Чтец Горизонтов

– Мы путь держим в Ладогу, к Лесогору, – добавил Артём, сжимая Осколок Велеса. Камень был ледяным, показывая мощь Существа перед ними.

– Ладога? Лесогор? – Леший скривил гримасу, его мухомор‑шапка наклонилась. – Знаю‑знаю… Старый пень. А вы‑то кто? Не здешние… Чужим духом пахнете. И… силой новой. Банина? Ягина банька пахнет! – Он шумно втянул носом воздух и захихикал. – Ну раз уж попались… поиграть надо! А то скучно в лесу‑то!

Он щёлкнул корявыми пальцами – и лес ожил по‑иному. Тропа под ногами поплыла, как змея, уводя в чащу. Стволы деревьев закачались, начали медленно меняться местами. Воздух загустел до состояния киселя, в нём поплыли радужные пузыри, внутри которых мелькали лица – то ли их собственные, то ли чужие.

Из‑под ног выросли грибы‑великаны с глазами на шляпках, которые моргали и хихикали. Ветви протянулись, словно руки, пытаясь их ухватить.

– Держитесь! – крикнул Макс, отмахиваясь дубинкой от тянущейся ветки. Она отскочила с сухим треском, но на её месте выросла другая. – Хозяин! Игры твои – не к добру! Пропусти нас!

Леший, сидя теперь уже на гигантском подберёзовике, который вырос за секунду, захохотал:

– Пропущу! Ох, пропущу! Давно не слыхал я умных слов! Заскучал по загадкам! Отгадаете три мои загадки – тропа ваша будет. Не отгадаете… тут и останетесь. Росы пить, грибами любоваться! Хи‑хи!

Он прищурил свои зелёные, как молодые листья, глаза. Шёпот леса стих. Искажения замерли, но не исчезли – застыли в ожидании. Даже клубок перестал пульсировать.

– Первая! – Голос Лешего стал вдруг глубоким и мудрым, как шум векового бора. – Вот его не было и вдруг он есть, растёт без корня, сильнее всех в начале, слабее всех в конце. Что это?

Тишина. Грибы с глазами замерли. Лиза коснулась Перстня. Вспомнила ведения в бане – бесконечную цепь Рода, женщин, прядущих нить жизни. Вспомнила младенца в ведении…

– Дитя, – сказала она тихо, но уверенно. – Младенец. Силён любовью и надеждой, что в него вкладывают. Но к концу жизни… силы покидают.

Мухомор‑шапка Лешего кивнул, брызгая росой.

– Буде. Лада в тебе говорит. Истина.

– Вторая! – Леший подпрыгнул на грибе. – Ходит без ног, бьёт без рук, видит без глаз. Сильнее медведя, но слабее комара. Что это?

Макс нахмурился. Бьёт без рук? Сильнее медведя? Он сжал Коготь Перуна. Ощутил ярость, которую учился сдерживать. Вспомнил предупреждение Яги и Странника. Вспомнил, как тень защищала их от полуденного зноя в прошлом…

– Тень, – выдохнул Макс. – Она ходит за солнцем, бьёт холодом или палящим светом, видит… ну, не знаю, как видит, но вездесуща. Сильнее медведя – её не сдвинуть с места. Слабее комара – его не раздавить тенью.

Леший зааплодировал корявыми ладонями.

– Ох, Перун в тебе не спит! Истина! Но комара… хи‑хи… ловко!

– Третья! – Теперь голос Лешего стал шелестящим, как осенние листья. – Начало – в конце пути. Ключ – в самом вопросе. Чем больше знаешь, тем больше не знаешь. Что это?

Артём закрыл глаза. Ощутил ледяную ясность Осколка Велеса в руке. Вспомнил ведение рек времени, корней и крон, бесконечную сложность мира. Вспомнил, как Странник говорил о Точке Сборки и Ткани Мира. Знание не было конечным пунктом…

– Путь, – сказал Артём, открывая глаза. В них горел новый свет – свет понимания. – Или Вопрос. Начало мудрости – в осознании конца неведения. Ключ к знанию – сам вопрос: «как?», «почему?». Чем больше узнаешь, тем шире горизонт неизвестного. Это сам процесс познания.

Леший замер. Его дикие глаза широко раскрылись. Мухомор‑шапка перестала капать. Искажённый лес вокруг них вздохнул и начал медленно возвращаться в норму. Деревья встали на свои места, грибы с глазами съёжились и исчезли, тропа снова стала твёрдой под ногами.

– У‑ух… – протяжно выдохнул Леший. – Велесова мудрость… в юной голове. Диво. Три Правды услышал. Трижды Истину.

Он наклонился, поднял клубок и протянул его Лизе. Он снова был тёплым и пульсирующим.

– Идите. Путь открыт. До самой опушки. Но помните: лес не забывает. Играть ещё будем!

Он прыгнул вверх и растворился в кроне сосны, как капля росы на солнце. Только его хихиканье ещё секунду вибрировало в воздухе:

– Хи‑хи‑хи‑и‑и!

Тропа перед ними была теперь ясной. Клубок в руке Лизы дёрнулся и уверенно покатился вперёд – по мшистой земле, меж стволов, к просвету вдали.

Они переглянулись. В глазах каждого – облегчение, усталость и новая тень уважения к диким законам этого мира. Ни слова не сказав, они двинулись за волшебным клубком – вглубь хвойного сумрака, оставляя за спиной поляну, где Лесной Хозяин загадывал свои загадки и где реальность на миг стала игрой древних, озорных сил.

Лес молчал, но в его молчании уже не было угрозы – лишь внимательное наблюдение.

Поляна Незримых Хранителей

Клубок вёл их упрямо, петляя между вековых дубов и берёз, что стояли как немые стражи. Солнце клонилось к закату, отливая золотом макушки сосен. Ноги ныли от долгой ходьбы по неровной лесной почве, животы предательски урчали – лишь горсть кисловатой лесной земляники да несколько крепких орешков удалось найти по пути. Усталость была тяжёлой, свинцовой, смешиваясь с остатками пережитого в Бане и у Лешего.

И вдруг лес расступился. Они вышли на поляну – не просто лужайку, а место, где природа и труд сплелись в совершенную симфонию. Она дышала покоем, изобилием и тихой, глубокой магией.

Сердце Поляны.

На небольшом пригорке стоял терем – не огромный, но крепкий, ладный, будто выросший из земли. Срублен из тёмного, смолистого леса, с резными наличниками на окнах – не просто узоры, а обережные знаки: солнечные коловраты, стилизованные древа жизни, фигурки птиц и коней. Крыша – не дранка, а живая дернина, поросшая сочной травой и полевыми цветами, будто зелёное покрывало. Из аккуратной глиняной трубы вился не сизый, а золотистый, тёплый дымок, пахнущий печёным хлебом и сушёными яблоками. Окна светились изнутри мягким, медовым светом, не похожим на огонь лучины или свечи.

Хозяйство.

Вокруг терема кипела невидимая жизнь. Всё было ухожено, продумано, дышало вековым укладом.

Огород‑Чудо.

Грядки тянулись ровными рядами, но растения на них… жили иначе. Капустные кочаны перешёптывались листьями, подсолнухи медленно поворачивали тяжёлые головки вслед за уходящим солнцем, как по команде. Морковь и свёкла выглядывали из земли аккуратными разноцветными бочонками. Над грядками порхали невидимые пчёлы, но их жужжание было похоже на тихое мурлыканье.

Сад‑Сказка.

Яблони, груши, вишни стояли, усыпанные спелыми плодами, которые светились изнутри мягким румянцем. Под одной старой яблоней лежали спелые яблоки – идеально круглые, будто только что сошедшие с картины. Тень от дерева на траве имела странные, чуть движущиеся очертания, напоминающие спящего медведя.

Хлев и амбар.

Аккуратный сруб хлева с резной коньковой слегой на крыше. Двери приоткрыты, но внутри – чистота и тишина. Чувствовалось присутствие скотины: тёплый запах сена и молока витал в воздухе, слышалось тихое, размеренное жевание, но самих коров или коз не было видно. Рядом – крепкий амбар с тяжёлыми дверями, запертыми на деревянный засов, украшенный знаком Велеса.

Мастерская под открытым небом.

Под навесом стоял верстак, уставленный инструментами: резцы, ножи, стамески. Некоторые из них… светились едва уловимым внутренним светом. На верстаке лежала почти законченная деревянная игрушка – конь. Он был так хорош, так полон скрытой силы, что казалось, вот‑вот сорвётся с места. Рядом валялись стружки – они не лежали мёртвым ковром, а слегка шевелились, как золотистые змейки, собираясь в аккуратные кучки.

Колодец‑Журавль.

Резной, с ведром, покрытым инеем даже в тёплый вечер. Вода в нём, если заглянуть (что рискнул сделать Артём), была не просто чистой. Она мерцала, как жидкое звёздное небо, и от неё шёл лёгкий серебристый пар.

Атмосфера.

Воздух над поляной был золотистым, напоённым ароматами спелых плодов, тёплой земли, дыма и дикого мёда. Тишина стояла особая – не мёртвая, а насыщенная жизнью.

Слышалось:

детский смех – звонкий, беззаботный, доносящийся то ли из‑за терема, то ли из сада, то ли просто из воздуха. Но детей не было видно;

жужжание невидимых крыльев над цветочными клумбами у крыльца;

постукивание молоточка или резца – явное, чёткое, но источник звука ускользал, будто мастер работал за поворотом дома или… внутри ствола старой липы;

тихая песня – женский голос, напевающий старинную колыбельную или заговор. Мелодия лилась из открытого окошка терема, но, заглянув туда, Лиза увидела лишь пустую, уютную горницу с горящим в углу тем самым медовым светом и накрытым к ужину столом.

Восприятие героев.

Лиза. Чувствовала тепло домашнего очага, мощную связь с землёй и родом, исходящую от этого места. Перстень Лады на пальце излучал ровное, довольное тепло, как будто здоровался с родным домом. Её глаза искали невидимых хозяек – она чувствовала их заботливые руки в порядке грядок, в чистоте двора, в уюте терема. Голод напоминал о себе, но здесь он был не мучительным, а… предвкушающим. Она видела стол, накрытый в горнице, и знала – место для гостей там есть. Детский смех вызывал в ней улыбку и тоску по дому, но здесь это была светлая тоска.

Артём. Его взгляд, обострённый Осколком Велеса и баней, видел энергию. Она струилась по жилкам листьев в огороде, пульсировала в спелых плодах, мерцала в колодезной воде. Дым из трубы был не просто дымом – это был поток тёплой, защитной силы, окутывающий поместье невидимым куполом. Резные обереги на тереме светились мягким золотым светом, образуя сложную сеть защиты. Он видел невидимые руки, двигавшие инструменты на верстаке – это были сгустки сфокусированной воли, цвета тёплой охры и зелени. Само место было мощным узлом силы, гармонично вписанным в лес. Детский смех для него звучал как чистые энергетические всплески – радостные и беззаботные.

Макс. Чувствовал спокойную мощь и безопасность. Его воинская натура, обострённая Когтем Перуна и баней, сканировала угрозы, но находила лишь гармонию и защиту. Забор из частокола (невысокий, но крепкий) казался ему неприступным, тень под яблоней – дружелюбной. Он видел следы на земле у хлева – не звериные, а человеческие, но свежие и… исчезающие на глазах, будто их стирала невидимая рука. Его желудок урчал громче всех, и его взгляд неотрывно держался на яблоках под деревом и на дыме из трубы, пахнущем невероятно вкусной едой. Коготь в его руке был тёплым и спокойным, как спящий зверь у надёжного очага.

Они стояли на краю поляны, усталые, голодные, очарованные и немного растерянные. Волшебный клубок замер у ног Лизы – его работа была сделана. Здесь был явно чужой дом, но дом, полный жизни, тепла и гостеприимства, которое витало в самом воздухе. Стол в горнице был накрыт. Детский смех звал поиграть. Но хозяев не было видно. Лишь ощущение пристального, доброжелательного внимания со стороны сада, огорода, самого терема.

Как будто поляна и всё на ней замерло на мгновение, оценивая гостей, прежде чем сделать следующий шаг – шаг, который могли сделать только незримые хозяева этого родового гнезда лесных ведунов. Они переглянулись, не решаясь ступить на ухоженную траву без приглашения, заворожённые золотым светом заката, льющимся на поляну, и тихим, живым чудом места, где магия была не показной, а самой тканью бытия. Их путь завершился этим мгновением замершей красоты, голодом, надеждой на ужин и ощущением, что за резным наличником вот‑вот мелькнёт чьё‑то лицо.

Дом Двенадцати Лун и Зов к Столу

Тишина поляны, наполненная незримым присутствием, детским смехом и ароматом хлеба, висела плотным, тёплым покрывалом. Усталость глодала кости, а вид накрытого стола в светящемся окне сводил с ума от голода. Макс, чьё терпение лопнуло первым, сделал шаг вперёд на ухоженную траву. Его голос, привыкший командовать на школьном стадионе, прозвучал громко, но старательно вежливо, нарушая чары места:

– Тук‑тук‑тук! Есть кто дома? Мир дому сему! – крикнул он, оглядывая резные наличники и зелёную крышу. – Путники мы, к старцу Лесогору путь держим! Заблудились, проголодались! Можно ли попросить…

Его слова повисли в воздухе. И вдруг… пространство заиграло. Тени под яблоней, напоминающие медведя, вздыбились и потекли к ним, как чёрная река, но растаяли в метре от ног. Стружки у верстака взметнулись вихрем, сложившись на мгновение в фигуру бородатого мужика с молотком, и рассыпались. Занавеска в светящемся окне терема колыхнулась, будто отдёрнутая невидимой рукой.

И из‑за угла терема, словно сорвавшись с невидимой качели, вылетела она – девочка лет пяти. Солнечные волосы, заплетённые в две тугие, пушистые косички, увенчанные простыми полевыми цветами. Большие‑большие голубые глаза, как два осколка летнего неба, полные безудержного любопытства и доброты. Личико – кукольное, славянское: круглое, с ямочками на щеках, пухлыми губками и светлыми бровками. Одета в простую, но чистую льняную рубашонку до колен, подпоясанную тоненьким плетёным пояском с бубенчиком, и штанишки из той же ткани. На ногах – лыковые лапотки. Она смеялась, и смех её был как звон хрустальных колокольчиков.

– Го‑о‑ости! Мама, тятя, гости пришли! – закричала она на весь лес, подбегая к ним и бесстрашно хватая Лизу за руку. Её ладошка была тёплой и немного липкой, видимо, от ягод. – Я Лучинка! А это…

Тут из‑за того же угла, стараясь выглядеть степенно, но не скрывая интереса, вышел мальчик лет шести. Тот же цвет волос – пшеничный, те же бездонные голубые глаза. Волосы аккуратно подстрижены «под горшок». Одет в рубаху навыпуск и портки из крапивного небелёного полотна. На шее – деревянная свистулька в виде птички. Он внимательно оглядел троицу, особенно задержав взгляд на когте Макса и перстне Лизы. Его лицо было серьёзным не по годам.

– …а это братец мой, Колоброд, – закончила за него Лучинка. – Он знает, где все барсучьи норы!

– Колоброд, – поправил мальчик с достоинством, подходя ближе. Он кивнул гостям, стараясь копировать взрослый поклон. – Здравия будь, путники. Вы… с чужой стороны? Дух у вас… звонкий, как новый колокольчик.

Лучинка, не отпуская руки Лизы, потянула её к терему:

– Идёмте! Идёмте! Мама щи варит, тятя хлеб вынул! А там ещё…

И тут словно прорвало невидимую плотину. Из‑за терема, из сада, из‑за хлева – отовсюду появились дети. Мальчики и девочки. Двенадцать пар голубых глаз и светлых голов. Почти погодки, но разница видна. Старшая девочка, лет шестнадцати, высокая и стройная, как молодая берёзка, с длинной, толстой косой, перехваченной вышитой лентой. Её глаза были мудрыми и спокойными.

Парень лет восемнадцати, крепкий, с открытым лицом и умным взглядом – явно старший сын. Он нёс на руках самого младшего, пухлого карапуза лет полутора, с такими же ясными голубыми глазками, сосущего кулачок. Были тут и шаловливые близнецы лет восьми, и задумчивая девчушка лет десяти с книгой в руках, и ещё трое – лет двенадцати, четырнадцати, пятнадцати.

Все – светловолосые, голубоглазые, со славянскими чертами: прямыми носами, высокими скулами, твёрдыми подбородками у мальчиков и мягкими овалами у девочек. Одежда – прочная, чистая, домотканая: у девочек – с вышивкой на подоле и рукавах, у мальчиков – практичные рубахи и портки. Никакой пестроты, только натуральные цвета: белёный лён, охра, тёмно‑синий, зелёный. На всех – обереги: деревянные бусины, вышитые знаки на одежде, маленькие мешочки‑ладанки.

Они не толпились, а встали полукругом, смотря на гостей с открытым, дружелюбным любопытством, без тени страха. Старшая дочь улыбнулась Лизе. Старший сын внимательно изучал Артёма, будто чувствуя исходящую от него силу знания. Младшие перешёптывались, указывая на Коготь Перуна в руке Макса.

И тогда из широко распахнутой двери терема вышли Они.

Мужчина. Высокий, широкоплечий, но не грузный. Сила в нём чувствовалась не буграми мышц, а уверенностью корня векового дуба. Лет сорока. Волосы – густые, светлые, длиной до пояса, удерживались очельем из конопляной нити. Борода – не длинная, аккуратная, того же светлого оттенка. Лицо – скульптурное, славянское: высокий лоб, прямой нос, твёрдый подбородок. Глаза – голубые, как у всех, но глубокие, как лесные озёра, полные спокойной мудрости и силы.

Одет в добротную крапивную рубаху красного цвета с тонкой вышивкой серебряной нитью по вороту и манжетам (знаки Перуна и Велеса), поверх – коричневый кафтан из мягкой кожи, подпоясанный широким кожаным поясом с медной пряжкой в виде солнца. На груди – массивная деревянная гривна с резным знаком Рода. Он нёс большой глиняный кувшин.

Женщина. Статная, пышущая здоровьем и теплом домашнего очага. Лет тридцати пяти. Волосы – светлые, как спелая рожь, заплетённые в сложную косу, обвитую вокруг головы и украшенную вплетёнными колосьями и лентами. Лицо – прекрасное, доброе, с лучистыми морщинками у глаз от смеха. Глаза – те же голубые бездны, но в них светилась безмерная доброта, терпение и какая‑то всепонимающая любовь.

Одета в длинный, цвета спелой сливы, льняной сарафан, расшитый по подолу и лифу затейливыми узорами‑оберегами (Лада, берегини, древо жизни). Поверх – белая рубаха с широкими, также вышитыми рукавами. На шее – нитки янтарных бус и деревянных бусин. Она вытирала руки о холщовый фартук.

Они остановились на крыльце. Мужчина поставил кувшин. Его взгляд обвёл гостей – оценивающе, но без осуждения. Он увидел усталость, голод, силу артефактов и смущение. Женщина первая улыбнулась – улыбкой, которая обнимала, как тёплая печь.

Мужчина поднял руку в жесте приветствия. Голос его звучал низко, спокойно, с лёгкой хрипотцой, как шелест листьев перед грозой, но наполненный искренним радушием:

– Здравия вам, путники, и силе вашей! Дом Рода Вещего вам рад. Азъ есмь – Светомир, хранитель сего места.

Он слегка кивнул головой в знак приветствия.

Женщина сделала шаг вперёд, её голос был тёплым и звучным, как журчание родника:

– А я – Любомила, берегиня очага сего. Слыхали мы шёпот леса о вашем пути. Видели, как клубочек Ягини вас привёл. Милости просим в дом, под кров наш. Усталость смоете, голод утолите.

Её взгляд упал на Лучинку, держащую Лизу за руку, и на Колоброда, серьёзно стоящего рядом.

– Детишки, не смущайте гостей! Проводите к столу!

Лучинка радостно засмеялась и потянула Лизу сильнее:

– Идёмте! Идёмте! Там щи горячие! И пироги с грибами! И паренка!

Колоброд важно кивнул Максу и Артёму:

– За мной, добры молодцы. Отец медку доброго припас. От дорожной пыли прочистит душу.

Старшие дети мягко расступились, образуя путь к двери. Старший сын улыбнулся Артёму, его голубые глаза блеснули пониманием силы Осколка Велеса. Старшая дочь жестом пригласила Лизу войти первой. Младшие, сдерживая любопытство, заглядывали на артефакты.

Светомир и Любомила стояли на крыльце, олицетворяя надёжную защиту и тёплое гостеприимство. Золотистый свет из двери лился на ухоженный двор, смешиваясь с последними лучами заходящего солнца. Аромат щей, пареной репы, свежего хлеба и лесных трав стал ещё гуще, обещая долгожданное насыщение.

Волшебный клубок, выполнив свою задачу, лежал в мешочке на поясе Лизы, словно дремал. Трое из иного мира, ведомые детскими ручками и гостеприимством незримых хранителей, переступили порог терема, где их ждал стол, накрытый не просто едой, но и миром, покоем и силой Рода Вещего.

Хлеб‑Соль и Слово Застольное

Порог терема оказался границей между мирами. Снаружи – вечерний лес, сумрак и тайна. Внутри – тепло, свет и живая музыка семьи. Просторная горница встретила их запахом свежеиспечённого хлеба, тушёных кореньев и душистых трав. Стол, грубый дубовый, ломился от яств, но в этом изобилии не было показной роскоши – только щедрость земли и умелые руки хозяйки.

Царь‑стол. В центре – огромный, румяный каравай на расшитом рушнике, рядом с ним деревянная солонка, полная крупной каменной соли. Вокруг – глиняные миски и кувшины, деревянные ложки, берестяные стаканчики.

Яства. Всё просто, сытно, от земли. Дымящиеся щи, густые, наваристые, на грибном бульоне, с плавающими кусочками капусты, моркови, репы и душистыми лесными травами. Пахло землёй, дымком и летом.

Паренки. Целые горшочки из печи, где репа, морковь, брюква и свёкла томились в собственном соку до невероятной сладости и мягкости, пропитавшись ароматом глины и жара.

Грибы. Солёные грузди и рыжики хрустели на блюде. Тушёные белые с луком и сметаной источали божественный аромат.

Каша. Рассыпчатая гречневая каша‑ядрица, сдобренная льняным маслом холодного отжима и посыпанная зелёным луком.

Овощи. Хрустящие солёные огурчики, квашеная капуста с клюквой, репа сырая, нарезанная ломтиками.

Хлеб. Кроме каравая, были ржаные краюхи с хрустящей корочкой и лепёшки на сковороде.

Напитки. Дымящийся травяной сбитень (мята, душица, зверобой) с мёдом в большом кувшине. Холодный берёзовый сок. Густой квас с изюмом.

Сладости. Толчёные ягоды (черника, малина) со сметаной. Кулага – густая масса из ржаного солода и калины, томлёная в печи. Мёд в сотах – золотистый, душистый, словно светившийся изнутри.

Устройство. Все расселись по лавкам. Светомир – во главе стола. Любомила – напротив, у печи, чтобы подливать и подкладывать. Дети – по старшинству: старшие сыновья рядом с отцом, дочери – рядом с матерью, младшие – посередине. Лучинка уселась рядом с Лизой, Колоброд – между Максом и Артёмом. Гостей посадили по правую руку от Светомира – место почёта.

Перед трапезой все омыли руки и лица из медного таза с чистой водой и полотенцем, который обнесли старшие дочери.

Славление. Перед тем как взять ложки, воцарилась тишина. Все, даже самые маленькие, сложили руки на коленях и устремили взгляды на Отца. Он встал, взял в руки нож для хлеба – простой, но крепкий, с резной рукоятью из берёзы. Его голос, обычно спокойный, зазвучал величаво и глубоко, заполняя горницу как колокол:

– Род Всевышний, праотцев корень!

Мать Сыра Земля, кормилица щедрая!

Отец Сварог, небо кующий!

Даритель Ярило, светом животворящий!

Воды кристальные, ключи живые!

Огни домашние, души хранящие!

Благодарим за хлеб насущный!

За труд рук наших, за милость вашу!

За стол сей обильный, за кров сей тёплый!

За гостей нежданных, судьбой посланных!

Да пребудет мир в сём столе!

Да пребудет сила в сём роде!

Да пребудет лад во всём мире!

Слава!

– Слава! – дружно, от мала до велика, откликнулись все за столом, включая гостей, тронутых до глубины души этой простой и мощной благодарностью.

Трапеза.

И началось таинство русской трапезы – неспешное, осмысленное, наполненное уважением к еде и друг к другу. Светомир первым отрезал ломоть от каравая, обмакнул его в соль и подал Лизе:

– Хлеб‑соль, красна девица. Кушай на здоровье.

Потом – Максу и Артёму. Это был обряд принятия под защиту дома.

Любомила не сидела на месте. Она подливала щи, подкладывала паренки, следила, чтобы у всех было вдоволь. Её движения были плавными, заботливыми.

– Ешьте, милые, не стесняйтесь. Дорога дальняя, силы нужны.

Она улыбалась, и в улыбке было материнское тепло.

Дети вели себя достойно, но естественно.

Старшие – сын восемнадцати лет Мирко и дочь шестнадцати лет Златоцвета – поддерживали разговор, расспрашивали гостей о мире, откуда они, делились новостями леса. Средние (двенадцать‑пятнадцать лет) слушали, иногда вставляя свои замечания о повадках зверей или свойствах трав. Младшие – близнецы Богдан и Добрыня и девчушка с книгой Мудрослава – ели с аппетитом, но без жадности. Лишь Лучинка иногда норовила взять лишнюю ягодку, на что мать ласково качала головой. Самый младший (на руках у Златоцветы) клевал носом, засыпая под мерное гудение голосов. Были и ещё дети – летописец не упомнил их имён.

Гости ели, не стесняясь, впервые за долгое время насыщаясь не только телом, но и душой. Лиза наслаждалась нежностью пареной репы и сладостью кулаги. Макс уплетал щи с грибами и хрустящие огурцы, запивая квасом. Артём, заворожённый, пробовал всё, ощущая чистый вкус земли и солнца в каждой ложке. Они отвечали на вопросы осторожно, но искренне, чувствуя безопасность и принятие в этом доме.