Чтец Горизонтов

Она сделала шаг вперёд. Голос её, сначала тихий, набрал силу, звонко разрезая лесную тишь:

– Избушка‑Избушка! Повернись к лесу задом, а к нам передом!

Тишина. Только треск сверчков где‑то вдали.

И вдруг – глухой скрип, словно протестующее ворчание старого дерева. Избушка медленно, с неохотным постаныванием балок, начала поворачиваться. Скрипели ноги‑дубы, шуршала трава под когтями. Окна‑щёлки скользнули по ним, будто оценивающие взгляды.

И вот – она стоит. Передком к ним. Крыльцо, больше похожее на корявый корешок, теперь указывало прямо на них. Дверь, низкая, дубовая, с огромной железной скобой вместо ручки, была закрыта.

Они переглянулись. Макс сжал Коготь Перуна, Артём – Осколок Велеса. Камень в его руке замерцал чуть ярче. Лиза коснулась янтаря в перстне. Сомнений не было.

– Баба Яга, – прошептал Артём. – Только… какая она тут будет?

Дверь скрипнула и распахнулась. Не наружу, а вовнутрь, как в пасть. Из чёрного провала повалил густой, дымный воздух, пахнущий сушёными травами, печёным хлебом, чем‑то горьковатым (полынью?) и… чистотой. Неожиданной чистотой.

И в дверном проёме возникла Хозяйка.

Ни косматой старухи, ни ступы, ни помела. Перед ними стояла Женщина. Лет сорока, не больше. Высокая, статная.

Лицо – не красота в современном понимании, но сильное. Скулы высокие, нос прямой, властный. Глаза – глубокие, как лесные омуты, в которых плавали золотые искорки: мудрые, насмешливые, невероятно старые.

Волосы, цвета воронова крыла, с проседью у висков, были заплетены в одну толстую косу, уложенную короной вокруг головы и перехваченную серебряной лентой с подвесками из птичьих коготков и янтарных бусин.

Одежда её была простой, но чистой и добротной: платье из домотканого крапивного полотна, выбеленного до мягкого сияния, с вышивкой по вороту и подолу – замысловатыми узорами, напоминающими корни и спирали. Поверх – тёмно‑синий сарафан из хорошей шерсти, подпоясанный плетёным поясом с деревянными бляшками.

На шее – гривна, тяжёлый обруч из светлого металла с подвесками‑колокольчиками и резным знаком луны. Руки – длинные, пальцы тонкие, но сильные, без колец, но с тёмными пятнышками краски или земли у ногтей. Ничего грязного, ничего рваного. Чистота и порядок, но порядок особенный, вещный.

Она стояла на пороге, оглядывая их с ног до головы. Её взгляд скользнул по дубинке Макса, задержался на Перстне Лизы, пристально вгляделся в Осколок на груди Артёма. В её глазах не было ни злобы, ни гостеприимства. Было знание. И лёгкая, едва уловимая усталость.

Тишина повисла густая, как смола лиственницы. Даже лес вокруг избушки притих, прислушиваясь. Страх ещё витал в воздухе, но он отступал перед спокойной, непреложной силой, исходившей от женщины.

И вот она заговорила. Голос был не скрипучим, а низким, грудным, с лёгкой хрипотцой, как шелест страниц старой книги. В нём звучала мудрость и странная, почти современная ирония:

– Ну, здравствуйте, буде… выпускники школы номер один.

Ведуньи Терем и Загадки Ночные

Фраза Яги повисла в воздухе – звонкая и невозможная: «Выпускники школы номер один». У Макса отвисла челюсть. Лиза вжалась в плечо Артёма, а сам он ощутил, как Осколок Велеса в его ладони стал ледяным, будто впитывал шок.

– Как… – начал было Артём, но Яга махнула рукой – широким, неторопливым жестом.

– Стоять на пороге – время терять. Не век же мне на ветер глядеть. Заходите, гости незваные, непрошеные, да нездешние. Обсудим, куда путь держите, добры молодцы да красна девица.

Она отступила вглубь проёма. Им не оставалось ничего, кроме как последовать.

Переступив порог, они ахнули. Снаружи – тесная избушка. Внутри – просторный, высокий терем.

Стены, сложенные не из корявых брёвен, а из тёмного, тёплого на вид дерева, уходили ввысь, теряясь в полумраке под самой крышей, где мерцали подвешенные на кованых цепях светильники – не свечи, а шары холодного, белого света, похожие на пойманные луны.

Воздух был напоён сложной симфонией запахов: сушёных трав (зверобой, душица, полынь), мёда, воска, печёного хлеба и чего‑то глубокого, древесного. Пол устлан добротными домоткаными половиками с геометрическими узорами.

Вдоль стен стояли лавки, грубые, но крепкие. На них – керамические горшки, пучки трав, свёртки из бересты. В углу пыхтела, излучая сухое тепло, огромная русская печь – белёная, с лежанкой наверху, где аккуратными валиками лежали цветные лоскутные одеяла.

Посредине – массивный дубовый стол, накрытый скатертью с вышитыми обережными знаками. На столе – глиняный кувшин, деревянные миски да буханка хлеба, такая румяная, что, казалось, ещё тёплая.

– Садись‑ка, путники. Ноги‑то устали с лесу‑обманщика, – сказала Яга, указывая на лавки у стола.

Сама же устроилась на резном кованом сундуке у печи, приняв царственную позу. Её тёмные глаза с золотыми искрами изучали их без суеты.

Они сели, ошеломлённые простором и странным уютом этого места. И тут же заметили его.

Из‑за печи, бесшумно ступая по половикам, вышел кот. Не просто чёрный, а вороной, как ночь без звёзд. Глаза – два огромных изумруда, светящихся изнутри собственным холодным огнём. Он прыгнул на стол, не задев ни миски, ни кувшина, и уселся прямо перед Артёмом, уставившись на него своими бездонными зелёными очами. Хвост плавно извивался, как отдельное существо.

– Мракос, гостей не пугай, – лениво бросила Яга, но кот лишь мотнул головой, не отводя взгляда от Артёма.

– Мы… мы в Ладогу путь держим, госпожа… Ведунья, – осторожно начала Лиза, теребя Перстень Лады. Янтарь пульсировал ровным светом, отвечая на ауру места. – К Лесогору. С дарами от Странника.

– Ну какая я ж тебе госпожа, – не весело, но и не грубо ответила хозяйка избы. – Странник… – протянула Яга, и в её голосе мелькнула знакомая усталость. – Знаю. Камнем Сердечным путь мерит. Ну, и что ж, дары‑то принёс?

Ребята выложили на стол свои сокровища: Перстень Лизы, Коготь Макса, Осколок Артёма. Зелёные глаза Мракоса сузились, следя за движением. Яга лишь кивнула, не притрагиваясь.

– Лада опёкой взяла… Перун яростью благословил… Велес знанием одарил… Сильно. Для новичков. Не согнитесь под тяжестью.

Она посмотрела на Макса:

– Особливо ты, огнеголовый. Ярость – меч обоюдоострый. Сечёт и того, кто машет.

Макс сглотнул, машинально сжимая бронзовую оправу Когтя. Его стальные глаза излучали замешательство.

Вдруг кот Мракос протянул лапу и легко коснулся когтем Когтя Перуна. Раздался едва слышный звон, как удар по тонкому стеклу. Макс вздрогнул, ощутив короткий, пронзительный холод.

– Мракос! Шалишь! – прикрикнула Яга, но в голосе не было гнева, лишь привычное снисхождение. Кот урчаще мурлыкнул и перевёл изумрудный взгляд на Лизу.

– Мы заблудились, – вступил Артём, отводя свои зелёные глаза от зелёных глаз кота и обращаясь к Яге. Осколок в его руке был тяжёл и холоден. – Лес водил нас кругами после заката. Не могли бы вы… указать путь к Ладоге? Нам очень нужно вернуться.

– Вернуться… – Яга усмехнулась, и в усмешке было что‑то древнее и горделивое. – Все вы туда рвётесь. Как мотыльки на свечу. А огонь‑то – обжигает.

Она подняла руку, и вдруг… время в избе дрогнуло. Пламя в светильниках (хотя пламени не было!) заколебалось, замедлилось. Тень от Мракоса на столе растянулась, стала неестественно длинной, а потом резко вернулась на место. Пар от глиняного кувшина (который стоял нетронутым) на мгновение завис в воздухе странным узором, напоминающим бегущих оленей.

Ребята переглянулись, но никто не вскрикнул. Опыт.

– Путь к Ладоге прост… для тех, кто знает тропу. А вы… вы ещё не ведаете здешних дорог. И тропы не ведают вас.

Она вдруг подошла к Артёму. Её взгляд был пронизывающим.

– А ты, знающий… Логику любишь? Цепи причин и следствий? – Она ткнула пальцем ему в лоб, туда, где Странник показывал «Точку Сборки». Артём почувствовал лёгкий укол, как от иголки сосны. – Здесь цепи рвутся. И сплетаются иначе. Словно ткань на стане у богини Макоши. Ты учился хорошо? Пятёрки по… физике хватал?

Артём остолбенел. «Физика»? Откуда?!

– Я… старался, – выдохнул он.

– Старался… – Она кивнула удовлетворённо. – А классная ваша… Светлана Игоревна? Всё ещё сердится, что ты ей проектор на проверочной сломал?

Теперь ахнули все трое. Это было уже слишком конкретно. Слишком… из их мира.

– Как вы… – начала Лиза, но Яга снова махнула рукой.

– Знаю. Ведаю. Лес шепчет. Ветер с чужой стороны на крыльях правду приносит. И Странник не молчал. – Она обвела их взглядом. – Вы – осколки иного стекла. Впаяны в узор здешний. Выдернуть – узор порвётся. Или… перекроится. Потому и путь назад – не шаг, а прыжок. Через бездну.

Она вернулась к сундуку.

– А пока… обычай есть. Гость на пороге – дар Богам. Гость в доме – сон да баня.

– Баня? – переспросил Макс, сбитый с толку поворотом.

– Баня… Огнеголовый, баня! – подтвердила Яга с внезапной деловитостью. – С дороги пыль да сумерки смыть. Да дух освежить. Но уж поздно. Солнце давно в подземье скатилось. – Она указала на печь. – Вот вам постелька. На печи. Тепло, мягко, сны вещие снятся. Мракос сторожить будет. А утром… банька.

Она встала, и её фигура в простой, но чистой одежде вдруг показалась им невероятно высокой и властной. Спорить не приходилось. Опыт подсказывал – обычаи в этом мире не нарушают. Особенно обычаи Бабы Яги.

– Спасибо за приют, – поклонилась Лиза, вспомнив сказы и наставления Лесогора о почтении к Силам.

– Будет, – кивнула Яга. – Спокойной ночи, выпускники. Не шумите. Мракос сон чуткий имеет.

Кот на столе мотнул головой, и его зелёные глаза вспыхнули ярче на миг.

Они устроились на широкой лежанке печи, под лоскутными одеялами. Тепло, идущее от кирпичей, было живым, успокаивающим. Мракос прыгнул к ним в ноги, свернулся клубком, превратившись в чёрную, тёплую громадину с двумя горящими изумрудными углями.

В тереме воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в недрах печи да мерным мурлыканьем кота. Странные веденья мерещились им на грани сна: стены избы то казались стволами вековых деревьев, то мерцали звёздной картой, которую Артём тщетно пытался прочесть. Время текло то густо, как мёд, то скачками, как испуганный заяц. Но страх отступил, сменившись усталостью и странным чувством… защищённости под взглядом котовых глаз и в тепле ведуньиной печи.

Утро пришло резко и неожиданно. Не с пением птиц, а с громким, пронзительным криком… петуха, сидевшего на резном коньке крыши внутри терема. Солнечный луч, пробившийся будто сквозь толщу дерева одной из стен, упал прямо на лица спящих.

– Ну, вставайте, сонные головы! – раздался голос Яги, уже бодрый и деловитый. Она стояла у стола, на котором дымилась свежая каша в мисках и лежали румяные лепёшки. Мракоса не было видно. – Солнышко в зенит торопится, а вы на печи валяетесь! Банька истопилась, пар лёгкий набрался. Вставай, красна девица! Вставайте, добры молодцы! Пора с дорожной пылью да с ночными страхами расставаться!

Она подошла к печи и хлопнула в ладоши – звонко, как выстрел. Им показалось, что само тепло печи подтолкнуло их в спины, заставляя подняться. Перед ними стояла не ночная загадочная ведунья, а хозяйка, полная решимости вымыть и накормить гостей перед дальней дорогой. Её глаза смеялись.

– Ну, двинемся? Пар да берёзовый веник – лучшее лекарство от лесных шуток да тоски по дому. А потом… в Ладогу путь укажу. Как и обещано.

Она повернулась и направилась к дальней стене терема, где, как они только сейчас заметили, была ещё одна дверь – низкая, дубовая, из‑под которой валил лёгкий, обжигающе‑белый пар, пахнущий берёзой и медовыми травами. Дверь в баню.

Баня на Кромке Миров

Дверь, источающая белый пар, оказалась порталом. За ней – не просто баня. Царство Пара и Воды.

Помещение было выложено из огромных, тёмных, почти чёрных стволов кедра, впитавших в себя жар бесчисленных поколений. В центре – мощная каменная печь‑каменка, раскалённая добела, на которой лежали груды булыжников, дышащих знойным маревом. Над печью – чан с кипящей водой, откуда Яга черпала ковшом.

Вдоль стен – широкие полки‑полати из тёмного дуба, отполированные телами до зеркального блеска. Воздух был густым, сладковато‑терпким от запахов семи веников, висевших на стене:

берёзовый («слёзы берегини»);

дубовый («сила Перуна»);

липовый («лада материнства»);

можжевеловый («очищение от скверны»);

крапивный («огонь жизни»);

пихтовый («связь с небом»);

рябиновый («оберег от тёмных»).

В углу стояла огромная дубовая кадка с ледяной ключевой водой, а рядом – деревянные ушаты и ковши. На полке у входа – глиняные горшочки с банными зельями: мёд и соль, настои ромашки и зверобоя, толчёные травы.

Свет проникал лишь через маленькое закопчённое окошко под потолком да от раскалённых камней, мерцающих мистическим светом.

– С миром входите, с добром выходите, – провозгласила Яга, переступив порог. Её голос звучал иначе – ритуально, веско. Она сбросила сарафан, оставаясь в длинной льняной рубахе. – Здесь не просто моются. Здесь рождаются заново. На пороге Яви и Нави стоим. Поклонись, Лизавета, Духу Места.

Лиза, следуя жесту, поклонилась на все четыре стороны. Воздух сгустился, и в углу, у каменки, где тени были гуще всего, проступила фигура. Маленький, коренастый старичок, весь покрытый седыми, влажными волосами, даже на ладонях. Лицо – доброе, морщинистое, с хитрыми, как угольки, глазками. На нём – лишь набедренная повязка из лыка. Это был Банник.

– Здрав будь, Хозяин, – поклонилась ему Яга. – Прими гостей, помоги пар лёгкий дать, да не обжечься.

Банник кивнул, его борода колыхнулась, словно подводные водоросли. Он бесшумно подошёл к каменке и плеснул на камни ковшиком воды. «Ш‑ш‑ш‑ш‑ххх!» – взвыл пар, не обжигающий, а обволакивающий, как горячий шёлк.

Обряжение Лизы (Стать Берегиней).

– Ложись, Красна Девица, на нижний венец. Лицом к Стезе Рода, – велела Яга.

Лиза легла на горячее дерево, сердце колотилось. Яга взяла липовый веник, окунула его в настой из ромашки и мёда.

– Духи Воды, Огня, Земли и Воздуха! Мать Сыра Земля! Лада‑Матушка! Придите! Узрите чадо, в сомненье вступившее! Направьте её стезю!

Она начала парить Лизу – не бить, а ласкать. Каждое движение – ритмичное, обволакивающее. Пар поднимался густыми волнами.

Яга пела, вернее, нараспев читала заговор:

Как липа сердце смягчает,

Так судьба Лизу пусть ласкает.

Как вода всё омывает,

Так страхи пусть её покидают.

Как огонь тепло рождает,

Так любовь в ней пусть сияет.

Как земля кормит‑лелеет,

Так дитя своё пусть греет!

Берегиней стать суди,

Силу Рода в грудь впусти!

Под лад заговора и шум пара Лиза ушла. Тело плавилось, растворялось. В клубах она увидела женщин, древних, с добрыми, усталыми лицами. Они пряли невидимую нить, и нить эта тянулась к ней, вплетаясь в сердце.

Увидела бескрайнее поле золотой ржи, и в нём – крепкий дом, очаг, детский смех. Услышала колыбельную, которую пела ей мама, но голос был древнее, мощнее. Лада.

Чувство всепоглощающей ответственности, тепла и силы хлынуло в неё. Она не просто Лиза. Она – звено в бесконечной цепи Рода.

Когда Яга окатила её ледяной водой, Лиза вскрикнула не от боли, а от восторга. Она вышла с полатей обновлённой. Глаза сияли спокойной глубиной, осанка стала прямой, уверенной. Перстень Лады на пальце горел мягким, ровным светом.

Воинство Макса и Мудрость Артёма.

– Теперь вы, молодцы. Банник, подай силу! – Яга взяла дубовый веник для Макса и можжевеловый, смешанный с пихтовым, для Артёма.

Банник, усмехаясь в бороду, плеснул на камни особого настоя – пахло горькой полынью и смолой. Пар стал колючим, наполненным шипением.

Макс.

Яга парила его жёстко, вбивая ярость дуба в мышцы. Заговор гремел, как набат:

Дуб стоит – ни ветер, ни гром!

Перунова сила – в кости, в жилы, в дом!

Ярость – меч, да не слепец!

Рви врага, но береги сердце!

Кровь кипи – да разум храни!

За Род, за Правду – стой до крови!

В пару Макс увидел стаю волков, бегущую по кромке леса. Увидел молнии, рвущие небо. Услышал боевой клич предков. Ощутил дикую мощь в каждой клетке. Но в самом пекле пара мелькнул образ Лизы и Артёма. Защищать! – пронеслось в его раскалённой голове.

Коготь Перуна в его сжатом кулаке горел огнём. Ледяное обливание было как удар, заставивший ярость сфокусироваться.

Артём.

Для него пар был ледяным пламенем. Можжевельник жалил, пихта кружила голову. Яга парила тело и грудь, где лежал Осколок Велеса.

Заговор был шёпотом, сложным, как паутина:

Можжевельник – остриё мысли!

Пихта – высота, где истина чиста!

Велес! Проводник троп межмирья!

Дай чаду разумение, зоркость, знанья жильё!

Видеть связи, слышать глас камня, воды, звёзд!

Знать суть, а не оболочку!

Мудрость – щит и светоч во тьме!

Открой Око!

Артём провалился. Пар стал космосом. Он видел бегущие реки времени, как показывал Странник, но теперь понимал их извивы. Видел корни деревьев, уходящие вглубь земли, к самому сердцу Нави, и кроны, тянущиеся в Правь.

Слышал шёпот камней, рассказывающих о веках. Видел Велеса – не человека, а силу, текучую, как тень, мудрую и бесконечно древнюю.

Осколок в его руке стал тяжелее мира и легче пуха. Холодная вода обрушилась на него как откровение, пронзив до костей. Он открыл глаза. Мир был пропитан знаками и связями. Он видел.

Завершение и Сон.

Когда последний, четвёртый заход парения закончился, и все трое, дрожащие, очищенные и сияющие изнутри, стояли на полу, выяснилось, что за окном смеркалось. Весь день прошёл в этом вневременном пространстве пара и ведений.

– Вот и отбанились, – сказала Яга, вытирая лоб. Она выглядела усталой, но довольной. Банник, сидя в углу на корточках, кивнул; его глаза блестели в полумраке. – Дорога к Ладоге завтра явится. А ныне… Сон. Сильный сон. На печи. Переварить дары Парного Царства.

Они вышли из бани. Тело стало лёгким – каждое движение давалось с невероятной лёгкостью и осознанностью. Но вместе с тем ощущалась и глубокая пустота – как после великого свершения.

Съели простую ячневую кашу с хлебом, почти не разговаривая, погружённые в свои переживания. Даже Мракос, вернувшийся с улицы и умывавшийся в углу, смотрел на них с необычным уважением.

Лёжа на тёплой печи под лоскутными одеялами, они не сразу уснули. Сквозь дремоту им чудился:

шелест веников;

шипение камней;

низкий, убаюкивающий голос Банника, доносящийся словно из‑под самой печи:

Париться… что помирать малость…

А выжил… значит, сильней стал…

Спите, путники…

Завтра тропа… новая…

Зелёные глаза Мракоса мерцали в темноте, как маячки на границе миров. Горячая кирпичная кладка печи дышала живым теплом, укачивая их.

В тереме Яги, пропитанном запахами трав, пара и древних камней, трое детей иного времени погрузились в сон. Они уносили в сновидения:

Образы предков;

Лики Богов;

Невероятную силу, обретённую в бане на кромке Яви и Нави.

Банный день тихо завершился мерным потрескиванием дров и глубоким, мудрым молчанием ночного леса за стенами терема.

Итог обряда.

Парение от Яги стало мощным актом посвящения героев в мир славянской магии через древнейший обряд. Они вышли из бани не просто чистыми, а изменёнными – гораздо ближе к пониманию:

своих сил;

мира вокруг;

своей миссии.

Теперь они были готовы встретить «Тьму с Полудня» о которой пока ничего не знали, не как испуганные дети, а как носители даров Богов, закалённые в Бане на Кромке Миров.

Клубок, Лесной Хозяин и Три Правды

Утро после бани встретило их не петухом, а тишиной – густой и мокрой от росы. Яга, уже в своём тёмно‑синем сарафане, вручила Лизе маленький поясной мешочек. В нём, туго смотанный, лежал клубок – сшитый не то из шерсти, не то из мха. Он был тёплым и пульсировал едва уловимо, как живой.

– Путеводная нить, – сказала она. Её ясные глаза с золотыми искрами смотрели куда‑то сквозь стены терема. – Коли тропа потеряется, коли Лес задурит – брось его наземь. Покатится туда, куда надо. Но помни: ведёт он лишь туда, где дорога есть. А где её нет… там и клубок бессилен. Путь проложите сами.

Они поклонились глубоко – благодарность тёплым комком стояла в горле. Ведунья кивнула. Мракос, сидя у её ног, блеснул изумрудными глазами. Воздух в тереме сгустился, запахло хвоёй и далью.

Они вышли. Дверь избушки на курьих ножках захлопнулась за ними с тихим щелчком. Поляна была пуста – только высокая трава да древние камни.

Клубок в руке Лизы дёрнулся, словно рыба на крючке, потянув её в сторону, противоположную той, откуда пришли вчера.

Лес встретил их не враждебно, но настороженно. Тропинка, которую указал клубок, то пропадала под ковром мха, то петляла между стволами вековых сосен, чьи корни напоминали спящих каменных змей.

Воздух звенел от птичьего пения, но звуки были странно чистыми, почти кристальными. Солнечные лучи пробивались косыми столбами, в которых танцевала пыль – или не пыль? Мелкие, светящиеся искорки.

И вдруг клубок замер. Лежал в руке Лизы тяжёлым камешком. Тропа кончилась у гигантского бурелома – спутанного хаоса упавших стволов, покрытых густым мхом и бледными грибами.

– Что теперь? – спросил Макс, сжимая Коготь Перуна. Оружие отозвалось тревожным теплом.

– Бросить, как сказала Яга, – ответила Лиза, вспоминая наказ.

Она разжала ладонь. Клубок упал на мягкий мох… и покатился. Не вперёд, не назад, а вбок – под самый корень огромной, кривой сосны, чей ствол был похож на скрюченную спину великана.

Они двинулись за ним, протискиваясь под низко нависшими ветвями. Клубок катился упрямо: обходил коряги, нырял под папоротники.

И тут… воздух завихрился. Запах хвои сменился резким ароматом гниющих грибов и влажной земли. Пение птиц стихло, сменившись тихим, многоголосым шёпотом, доносящимся будто из‑под коры, из мха, из самого воздуха:

– Куда спешите?.. Зачем идёте?.. Останьтесь… Поиграем… Хи‑хи!

На толстой, низкой ветви старой ольхи, прямо над тропкой, которую нащупывал клубок, сидел Он.

Леший.

Не страшный, но диковинный до жути. Старичок? Мальчишка? Лицо – морщинистое, как кора, но глаза – ярко‑зелёные, как молодая хвоя, и полные озорной, древней хитрости.

Волосы и борода – не седые, а зеленовато‑серые, как лесной мох. В них были вплетены сухие травинки, крылышки жуков, мелкие шишки.

Одет был в лохмотья из живой коры и лишайника – они шевелились, дышали.

Но самое поразительное – шапка. Не шапка вовсе, а огромный, сочный мухомор. Алые блестящие бока с белыми хлопьями‑бородавками. Шляпка его слегка покачивалась, и с её края скатывались капли влаги, похожие на слезинки.

Леший склонил голову набок, разглядывая путников. Его губы раздвинулись в улыбке – слишком широкой для человеческого лица, обнажив мелкие, острые зубы.

– Ой‑ой‑ой! – зачирикал Леший голосом, похожим на скрип старого дерева, смешанный с журчанием ручья. – Гости! Гулливые гости! Шастают по моим угодьям, не спросясь! И клубочек‑проводничок Ягин прихватили! Хи‑хи!

Он спрыгнул с ветки невесомо, как пушинка, и встал перед ними, загораживая путь. Клубок замер у его босых, корявых, как корни, ног.

– Здрав будь, Хозяин Лесной, – поклонилась Лиза, вспомнив уроки почтения. Перстень Лады излучал спокойствие, но Артём видел, как Ткань Мира вокруг Лешего искривилась, словно в кривом зеркале. Деревья за его спиной вдруг показались выше и ближе, тропка запрыгала в сторону.