от этого немало зависит её привлекательность для потенциального читателя. Есть у него три варианта, какой из них, на мой взгляд, предпочтительней. Обращался ко мне потому, что с текстом я был знаком, читал его рукопись. «Знаком» – тут самое уместное слово. Заведовал я когда-то в писательском союзе отделом прозы, по службе вынужден был, и прочитав несколько бездарных первых страниц, полистав середину и заглянув в окончание, удостоверился я, что этого вполне достаточно, чтобы судить о её состоятельности. Выслушал я эти варианты, все вычурные, претенциозные, сказал ему, что поступает он недальновидно. И пояснил: перспективней ограничиться всего одним словом. Когда, что не исключено, станет он популярным, известным писателем, название это можно будет загадывать, например, в кроссворде, чего невозможно достичь в ином случае.

– Вот так даже? – задумчиво произнёс он, – как-то я об этом не подумал…

Грехи и заповеди

Недавно случайно встретил я молодого священника, с которым познакомился несколько лет назад в маленьком городке Ростовской области. К сожалению, не было у меня сейчас возможности подойти к нему, поздороваться, обстоятельства не позволяли. Да и не уверен, что было бы это уместно. Пообщались мы с ним тогда недолго, около получаса всего, но не однажды вспоминал я о той нашей беседе, чаще всего по ассоциации с каким-нибудь касательным событием. Должен сказать, что ни до того, ни после, так уж выпало, не довелось мне побывать один на один, пообщаться с каким-либо священнослужителем. И ещё признаться, что неожиданно для меня (увы или не увы, но тем не менее) оказался он вполне светским, добротно начитанным, остроумным, замечательным собеседником. А жил собеседник мой более чем скромно, приход его был беден, паства скудновата, нужда во всём, епархия наша вниманием своим не баловала. Я ему, кажется, тоже глянулся, было нам с ним интересно. Записал он мой номер телефона, пообещал, когда будет в Ростове и предоставится такая возможность, позвонить, но не случилось такого. По какой-то неведомой мне причине. И почему-то много мы с ним тогда говорили о библейских заповедях и грехах наших. Потому, может, что перед тем встречался я с местными ребятишками, обсуждали мы мою книжку «Котята», речь зашла об отношении к животным, справедливости и несправедливости, а он сидел в зале, слушал.

Вернувшись домой, погрузился я в Википедию, настрой был. Оказалось, что в католичестве семь главных библейских грехов, именуемых смертными, в большинстве своём соответствуют принятым в православной аскетике восьми главным греховным страстям. Не менее любопытно, что у католиков есть один грех, который не упоминается в православии. И грех этот— зависть. Все прочие— лишь вариации. Для сравнения там и здесь: гордыня – гордость, скупость – сребролюбие, гнев – тоже гнев, похоть – блуд, обжорство – чревоугодие, лень (уныние) – печаль. И надо же – эта почему-то отвергнутая православием зависть. А далее – десять заповедей, согласно Пятикнижию, скрижали завета, данные Моисею на горе Синай. Но всего одна из них, седьмая, «не прелюбодействуй», упоминается в смертных грехах и у католиков, и у православных (похоть – блуд). Девять остальных: о единобожии, не сотвори себе кумира, не произноси имя Господа напрасно, помни день субботний, почитай отца и мать твоих, не убивай, не укради, не свидетельствуй ложно и не желай дома ближнего, жены его, ни раба, ни рабыни, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего— всем более или менее хорошо известны. Но, опять же увы, мало кем соблюдаются, исключая истинно верующих, коих, снова увы, удручающе мало в неисчислимой армии вдруг, с понедельника, ставших верующими, прежде всего недавними, да и нынешними, горластыми коммунистами, с властных верхов начиная, метко названных кем-то подсвечниками. Только не надо ополчаться на меня, убеждать в обратном, я не с луны свалился, среди людей живу, видеть и слышать ещё в состоянии. Иначе жизнь бы все они вели другую, не позорились. Какие уж тут десять (я намеренно их перечислил, назвал) заповедей, да им лишь одной, той самой седьмой, не прелюбодействуй, с избытком хватило бы, а уж остальных…

Теперь о том, чего это я, сущий профан, википедийных вершков нахватавшийся, взялся вдруг судить о делах и знаниях, лишь тенью своей меня коснувшихся. А потому, что вскоре после знакомства с тем священником была у меня встреча со студентами одного из университетских факультетов. И, скорей всего, под впечатлением той беседы с ним завёл я со студентами речь о вере и неверии— не только в религии, вообще по жизни (началось-то с диспутов литературных, потом как-то на эти рельсы съехали). Заговорили мы о тех библейских грехах и десяти заповедях. Завелись они. Дальше – больше: попросил я студентов (человек тридцать их было) запастись листком бумаги, записать под мою диктовку все эти грехи и заповеди. А потом зачеркнуть один тот грех и одну ту заповедь, которые бы они, будь на то их воля, убрали бы. Разумеется, по желанию и без каких-либо подписей и приписок, но только честно, не прикалываясь и не ёрничая, иначе лучше вообще не надо. Потом свернуть и отдать мне. Я же обещал, что никто и никогда это не прочитает. Пусть просто сделают они мне такой подарок. И стал я обладателем девятнадцати откровений, предпочтений. Слово своё я, само собой, сдержал, а результаты заполучил любопытнейшие, зачастую совершенно негаданные. Не думаю, что существенную роль тут сыграло, что из разных мы поколений…

Увидел я недавно того священника, вспомнил нашу с ним беседу, вспомнил о той встрече со студентами, нашёл эти листочки, перечитал, рассказал вот…

Группа крови

Случайно узнал, что В., бывший сосед, много лет назад уехавший из нашего дома, сейчас в больнице. Инфаркт у него, третий уже, прогноз, врач сказал, неблагоприятный. Мы с ним никогда близко не знались, здоровались при встрече, не более того, лишь иногда несколькими словами обменивались. Вообще не вспомнил бы о нём, не расскажи мне об этом тоже бывшая соседка, поддерживавшая с ним знакомство. От неё же узнал я, что навещает она В., потому что никого у него нет, некому позаботиться о нём. Я прикинул, что сейчас ему около шестидесяти, помнил я и жену его, и дочь, куда подевались? Спросил об этом, узнал, что давно развелись они, жена с дочерью перебрались в другую страну, он больше не женился. Я удивился, припомнил, что вроде бы хорошая, дружная была у них семья, по всему чувствовалось. Словоохотливая соседка поведала мне, что не просто хорошая, и Наташа, жена его, чудесная женщина, они и поныне вместе жили бы, не будь В. таким ревнивым. Всё чудилось ему чёрт те что, хотя жена ни малейшего повода не доверять ей не давала ему. Более того, заведомо шага лишнего не делала, зная о его меры не знавшей подозрительности. Уличить её в неверности не удавалось ему, так вбил он вдруг себе в голову, что дочь не его. «Ну, маньяк он, самый настоящий, – вздыхала соседка, – Люська-то копия его, слепым надо быть, чтобы не видеть это. Придрался к Наташе, что кровь у Люськи какая-то не такая, дёргал её этим, ну и додёргался, у той нервы и терпение тоже не железными были, всему предел есть»…

Расставшись с ней, удручился я. Отчётливо вспомнился тот разговор с ним. Встретив меня как-то возле дома, спросил он, может ли быть, чтобы, например, у мужа и жены была первая группа крови, а у ребёнка оказалась четвёртая. А я ответил ему, что исключено. Неужели это я, пусть и невольно, послужил всему виной? Ведь мог же я спросить, почему заинтересовало его это – он, похоже, неспроста поджидал меня здесь, сразу тогда подумал я об этом. И не отделаться одним категорическим словом «исключено». К тому же, мне ли не знать, сколько ошибок бывает при определении и групповой, и резусной принадлежности крови, у некоторых это вообще достоверно выявить невозможно. В конце концов, не в лесу живём, не проблема нынче установить отцовство. Уж он-то наверняка не мог не знать об этом, умный современный мужик, на какой-то, помнится, кафедре в институте работал. А его Наташа? Или принципиально не хотела, посчитала оскорбительным, ниже своего достоинства? А я, коль на то пошло, давно уже к тому привык, что люди – родичи, знакомые, соседи, да мало ли, обращаются ко мне по всяким медицины касаемым поводам. Как и к любому другому врачу, такая уж профессия. Жалуются, советуются, просто интересуются, если у любого такого разговора какое-то двойное дно подозревать, каждое слово своё на весах взвешивать… Уговаривал, убеждал себя, а всё равно от пакостного ощущения избавиться не получалось…

Гурии

В сквере немолодой уже мужчина, явно подшофе, но вида вполне пристойного, донимает вопросами смуглого парня в жёлтой жилетке, скорей всего, таджика, убирающего тут и присевшего отдохнуть на одну с ним скамейку. У парня по-восточному красивое, тонкой лепки породистое лицо, такие же руки, наверняка не от хорошей жизни бедует здесь. А ещё он, на это я тоже обратил внимание, хорошо, чисто говорит по-русски, что сейчас, увы, редкость после распада Союза. Чувствуется, что это назойливое общение не по душе ему, но не уходит, вежливо, терпеливо отвечает. Мне, случайно ставшему свидетелем начала их разговора, сделалось интересно, прислушался. Мужчина не мог постичь пертурбацию – так он изрёк – с непорочными гуриями, ублажающими попавших в рай правоверных. Это ж сколько, изумлялся он, для этого нужно девственниц? Каждая после первого же такого общения теряет уже невинность, и, значит, надобность в ней отпадает. К тому же, знает он, погибших во славу Аллаха привечают сразу аж семьдесят две таких гурии. Да каждый день, да за столько веков! На миллионы счёт идёт! Выход, полагает он, возможен лишь один: девственность после соития им каким-то образом возвращается, что в голове у него не укладывается. И как объясняется такая небывальщина в исламских писаниях? Не может ведь быть, чтобы никто никогда, как и он, не подивился такому. Он уже задавал этот вопрос нескольким мусульманам, никто ничего толком пояснить не мог – отмалчивались или такую околесицу несли, что уши у него вяли. Но чаще всего отделывались словами, что на всё, мол, воля Аллаха. Парень сказал, что правильно они ему отвечали, странно даже, что его удивляет это. Мужчина, похоже, обиделся: что же тут странного, уж не за дурака ли его тут принимают?

– Но вы, русские, тоже ведь, когда не можете или не хотите что-то объяснить, говорите, что на всё воля Божья, – пожал плечами парень. Извинился, сказал, что работать ему надо, и отошёл с метлой на плече.

– Будет тут каждый чурка учить меня, – буркнул мужчина вслед ему. – Понаехали сюда, нахлебники. – Пробубнил это, к счастью, себе под нос, парень не мог услышать.

А я, всем этим изрядно заинтригованный, вернувшись домой, включил ноутбук, палочку-выручалочку. Задумался, как сформулировать в поисковике нужный мне запрос. Ничего путного толком не мог сообразить, а потом вообще отказался от этой идеи, воспротивилось что-то во мне. Тот, наверное, случай, когда незнание лучше знания.

Гуси-лебеди

На скамейке бабушка читала внучке сказку «Гуси-лебеди». Проходил я мимо, глянул на эту книжку, растрогался. Когда-то точно такую же читал я своим сыновьям. Всего в одну эту маленькую сказку, однако едва ли не вдвое больше среднего книжного формата, с картинной обложкой, с добротными плотными листами, с замечательными цветными иллюстрациями. И книжке этой, сразу видать было, лет набежало много, ровесница, возможно, той моей – береглась она, значит, передавалась из поколения в поколение. Всплыл в памяти нехитрый сказочный сюжет, и подумалось вдруг, что прежде как-то не соотносил я его с извечными проблемами творчества. Отказывалась печка рассказать девочке, куда понесли братика гуси-лебеди, пока не съест она её ржаных пирожков. Так же поступила яблоня с лесными яблоками и молочная река с кисельными берегами. Понятна их обида: та пекла, та растила, та варила, но вряд ли кому-то оказалось это нужно, понапрасну силы и время они тратили, иначе зачем бы девочку отведать уговаривали. Ассоциации, однако же, напрашивались. И речь тут не только о написанном и не изданном, но и опубликованном уже, но не читанном, когда заинтересовались этим разве что несколько близких тебе людей. Без надобности всем твои пирожки, яблоки и кисели. Это не говоря уже о том, что книги в бумажном варианте вообще мало читают, прошли те времена. Кое-кто, есть такая версия, по разным причинам намеренно пишет «в стол», в читателях будто бы не нуждается. Но сильно подозреваю я, что лишь один, наверное, из десятка, а то и сотни этих литературных анахоретов не надеется втайне, что всё-таки кто-нибудь когда-нибудь по достоинству оценит их дарование…

Так сложилась моя жизнь, что довелось общаться со многими литераторами, разброс от безнадёжных графоманов до редкостно одарённых. И тут они, уж поверьте, все равны. Или почти все.

Данко

– Данко, вернись! – кричала женщина. – Вернись, я кому сказала!

Я оглянулся. Молодая женщина, пышноволосая, в яркой куртке и высоких сапогах, увещевала свою заигравшуюся собаку – маленькую, голенькую, лупоглазую…

Приятельница моя Е., заведовавшая читальным залом областной детской библиотеки, создала при ней маленький театральный кружок. И попросила меня написать для ребят пьесу. Хорошо бы, сказала она, что-нибудь такое героическое, мажорное. Я написал, принёс. Недели через две позвонил ей, поинтересовался, как идут репетиции, когда планирует она генеральную, на которой хотел бы я побывать. И сразу почувствовал, что разговор этот чем-то её смущает, мнётся она, явно что-то недоговаривает. Сомневаться не приходилось, творение моё не глянулось ей, и не решается она сказать мне об этом.

– Что-то с пьесой не так? – спросил.

– Понимаете, – снова как-то уклончиво заговорила она, – ну… там у вас Данко…

Слушал я её, загрустил. Оказалось, ребята не ведают кто такой Данко. Можно, конечно, рассказать им о нём, прочитать этот великий горьковский рассказ, но смысла не было: не для себя ведь они будут играть – для таких же зрителей. Не знала Е., как ей быть, сама не звонила, с грустью ждала моего звонка. Здесь необходимо сказать, что артистами её были в основном ученики шестых-седьмых классов…

Трепыхнулось желание подойти к той женщине, хотя бы из неистребимого любопытства узнать, кто и почему нарёк собачонку таким именем, но тут же отказался от этой идеи. Ну, подойду, узнаю, толку-то, что от этого изменится?..

Две цифры

Сидел я в парке на скамейке, человек, с которым я должен был здесь встретиться, запаздывал. Развлекал себя разглядыванием мимо проходящих. Любопытнейшее, кстати говоря, занятие. Отчего-то привлёк внимание приближавшийся мужчина лет сорока с нетвёрдой походкой и блуждающим взглядом. Судя по неряшливой щетине на лице и неприглядной одёжке, в жизни он не преуспел. Возле меня остановился, попросил сигарету. Услышав, что некурящий я, досадливо поморщился, но не ушёл, сел рядом. Давая понять, что общаться с ним особого желания у меня нет, я отвернулся, взялся, за неимением чего-либо лучшего, разглядывать рекламный щит с изображением прибывавшей сюда на гастроли певицы.

– Что, понравилась? – вдруг спросил он.

Я неопределённо повёл плечами. Хоть и почти никакого интереса не питал я к штампованным эстрадным певуньям, эта, однако, была мне знакома. Даже её фамилию знал— слишком часто мелькала на телеэкране и в светской хронике, поневоле запомнится. К тому же была она не только знаменитой, но, пожалуй, и самой красивой из всех своих подельниц, надо отдать ей должное. Ответил ему уклончиво:

– Симпатичная.

– А мы с ней, между прочим, на одной улице жили, дома рядом, – похвастал мой негаданный сосед. – История, доложу вам, та ещё!

– Повезло, – снова одним словом ограничился я, размышляя, как бы это понеобидней расстаться с ним: предвкушал неминуемую и совершенно не нужную мне сейчас трепотню выпивохи. Сделал первый шаг: посмотрел на часы, озабоченно цокнул языком. Но сказанное им вслед за тем заставило меня помедлить, прислушаться.

– Влюбилась в меня как кошка, – хохотнул он. – Проходу не давала, повсюду бегала за мной, записки дурацкие писала.

Что из тех он, кто, как говорится, соврёт – недорого возьмёт, можно уже было не сомневаться. Но ведь эдакую ахинею нести попросту смысла не имело, какую бы цель он ни преследовал, что-то тут было не то. Пусть и выпивший изрядно, придурком он всё же не выглядел. Если, конечно, тараканы в голове не завелись.

– Что, не верите? – очень правдоподобно возмутился он. – Да я чем угодно побожиться могу!

– Ну почему же, всяко в жизни бывает, – повторил я жест плечами. – Но, уж извините, что проходу она вам не давала…

– Нечего извинять! – упорно стоял он на своём. – Да, не давала! А знаете, как я выдал ей, когда грозить мне стала, что повесится, если не буду я гулять с ней? – И не дождавшись моего ответа, завершил: – Иди, говорю, вешайся, дура, чего стоишь?

– Сколько ж вам тогда лет было? – полюбопытствовал я.

– Пятнадцать, – усмехнулся он.

– А ей?

– Тринадцать…

И знаете, я почему-то вдруг поверил ему. Более того – очень захотелось поверить. Потому что, если даже выдумал он всё это, больно уж затейливая история получалась. Впрочем, затейлива так же, как и банальна. И забавна так же, как и грустна. Или всего-навсего показалась она мне под настроение едва ли не символичной? Ещё и эта моя с детства нерастраченная вера в магическое предназначение цифр, в их неслучайность. Пятнадцать и тринадцать. Две цифры, две судьбы. А человек, которого я ждал, всё не шёл и не шёл…

Дворняжки

В последнее время я часто её встречаю, поселилась, наверное, где-то поблизости. Статная, добротно одетая, ухоженная – сразу видать, что внешности своей много уделяет внимания и живёт в достатке. На поводке – собака. Неожиданная. Потому неожиданная, что уж никак не соответствует своей вальяжной хозяйке.

Неказистая, лохматая, обыкновенная рыжая дворняжка. К этой женщине я, впервые увидев их вдвоём, сразу же проникся самыми тёплыми чувствами. Всегда радует, что позаботился кто-то о такой «непрестижной» собаке, не дал ей, как почти всем её сородичам, бедствовать в городском бездомье. Говорю «почти», потому что кое-кому всё-таки повезёт найти себе хозяина, но человек этот, как правило, возможностей весьма скромных, делится иногда последним. Так ведь и то хлеб, в прямом и переносном смысле слова. Скорей всего, полагал я, связала их какая-то необычная, драматическая, возможно, история, вряд ли иначе взяла бы она себе такую неприглядную уличную шавку. Но сегодня я снова повстречал её. Теперь с двумя поводками. На втором – такая же беспородная дворняга, только гладкошёрстная и не рыжая, а белая, пятнистая. Нет тут никаких, значит, необычных историй, и выбор она делает намеренный, сердечный. Не знаю, заметила ли она мой «собачий» взгляд, да и вообще имеет ли это какое-либо значение. Вот такой у меня сегодня пригожий день, захотелось поделиться хорошим настроением.

Детские книги

Сегодня международный день детской книги. Ко мне, смею надеяться, имеет он непосредственное отношение: вышло у меня восемь детских книг. Мне нравится писать для детей, и для совсем маленьких, и для подростков. Хотя, признаться, мне легче и проще написать две «взрослые», чем одну детскую. И нравится мне встречаться с ребятами, особенно десяти-четырнадцатилетними. Да, с грустью должен констатировать, что книгочеев среди них удручающе мало (как, вообще-то, и среди взрослых нынче), но всегда найдутся несколько толковых, читающих ребят, с которыми интересно общаться. Завладеть их вниманием далеко не просто. Впрочем, есть темы беспроигрышные, неизменно вызывающие у всех интерес: о животных, например.