Чтец Горизонтов

Белояр, чист и холоден, как озёрная гладь осенним утром:

– Воды глубинные ведают тайны. Враг страшится чистого зеркала – увидит рожу свою искажённую. Поставим перед Родом чаши с водою живою! Да узрит он истинный лик агнцов лукавых и тьму за ними! Чистота – щит несокрушим!

Светозор и Тенемысл, стоят как день и ночь, гласят в унисон:

– Пути многи, но истинный един. Ведать надобно не только агнцов, но исток их силы – камень чёрный во тьме чужеземной. Сего ради: Соборный обряд вещий да будет! Да узрим все очима едиными сокрытое зерно зла! Путь к победе откроется в чарах общих!

Все взоры обращаются к Станиславу. Хранитель Корня медленно поднимает длань. Тишина глохнет, как втянутая в землю вода.

Станислав:

– Речи ваши – стрелы в цель. Пути намечены: очищенье вод (Родослав), свет правды (Радогощ), внемление эху (Тихомир), стража духовная (Волкояр), лечение Древа (Златогор), огонь единства (Зореяна), зеркало вод (Белояр), веданье путей (Братья Раздорожья). Но первее всего… Обряд Вещий Соборный! Да узрим яко едино очима духа чары вражии и слабость их! На третию ночь по рассвету сойдёмся у Камня‑Сердца! Да принесёт всяк силу свою: воду живую, воск пчелин, камень звучащий, шерсть волчью, лист злат, уголь негасимый, тень и свет! Собором Тринадесятым чары сотворим вельми крепки! Буди тако!

Слово Станислава падает, как замок на дверь. Решение принято. Третья ночь станет прологом к битве невидимой.

Тринадесятый Огонь. Обряд Вещих Очей

Третий день, перед рассветом. Место Силы у Бел‑Горюч‑Камня‑Сердца‑Алатыря. Воздух звенит предгрозовой тишиной, хотя небо чисто. Звёзды – словно слёзы Предков. Волхвы явились – не в белых ризах, а в боевом облачении Ведунов.

Лесогор – в рубахе‑обереге из небелёной конопли, вытканной знаками Перуна (Громовики) и Велеса (Головы медведя). На груди – Серебряная Секира, холодная, как зимний свет. На висках – перуницы из белого золота. В руках – посох из цельного дуба, увенчанный Соколом.

Станислав – облачён в плащ из медвежьей шкуры, шерстью наружу. Под плащом – рубаха из крапивного холста, цвета земли. На шее – гривна из витого железа и дубовых желудей. В руках – каменный тесак первопредка. На голове – венец из корней рябины.

Велеслав – в плаще, сотканном из паутины, покрытом резными обережными знаками. На груди – деревянный лик Велеса. В руках – рог тура, наполненный землёй и пеплом с трёх великих кродов предков.

Лучезара – в тёмно‑синем сарафане, вышитом звёздами и лунными серпами серебряной нитью. Волосы распущены, перевиты стеблями папоротника. На шее – ожерелье из совиных перьев и речных жемчужин. В руках – зеркало из полированной слюды.

Духобор – в шкуре вепря, наброшенной на плечи. Тело разрисовано охрой и углём – знаки звериной мощи. В руках – дубина, обвитая живым плющом и колючками боярышника.

Родослав – в плаще из сплетённых речных трав, ещё влажном. На поясе – мешочек с песочком от священных истоков. В руках – трезубец, на груди – оберег в виде головы Белуги.

Радогощ – в плаще из вощины, сквозь ячейки которого просвечивает тело. На голове – венец из живых шмелей (мирно жужжащих). В руках – золотая чаша с диким мёдом, дымящимся теплом.

Тихомир – в серой, невзрачной холщовой рубахе. На ушах – подвески из высушенных листьев осины, что шелестят при малейшем движении. В руках – выдолбленная тыква‑горлянка, наполненная эхом пещер.

Волкояр – в доспехе из дублёной кожи, прошитом волчьим сухожилием. На запястьях – браслеты из волчьих клыков. В руке – обрядовый нож из булата с резной рукоятью из каппы в виде волчьей лапы.

Златогор – в плаще из осенних листьев (дуб, клён, ясень), постоянно шелестящем. В руках – корзина с желудями, сосновыми шишками и горстью родной земли.

Зореяна – в пламенеющем красном сарафане, будто сотканном из заката. На груди – кулон из янтаря, внутри которого горит настоящая искра. В руках – неугасимая лучина из смолистой сосны.

Белояр – в белоснежных одеждах из тончайшего шёлка. На шее – ожерелье из лебединых перьев и речных раковин. В руках – чаша из чистейшего хрусталя, наполненная водой из семи священных озёр.

Доброгой – облачён в доспехи, латы из отполированного малахита. На шее – ожерелье из зубов пещерного медведя и просверлённых каменных кругов‑грузил. В руках – не посох, а тяжёлый каменный молот, инкрустированный сияющими самоцветами.

Светозор и Тенемысл – стоят спиной друг к другу. Светозор – в золотисто‑жёлтых одеждах, лицо открыто, в руках – солнечный диск из жёлтого золота. Тенемысл – в глубоко‑синих, почти чёрных одеждах, лицо в тени капюшона, в руках – серебряный полумесяц. Между ними – узкая тропа из белых и чёрных камней.

Волхвы ждали молча. И как только диск солнца показался из‑за горизонта, обряд начался.

Лесогор издал зачинательный клич:

– Слава Роду всевышнему! Слава роду прародителю! Слава светлым богам и предкам нашим!

Земля. Духобор ударил дубиной по своей ладони, издал звериный рык – символ дикой лесной воли. Златогор рассыпает землю и семена по кругу у Камня‑Сердца. Жёлуди и шишки кладёт на Камень.

– Корень крепок! Росток силён!

Вода. Родослав сыплет песок из мешочка на землю и в чашу Белояра. Белояр подставляет хрустальную чашу – вода в ней заструилась сама.

– Вода жива! Текучи, чиста!

Воздух. Лучезара поднимает слюдорудное зеркало. Тихомир качает тыквой‑горлянкой – из неё вырывается шелест, свист, шёпот ветра.

– Слух обострён! Весть лети!

Огонь. Зореяна касается лучиной мёда в чаше Радогоща. Мёд вспыхивает чистым золотым пламенем. Он подносит пламя к Камню‑Сердцу – он загорается по краю белоснежным, а изнутри багровым светом.

– Огонь Сварожич! Гори, свети!

Кровь Рода. Велеслав поднимает рог с землёй и прахом праотцов. Волкояр проводит ладонью по острию булатного ножа – капля крови падает в рог.

– Кровь едина! Память жива!

Круг Живой. Все берутся за руки. Ладони Станислава и Лесогора – на Камне‑Сердце. Светозор и Тенемысл соединяют диск солнца и полумесяц над головами круга.

– Коло сомкнуто! Едины!

Погружение в Вещее Сознание.

Сознания волхвов слились в Единый Огонь Восприятия. Камень‑Сердце стал вратами. Их дух ринулся сквозь пространство и время – к чёрному камню в подземелье Египта. И они узрели не просто карту, а Методичку Тьмы, начертанную в эфире злобной волей жрецов.

Голос, холодный и металлический, как скрежет ножа по камню, заговорил в их общем сознании, излагая План Уничтожения Северного Рода (код «Буран»):

ГЛАС ТЬМЫ

ПОДМЕНА ЯДРА. Искоренить понятие Рода. Внедрить «Я» отдельное. «Твоя хата с краю». «Бери от жизни всё». Сделать личную выгоду – высшей добродетелью. Род – пережиток.

ОБЕСЦЕНИВАНИЕ ПРЕДКОВ. Выставить Предков глупыми дикарями. Их веру – примитивной. Их подвиги – мифами. Память – тяжким грузом. Живи сейчас, забудь прошлое.

РАЗРУШЕНИЕ ВЕРЫ. Высмеивать обряды. Осквернять святыни исподтишка. Показывать «слабость» их богов перед нашими «чудесами». Предложить «прогрессивных», «сильных» богов с Юга. Ваши боги мертвы, наши – даруют власть.

ЯД СОМНЕНИЯ. Постоянно сеять сомнение: в старших, в волхвах, в соседях. «А ты уверен?». «А вдруг они врут?». «Почему ты должен верить?». Сделать истину неразличимой среди лжи.

РАЗДОР – ОРУЖИЕ. Найти старые обиды меж родами. Раздуть их. Подкинуть ложь: «Твой сосед украл скот, осквернил капище, сговорился с врагом». Стравливать молодёжь на игрищах. «Сильный должен брать своё!».

РАСПАД СЕМЬИ. Подрывать авторитет отца. Выставлять мать – рабой. Поощрять непослушание детей. Внедрять «свободную любовь» без обязательств. Разрушать связь поколений. «Живи для себя!».

КУЛЬТ ПОХОТИ. Раздувать низменное. Делать похоть – нормой. Стыд – пережитком. Выставлять тела на показ. Обесценить святость союза мужчины и женщины. «Удовольствие – высшая цель».

ОДУРМАНИВАНИЕ. Внедрить крепкие зелья, вино, травы одурманивающие. Сделать их обязательными на пирах. «Пей до дна! Забудь тоску!». Превратить праздник – в пьяный морок. Тупить сознание.

ПРЕЗРЕНИЕ К ЗЕМЛЕ. Отвадить от земледелия и собирательства в священных рощах Русов. Выставить труд на земле – уделом рабов. Манить золотом городов и диковинами с торга. «Сильные не пашут, сильные берут!». Заставить презирать кормилицу‑землю.

КУЛЬТ СМЕРТИ ВМЕСТО ЖИЗНИ. Делать смерть – красивой, войну – геройством, жизнь – юдолью страданий. Романтизировать павших, презирать мирных. «Лучше сгореть, чем тлеть!». Отнять радость бытия.

ВНЕДРЕНИЕ АГЕНТОВ. Наши «семена» (купец, беглец, певец) войдут в доверие. Будут льстить, дарить, «спасать». Их речи будут мёдом. Их цель – яд. Они станут «своими», чтобы грызть изнутри.

МОРОК ШЕПТУНОВ. Наша Тень будет шептать в ветрах, наводить кошмары, гасить волю. Вызывать немотивированный страх, злобу, уныние. Сделать небо враждебным, лес – опасным, воду – подозрительной.

Ведение было ужасающе чётким, как чертёж машины для убийства души.

Но вместо страха – ярость священная воспламенила Единый Огонь.

ОТВЕД – ОБРАЗ СИЛЫ РОДА!

Станислав глухо зарычал – как вулкан перед извержением. Лесогор воздел посох: луч солнца пронзил Сокола. Все усилили ток Силы, направляя его не на разрушение ведения, а на созидание антидота. Их голоса слились в гимн Рода, звучащий не в уши, а прямо в душу мироздания:

– Видим твою тьму, Амон‑Сет‑Изида! Видим червивый план! Но Род наш – жив!

Образ Силы. Из чаши Белояра поднялся чистейший родник, затопивший чёрную карту. Его воды несли память предков – тени воинов духа, отцов‑пахарей, матерей, певших колыбельные.

– Корень наш – крепок!

Образ Силы. Корни могучего дуба проросли сквозь камень жрецов, обвили чёрный алтарь, впитывая его злобу. Из желудей на камне‑сердце проросли молодые дубки.

– Вера наша – непоколебима!

Образ Силы. Огонь Зореяны вспыхнул ослепительно, сжёг шепчущие тени. В пламени проявились лик Сварога‑Кузнеца, Перуна‑Громовержца, Лады‑Берегини, сияющие незыблемой силой.

– Любовь наша – основа!

Образ Силы. Из пара горящего мёда Радогоща выплыли фигуры: мать, качающая дитя; отец, учащий сына стрелять из лука; юноша и девушка, сплетающие венок первой любви на Купалу; старики, передающие ларец знаний. Тепло и свет от них растопили мороз сомнения.

– Единство наше – сталь!

Образ Силы. Руки в кругу сжались так, что кости затрещали. Над кругом возник гигантский щит, сплетённый из тысяч славянских рук, знаков Рода, колосьев ржи и дубовых листьев. На щите горело одно слово: «Слава!».

– Благодарность Предкам – кровь наша!

Образ Силы. Тени предков у родника обрели плоть. Они кланялись живым, а живые – им. Протянулись руки через время. Золотая нить благодарности окутала всех – от Станислава до младенца в колыбели где‑то далеко в селении.

– Жизнь – священна! Радость – дар!

ОБРАЗ СИЛЫ. Лес вокруг святилища ожил! Птицы запели, волки завыли, медведи встали на дыбы, олени протрубили. Зашумели листья, зажурчали ручьи. Дикий, жизнеутверждающий гимн природы обрушился на мертвящую тишину египетского чертога. Девушки в венках пустились в хоровод вокруг волхвов, их смех звенел, как бубенчики в утренней заре.

Завершение Обряда.

Доброгой, ждавший своего часа, топнул ногой так, что земля под святилищем завибрировала и издала глубокий гул. После волхв ударил молотом по тени чёрного камня в далёком чертоге!

Единый Голос Круга Волхвов грянул, как удар грома Перунова, направленный через пространство:

«РОД ЕСТЬ! РОД ЖИВ! РОД ПРЕБУДЕТ!

ВАШИ ЧАРЫ – ПАУТИНУ РВЁМ!

ВАШИ СЕМЕНА – В ОГНЕ ПОЛЕМ!

ВАШИ АГНЦЫ – НАМИ УЗНАНЫ!

ВАША ТЕНЬ – СВЕТОМ РАЗОРВАНА!

СИЛА ПРАВДЫ, ЛЮБВИ И РОДА – ДА ОБРУШИТСЯ НА ВАШ

ЧЕРТОГ ГОРДЫНИ!

ДА ИСПЕПЕЛИТ КАМЕНЬ ВАШ ЧЁРНЫЙ!

ДА ВЕРНЁТСЯ ЗЛО ВАШЕ ВАМ ТРОЙНОЕ!

СЛАВА РОДУ! СЛАВА БОГАМ! СЛАВА ЖИЗНИ!

ТАКО БЫСТЬ! ТАКО ЕСТЬ! ТАКО БУДЕТ!»

В тайном чертоге Египта.

Чёрный Камень на алтаре зашипел и завыл с оглушительным грохотом.

Семь Жрецов одновременно вскрикнули, схватившись за головы. Из носа и ушей брызнула чёрная кровь. Их охватил нечеловеческий ужас и боль – их мозги атаковал вихрь чистого Света, Любви и Нерушимого Единства, который они не могли вместить. Это была не магия силы, а магия Жизни, против которой их смертоносная тьма была ничтожна.

– Ааааргх! Сле… пнем! ГОРИТ! РОД… СИЛА… НЕ… ЛОМАЕТСЯ… – прохрипел Нехериф, падая на колени перед чёрным алтарём.

У Камня‑Сердца.

Волхвы стояли бледные, но сияющие. Слёзы текли по щекам Лучезары, Зореяны, Велеслава. Это были слёзы любви к Роду, благодарности Предкам, яростной радости жизни.

Они видели врага. Они знали его планы. И они знали – Сила Рода не сломится.

Обряд был не концом, а началом Великой Сечи Духа. Первый залп был сделан. Ответный удар Тьмы не заставит себя ждать. Но у Камня‑Сердца теперь горел Тринадесятый Огонь – неугасимый светоч сопротивления.

Лесные шутки и встреча у Крутящегося Порога

Тропинка, по которой Макс, Лиза и Артём шли обратно к Ладоге, казалась знакомой лишь первые полсотни шагов. Потом лес сгустился.

Сумерки, наступившие после ухода Странника, были не просто отсутствием света – они были живыми. Воздух стал густым, как кисель, пропитанный запахом прелой листвы, влажной коры и чего‑то ещё… терпкого, древнего.

– Эй, тут же должен быть ручей? – Артём остановился, вглядываясь в чащу. Его Осколок Велеса лежал холодной тяжестью на груди, но мир вокруг, вместо обещанной ясности, казался запутанным клубком теней. – Мы перешли его по колоде… Колода должна быть здесь!

– А её нету! – Макс ударил дубинкой по стволу сосны. Звук был глухим, неотзывчивым. Коготь Перуна, зажатый в кулаке, излучал тревожное тепло. – Лесогор говорил – иди по солнцу. Солнце село! Где тут запад?!

Лиза прижала руку с Перстнем Лады к груди. Тепло янтаря струилось вверх по руке, успокаивая панический холодок в животе, но не рассеивая туман неопределённости.

Лес вокруг дышал, шелестел листьями, которых не касался ветер. Ветви старых елей вдруг скривились в подобии усмешек. Камни под ногами будто подмигивали мшистыми боками.

– Он шутит… – прошептала Лиза, и её голос прозвучал громко в внезапно наступившей тишине. – Лес. Шутит над нами. Как в сказках… когда путников водят кругами.

– Шутит?! – фыркнул Макс, но в его голосе уже не было прежней ярости, лишь нарастающая усталость и тревога. – Ну шутки у него дурацкие! Артём, твой камушек‑всезнайка молчит?

– Не молчит… – Артём сжал в ладони гладкий Осколок. Холодок сменился вибрацией, едва уловимой дрожью. – Он… показывает связи. Но они все перепутаны! Как нитки в бабушкином сундуке после кота. Там… там должно быть прямо, но тропа ведёт вбок. Здесь должен быть обрыв – а там ровное место. Он водит нас! Сознательно!

Они шли ещё час, а может, два. Время в этом сгустившемся сумраке текло иначе. Звёзды, проглянувшие было сквозь разрыв в кронах, снова скрылись. Воздух стал ещё плотнее, пахнущим грибами и… чем‑то печёным?

Внезапно деревья расступились.

Их взору открылась поляна. Небольшая, идеально круглая, будто вырезанная гигантским циркулем. Трава на ней была ярко‑зелёной, неестественно сочной для позднего часа. А посреди поляны стояла она.

Избушка.

Не просто старая хижина. Избушка на курьих ножках. Настоящая. Домовина из тёмных, почерневших от времени брёвен, с маленькими, как щёлочки, подслеповатыми окошками, затянутыми бычьими пузырями. Крыша, крытая дранкой и мхом, кособочилась.

Но самое странное – её ноги. Толстые, как стволы зрелых дубков, покрытые серой, чешуйчатой кожей, оканчивающиеся мощными, когтистыми лапами. И они не просто стояли – они слегка покачивались, будто избушка переминалась с ноги на ногу в нетерпении.

Троица замерла. Страх, знакомый и острый, кольнул их. Но это был не тот животный ужас, что охватывал при виде Волков или Медведя‑оборотня. Это было иное. Древнее. Сказочное.

И они уже не были теми испуганными школьниками, что упали в костёр.

– Избушка… – выдохнула Лиза. Глаза её горели не страхом, а узнаванием. Воспоминания детства, бабушкины сказки, тёплый свет ночника – всё это всплыло в памяти, смешавшись с пульсирующим теплом Перстня на пальце.

Она сделала шаг вперёд. Голос её, сначала тихий, набрал силу, звонко разрезая лесную тишь:

– Избушка‑Избушка! Повернись к лесу задом, а к нам передом!

Тишина. Только треск сверчков где‑то вдали.

И вдруг – глухой скрип, словно протестующее ворчание старого дерева. Избушка медленно, с неохотным постаныванием балок, начала поворачиваться. Скрипели ноги‑дубы, шуршала трава под когтями. Окна‑щёлки скользнули по ним, будто оценивающие взгляды.

И вот – она стоит. Передком к ним. Крыльцо, больше похожее на корявый корешок, теперь указывало прямо на них. Дверь, низкая, дубовая, с огромной железной скобой вместо ручки, была закрыта.

Они переглянулись. Макс сжал Коготь Перуна, Артём – Осколок Велеса. Камень в его руке замерцал чуть ярче. Лиза коснулась янтаря в перстне. Сомнений не было.

– Баба Яга, – прошептал Артём. – Только… какая она тут будет?

Дверь скрипнула и распахнулась. Не наружу, а вовнутрь, как в пасть. Из чёрного провала повалил густой, дымный воздух, пахнущий сушёными травами, печёным хлебом, чем‑то горьковатым (полынью?) и… чистотой. Неожиданной чистотой.

И в дверном проёме возникла Хозяйка.

Ни косматой старухи, ни ступы, ни помела. Перед ними стояла Женщина. Лет сорока, не больше. Высокая, статная.

Лицо – не красота в современном понимании, но сильное. Скулы высокие, нос прямой, властный. Глаза – глубокие, как лесные омуты, в которых плавали золотые искорки: мудрые, насмешливые, невероятно старые.

Волосы, цвета воронова крыла, с проседью у висков, были заплетены в одну толстую косу, уложенную короной вокруг головы и перехваченную серебряной лентой с подвесками из птичьих коготков и янтарных бусин.

Одежда её была простой, но чистой и добротной: платье из домотканого крапивного полотна, выбеленного до мягкого сияния, с вышивкой по вороту и подолу – замысловатыми узорами, напоминающими корни и спирали. Поверх – тёмно‑синий сарафан из хорошей шерсти, подпоясанный плетёным поясом с деревянными бляшками.

На шее – гривна, тяжёлый обруч из светлого металла с подвесками‑колокольчиками и резным знаком луны. Руки – длинные, пальцы тонкие, но сильные, без колец, но с тёмными пятнышками краски или земли у ногтей. Ничего грязного, ничего рваного. Чистота и порядок, но порядок особенный, вещный.

Она стояла на пороге, оглядывая их с ног до головы. Её взгляд скользнул по дубинке Макса, задержался на Перстне Лизы, пристально вгляделся в Осколок на груди Артёма. В её глазах не было ни злобы, ни гостеприимства. Было знание. И лёгкая, едва уловимая усталость.

Тишина повисла густая, как смола лиственницы. Даже лес вокруг избушки притих, прислушиваясь. Страх ещё витал в воздухе, но он отступал перед спокойной, непреложной силой, исходившей от женщины.

И вот она заговорила. Голос был не скрипучим, а низким, грудным, с лёгкой хрипотцой, как шелест страниц старой книги. В нём звучала мудрость и странная, почти современная ирония:

– Ну, здравствуйте, буде… выпускники школы номер один.

Ведуньи Терем и Загадки Ночные

Фраза Яги повисла в воздухе – звонкая и невозможная: «Выпускники школы номер один». У Макса отвисла челюсть. Лиза вжалась в плечо Артёма, а сам он ощутил, как Осколок Велеса в его ладони стал ледяным, будто впитывал шок.

– Как… – начал было Артём, но Яга махнула рукой – широким, неторопливым жестом.

– Стоять на пороге – время терять. Не век же мне на ветер глядеть. Заходите, гости незваные, непрошеные, да нездешние. Обсудим, куда путь держите, добры молодцы да красна девица.

Она отступила вглубь проёма. Им не оставалось ничего, кроме как последовать.

Переступив порог, они ахнули. Снаружи – тесная избушка. Внутри – просторный, высокий терем.

Стены, сложенные не из корявых брёвен, а из тёмного, тёплого на вид дерева, уходили ввысь, теряясь в полумраке под самой крышей, где мерцали подвешенные на кованых цепях светильники – не свечи, а шары холодного, белого света, похожие на пойманные луны.

Воздух был напоён сложной симфонией запахов: сушёных трав (зверобой, душица, полынь), мёда, воска, печёного хлеба и чего‑то глубокого, древесного. Пол устлан добротными домоткаными половиками с геометрическими узорами.

Вдоль стен стояли лавки, грубые, но крепкие. На них – керамические горшки, пучки трав, свёртки из бересты. В углу пыхтела, излучая сухое тепло, огромная русская печь – белёная, с лежанкой наверху, где аккуратными валиками лежали цветные лоскутные одеяла.

Посредине – массивный дубовый стол, накрытый скатертью с вышитыми обережными знаками. На столе – глиняный кувшин, деревянные миски да буханка хлеба, такая румяная, что, казалось, ещё тёплая.

– Садись‑ка, путники. Ноги‑то устали с лесу‑обманщика, – сказала Яга, указывая на лавки у стола.

Сама же устроилась на резном кованом сундуке у печи, приняв царственную позу. Её тёмные глаза с золотыми искрами изучали их без суеты.

Они сели, ошеломлённые простором и странным уютом этого места. И тут же заметили его.

Из‑за печи, бесшумно ступая по половикам, вышел кот. Не просто чёрный, а вороной, как ночь без звёзд. Глаза – два огромных изумруда, светящихся изнутри собственным холодным огнём. Он прыгнул на стол, не задев ни миски, ни кувшина, и уселся прямо перед Артёмом, уставившись на него своими бездонными зелёными очами. Хвост плавно извивался, как отдельное существо.

– Мракос, гостей не пугай, – лениво бросила Яга, но кот лишь мотнул головой, не отводя взгляда от Артёма.

– Мы… мы в Ладогу путь держим, госпожа… Ведунья, – осторожно начала Лиза, теребя Перстень Лады. Янтарь пульсировал ровным светом, отвечая на ауру места. – К Лесогору. С дарами от Странника.

– Ну какая я ж тебе госпожа, – не весело, но и не грубо ответила хозяйка избы. – Странник… – протянула Яга, и в её голосе мелькнула знакомая усталость. – Знаю. Камнем Сердечным путь мерит. Ну, и что ж, дары‑то принёс?

Ребята выложили на стол свои сокровища: Перстень Лизы, Коготь Макса, Осколок Артёма. Зелёные глаза Мракоса сузились, следя за движением. Яга лишь кивнула, не притрагиваясь.

– Лада опёкой взяла… Перун яростью благословил… Велес знанием одарил… Сильно. Для новичков. Не согнитесь под тяжестью.

Она посмотрела на Макса:

– Особливо ты, огнеголовый. Ярость – меч обоюдоострый. Сечёт и того, кто машет.

Макс сглотнул, машинально сжимая бронзовую оправу Когтя. Его стальные глаза излучали замешательство.

Вдруг кот Мракос протянул лапу и легко коснулся когтем Когтя Перуна. Раздался едва слышный звон, как удар по тонкому стеклу. Макс вздрогнул, ощутив короткий, пронзительный холод.

– Мракос! Шалишь! – прикрикнула Яга, но в голосе не было гнева, лишь привычное снисхождение. Кот урчаще мурлыкнул и перевёл изумрудный взгляд на Лизу.

– Мы заблудились, – вступил Артём, отводя свои зелёные глаза от зелёных глаз кота и обращаясь к Яге. Осколок в его руке был тяжёл и холоден. – Лес водил нас кругами после заката. Не могли бы вы… указать путь к Ладоге? Нам очень нужно вернуться.

– Вернуться… – Яга усмехнулась, и в усмешке было что‑то древнее и горделивое. – Все вы туда рвётесь. Как мотыльки на свечу. А огонь‑то – обжигает.

Она подняла руку, и вдруг… время в избе дрогнуло. Пламя в светильниках (хотя пламени не было!) заколебалось, замедлилось. Тень от Мракоса на столе растянулась, стала неестественно длинной, а потом резко вернулась на место. Пар от глиняного кувшина (который стоял нетронутым) на мгновение завис в воздухе странным узором, напоминающим бегущих оленей.

Ребята переглянулись, но никто не вскрикнул. Опыт.

– Путь к Ладоге прост… для тех, кто знает тропу. А вы… вы ещё не ведаете здешних дорог. И тропы не ведают вас.

Она вдруг подошла к Артёму. Её взгляд был пронизывающим.

– А ты, знающий… Логику любишь? Цепи причин и следствий? – Она ткнула пальцем ему в лоб, туда, где Странник показывал «Точку Сборки». Артём почувствовал лёгкий укол, как от иголки сосны. – Здесь цепи рвутся. И сплетаются иначе. Словно ткань на стане у богини Макоши. Ты учился хорошо? Пятёрки по… физике хватал?