
Полная версия:
Первый кот Петербурга
Это было чудо. Весь Петербург ходил смотреть. Иностранные послы писали домой восхищённые письма.
А построено это чудо было для шутовской свадьбы.
Князь Михаил Алексеевич Голицын, пятидесятилетний старик из древнейшего рода, разжалованный в шуты за то, что женился на католичке и перешёл в её веру. По прозвищу Квасник — потому что в его обязанности входило подавать императрице квас. И калмычка Авдотья Ивановна Буженинова — служанка, некрасивая, немолодая, которую императрица прозвала так за то, что она любила буженину.
Их поженили в церкви — по-настоящему. А потом провели по всему городу в клетке на спине слона, с процессией из «представителей всех народов империи» в национальных костюмах — на оленях, на собаках, на верблюдах, на свиньях. А потом — в Ледяной дом. В первую брачную ночь. На ледяную кровать. С караулом у дверей, чтобы не убежали.
При минус тридцати.
* * *
Я был там.
Не по своей воле. Анна Иоанновна любила, чтобы я был при ней на всех развлечениях, — сажала меня себе на колени, на тяжёлый бархат, гладила толстыми пальцами в перстнях и говорила: «Мой котик, мой Мурушка, мой талисман». Она меня не слышала — никогда, ни разу. Сердце у неё было закрытое, тяжёлое, как её взгляд. Но она чувствовала, что я — что-то особенное. Что я был у Петра. Она на меня молилась, как на икону.
В ту ночь, когда молодых заперли в Ледяном доме, императрица уехала во дворец — в тепло, к камину, к ужину с Бироном. А меня забыли.
Забыли в санях у ворот Ледяного дома, на медвежьей шкуре.
Я сидел и слушал, как внутри плачет женщина.
* * *
Не навзрыд — тихо, безнадёжно, как плачут люди, которые знают, что их никто не услышит. Калмычка Авдотья. Буженинова. Шутиха. Невеста.
А рядом — хриплый старческий голос Голицына, который что-то говорил ей — по-русски, по-итальянски, бессвязно, — и тоже плакал.
Я спрыгнул с саней.
Караульные — двое солдат Преображенского полка, закутанные в тулупы до бровей, — грелись у костра. Пили что-то из фляжки. Не смотрели на ворота.
Я проскользнул в ледяную дверь.
Внутри было — как в сказке. Ледяные стены светились изнутри — в них были вморожены свечи, и лёд горел голубым и розовым, как северное сияние. Ледяные зеркала отражали ледяные канделябры. На ледяном столе стояли ледяные тарелки с ледяной едой — раскрашенной так, что не отличить от настоящей. Ледяная колода карт. Ледяной чайник.
А на ледяной кровати, под тонким одеялом, — двое людей. Старик и некрасивая женщина. Обнявшись. Дрожа.
Я запрыгнул на кровать.
Авдотья вскрикнула. Потом увидела, что это кот. Протянула руку — рука была синяя, ледяная, пальцы не гнулись.
Я лёг ей на грудь. Под одеяло. И замурлыкал.
Всю ночь.
* * *
Я не знаю, помогло ли. Кот весит четыре килограмма. Кот — это тридцать восемь и пять градусов. Против минус тридцати.
Но к утру они были живы. Оба. Когда караул открыл двери и вошли придворные, хохоча, — посмотреть, что осталось от молодых, — они увидели двух людей, обнявшихся под одеялом, и кота у женщины на груди.
Живых.
Авдотья потом прожила ещё два года. Родила Голицыну двух сыновей. Умерла в сорок втором, молодой ещё. Голицын её пережил на тридцать с лишним лет — после смерти Анны Иоанновны его освободили от шутовства, вернули титул. Он женился ещё раз. Но, говорят, до самой смерти держал на столе маленькую ледяную… нет, не ледяную, конечно. Маленькую фарфоровую кошку.
Анна Иоанновна, узнав, где я провёл ночь, была в ярости. Неделю не пускала меня в покои. Потом простила — она не могла долго без меня.
А я с тех пор ненавижу холод.
И свадьбы, в которых невеста плачет.
* * *
Алина проснулась в девять, когда Соня закончила.
Соня держала платье на вытянутых руках — спиной к ней. Тридцать пуговиц по спине — девять посередине сверкали перламутром, как жемчуг, как росинки, как маленькие луны, а две внизу, обтянутые шёлком, прятались так, что их не было видно, даже если знать.
Алина встала. Подошла. Потрогала одну пуговицу пальцем.
— Можно я примерю? — спросила она шёпотом.
Она примерила. За шторой в полоску. Соня застёгивала пуговицы — тридцать штук, маленьким крючком, — а я сидел на стойке и смотрел в зеркало.
Алина вышла.
Встала перед зеркалом. Белый шёлк. Открытые плечи. Тёмные волосы, распущенные по спине, — Соня подняла их рукой, чтобы видно было пуговицы. И перламутр вдоль позвоночника — тонкая сияющая линия посреди спины.
Алина смотрела на себя.
— Это… — сказала она. И замолчала. Губы задрожали. — Это лучше, чем было. Честно. Это… как будто так и задумано было. Как будто это бабушкины пуговицы.
— Это и есть бабушкины, — сказала Соня. — Только не ваши. Мои.
* * *
— Сколько я вам должна? — спросила Алина, когда снова оделась и платье лежало в чехле.
Соня помолчала. Я видел, как она считает. Шесть часов работы. Тридцать пуговиц. Перламутр, которому сто с лишним лет.
— Полторы тысячи, — сказала Соня.
Алина уставилась на неё.
— Вы с ума сошли? — сказала она. — Полторы тысячи? За шесть часов? За… за ваши пуговицы? Мне в салоне за подгонку длины двенадцать тысяч насчитали! Двенадцать!
— Ну, это салон, — сказала Соня. — А это подвал.
— Нет-нет-нет, — сказала Алина.
Она полезла в сумочку. Достала телефон.
— Номер карты, — сказала она. — Или телефон, к которому привязана. Быстро.
— Алина, полторы тысячи…
— Номер!
Соня сказала номер.
Через минуту её телефон тренькнул. Она посмотрела на экран — и побледнела.
— Алина, — сказала она. — Это много. Я не могу…
— Можете, — сказала Алина. — Это не за работу. За работу — полторы, как вы сказали. А остальное — за пуговицы. Перламутр — антиквариат, я знаю, у меня мама в антикварном работала. Это — дорого. Это стоит больше. Я ещё мало перевела. — Она застегнула сумочку. — И ещё. Я всем расскажу. Всем подругам. Всем маминым подругам. Всем в инстаграме. У меня там двенадцать тысяч подписчиков, я свадебные фотки выложу и напишу, кто мне платье спас. — Она подошла к Соне и вдруг обняла её. Крепко. — Спасибо. Вы не представляете… Спасибо.
* * *
Когда за ней закрылась дверь, Соня села в кожаное кресло. Там, где сидела Алина.
Посмотрела на экран телефона ещё раз.
— Семь тысяч, — сказала она. — Она перевела семь тысяч, Мур.
Я запрыгнул ей на колени.
— Было восемь девятьсот, — сказала она. — Плюс триста от Тамары Ильиничны. Плюс двести от женщины с ребёнком. Плюс пятьдесят — студент. Плюс семь. Шестнадцать четыреста пятьдесят. — Она посмотрела на меня. — До двадцати двух не хватает пяти с половиной. До пятницы — три дня.
«Мрр… — сказал я. — Мур-р… уже ближе».
— Ближе, — согласилась она. Устало. И улыбнулась. — Знаешь, Мур… я ведь думала — не отдам. Пуговицы. Когда ты сказал — посмотри на пальто. Я сначала подумала: нет. Это бабушка Вера. Это память. Это… это единственное, что от них осталось, кроме машинки. — Она погладила меня по спине. — А потом посмотрела на Алину. Как она плачет. И подумала — а бабушка бы отдала. Не задумываясь. Она такая была. Папа рассказывал — она последнее отдавала. И её мама тоже. И её бабушка — та, во дворце. Они все такие были. Как будто у них в крови это — отдавать.
«Мур-р… — сказал я тихо. — В крови. Мрр… да».
Она посмотрела на меня. Долго.
— Ты опять это делаешь, — сказала она. — Разговариваешь.
«Мрр… я всегда разговариваю. Мур. Это ты начинаешь слышать».
Она не ответила. Только прижала меня к себе — крепко, как Алина прижимала чехол с платьем.
* * *
Мы шли домой пешком, по Кузнечному, мимо рынка, мимо Владимирского собора с его золотыми куполами, подсвеченными в темноте. Было поздно, холодно, ветрено. Соня несла меня под пальто — под бабушкиным пальто, у которого теперь были голые манжеты с маленькими хвостиками ниток и пустое место на хлястике.
Пальто без пуговиц на манжетах распахивалось, рукава хлопали на ветру, как крылья.
— Холодно, — сказала Соня. — Без пуговиц — холодно. Кто бы мог подумать. Девять пуговиц — а как будто полпальто отрезали.
«Мрр… найдём новые, — сказал я. — Мур. Лучше прежних».
— Где ж их найдёшь, — сказала она. — Перламутровые. Старые. Сейчас такие не делают.
Я не ответил.
Я думал о шкафе в её комнате. О коробке из-под обуви на верхней полке, за рулонами старой ткани. О старом шёлковом платке. О том, что в нём завёрнуто.
Я учуял это ещё в первую ночь. Запах, который не спутаешь ни с чем: серебро, потемневшее от времени, — и под серебром золото. И ещё — тонкий, едва уловимый, как отзвук давно умолкнувшей музыки, — запах женщины, которая носила эту вещь у сердца. Груня Лаврова. Рыжеватая, веснушчатая, с иголкой за ухом.
И я знал, что, когда станет совсем невмоготу, она откроет эту коробку.
И знал, что этого нельзя допустить. Эту вещь нельзя продавать. Это не брошь. Это — доказательство. Это — имя. Это — ключ ко всему.
Но как объяснить ей это, если она ещё только начинает слышать? Если для неё я пока — радио за стеной?
Мрр.
Придётся заговорить в полный голос.
Глава 4. Брошь
Октябрь 2026 года
В четверг вечером позвонил Виктор Палыч.
Соня как раз дошивала шторы для знакомых Петровых — длинные, бежевые, с подхватами, — и телефон зажужжал на столе, подпрыгивая по столешнице, как пойманный жук. Она посмотрела на экран. Вздохнула. Взяла.
— Да, Виктор Павлович.
Я лежал на подоконнике и слышал всё. У котов хороший слух — мы слышим мышь за стеной, мы слышим, как в соседнем доме открывают холодильник, и уж тем более мы слышим, что говорят в телефон люди с громкими голосами.
У Виктора Палыча голос был громкий. Хриплый, с одышкой, с привычкой делать паузы, во время которых он, кажется, что-то жевал.
— Софья Львовна. — Пауза. Чавканье. — Я вам напоминаю. Завтра пятница.
— Я помню.
— Двадцать две тысячи. До шести вечера. Наличными или на карту, как удобно.
— Я помню, Виктор Павлович.
— Это хорошо, что помните. — Пауза. — Потому что я вам прямо скажу. Ко мне тут приходили люди. Хотят ваше помещение. Под вейп-шоп. Предлагают тридцать. Тридцать, Софья Львовна. И ремонт за свой счёт.
Соня молчала. Я видел, как побелели у неё пальцы на телефоне.
— Я вам что говорю, — продолжал Виктор Палыч. — Я человек не злой. Я вашего отца знал. Лев Николаевич мне часы чинил, «Победу» мою, отцовскую, бесплатно. Поэтому я вас и держу за двадцать две. Но если завтра денег не будет — всё. Я им звоню в субботу. Вы меня поняли?
— Поняла.
— Ну и хорошо. Доброго вечера.
Он отключился.
Соня положила телефон на стол. Экраном вниз. Долго сидела, глядя на бежевую ткань под лапкой машинки.
— Вейп-шоп, — сказала она наконец. — Папина мастерская была в подвале. Моя — в подвале. А теперь там будут продавать электронные сигареты со вкусом бабл-гама.
* * *
Денег было шестнадцать тысяч четыреста пятьдесят. Плюс пятьсот — за шторы, если Петровы сегодня отдадут. Шестнадцать девятьсот пятьдесят.
Не хватало пяти тысяч пятидесяти.
Она пересчитала ещё раз. На бумажке, столбиком, как считал когда-то её отец — я видел потом его бухгалтерские тетради, исписанные мелкими аккуратными цифрами. Потом — на калькуляторе в телефоне. Потом — снова на бумажке.
Пять тысяч пятьдесят.
Она открыла в телефоне приложение банка. Кредитная карта — заблокирована, она закрыла её ещё летом, чтобы не было соблазна. Кредит онлайн — «Вам предварительно одобрено 15 000 рублей под 292% годовых». Она долго смотрела на этот процент, и у неё было такое лицо, какое бывает у человека, который стоит на краю крыши.
Закрыла.
— Нет, — сказала она вслух. — Папа говорил — микрозаймы — это хуже, чем бандиты. Бандиты хоть честно говорят, что они бандиты.
Открыла сообщения. Пролистала контакты. Остановилась на имени «Катя колледж». Начала писать: «Катюш, привет, слушай, неловко спрашивать, но…» — стёрла. Остановилась на «Дядя Миша». Начала: «Дядя Миша, здравствуйте…» — стёрла.
Положила телефон.
Встала.
И пошла к шкафу.
* * *
Я понял сразу.
Я понял по тому, как она шла — медленно, словно ноги стали тяжёлыми. По тому, как подставила стул. По тому, как, встав на стул, долго стояла, держась за дверцу и глядя на верхнюю полку, на рулоны старой ткани, за которыми пряталась коробка.
Я спрыгнул с подоконника.
Она отодвинула рулоны. Достала коробку — обычную, картонную, из-под обуви, с полустёртой надписью «Скороход. Ленинград. Ботинки женские, р. 37». Коробке было лет пятьдесят, не меньше. Углы её были заклеены пожелтевшим скотчем.
Соня слезла со стула. Села на кровать. Поставила коробку на колени.
Открыла.
Внутри лежали бумаги — старые письма, перевязанные бечёвкой, фотографии с волнистыми краями, какие-то документы в целлофановых файлах. Свидетельство о рождении. Трудовая книжка. Пачка открыток. Значок «Отличник социалистического соревнования». Детский рисунок — домик, солнце, человечек с огромной головой и подписью неровными буквами: «ПАПА».
А в самом углу, под всем этим, — свёрток.
Маленький. Размером с ладонь. В старом шёлковом платке — когда-то, наверное, голубом, а теперь выцветшем до цвета зимнего неба, с бахромой, свалявшейся в комочки.
Соня развернула платок.
* * *
Брошь была некрасивая.
Это первое, что бросалось в глаза. Овальная, чуть больше пятирублёвой монеты, тяжёлая для своего размера. Тёмная — почти чёрная. Серебро, окислившееся до цвета старого чугуна. В центре — узор, который невозможно было разобрать под слоем черноты: какие-то завитки, переплетения, может быть, цветок, может быть, буква. По краю — мелкие камешки, тусклые, как бутылочное стекло, как будто их тоже затянуло этой чернотой. На обороте — застёжка, старинная, с крючком.
Вещь, которую нашёл бы на блошином рынке и прошёл мимо. Бабушкина брошка. Безделушка.
А я чуял её.
Я чуял её с первой ночи, через дверцу шкафа, через картонную коробку, через платок. Я чуял серебро — кислое, тёмное. А под серебром — золото. Тёплое, сладковатое, ни с чем не сравнимое золото, которое не окисляется, не темнеет, которое лежит в земле тысячу лет и выходит из неё таким же, каким вошло. Золото пряталось под серебром, как ядро ореха под скорлупой.
И я чуял руки, которые держали эту брошь.
Груня. Маленькие, ловкие, исколотые иголками пальцы, пахнущие крахмалом и свежим хлебом.
И ещё одни. Мужские. Большие, в перстнях, пахнущие дорогим табаком, конской сбруей и одеколоном «Убиган» — тем самым, французским, который в девяностые годы позапрошлого века носили все молодые офицеры гвардии.
Его руки.
* * *
— Папина, — сказала Соня тихо. Не мне — себе. — То есть не папина. Бабушки Веры. А ей — от её отца. А ему — от его мамы. Той самой. Придворной швеи. — Она повертела брошь в пальцах. — Папа говорил — нельзя продавать. Никогда. Это — главное, что у нас есть. Он мне её показал, когда мне было пятнадцать, и сказал: «Сонька, это не украшение. Это — наша история. Когда-нибудь ты поймёшь». — Она усмехнулась. — Я так и не поняла. Почерневшая брошка. На блошке за такие пятьсот рублей дают.
Она поднесла брошь к лампе. Повертела.
— Хотя… — Она прищурилась. — Может, и не пятьсот. Камни, может, настоящие. Серебро старое. Проба вот, кажется, стоит… Не видно. Может, тысяч пять дадут. В ломбарде. Или в антикварном на Садовой. — Она закусила губу. — Пять тысяч. Ровно столько.
Она смотрела на брошь. Я смотрел на неё.
— Папа, прости, — сказала она шёпотом.
И стала заворачивать брошь обратно в платок. Не в коробку — в сумку. Чтобы завтра утром отнести.
* * *
Я много раз за триста тридцать лет решал, когда заговорить в полный голос.
С Петром — это вышло само, мне было полтора месяца, я не думал. С Елизаветой — она сама услышала, ей было три года, дети слышат легко. С Анастасией — я ждал почти месяц, пока она привыкнет, пока перестанет бояться, пока её «мама, мне кажется, кот что-то говорит» превратится в «Мур, ну скажи ещё что-нибудь». С Надеждой…
С Надеждой я не ждал. Мы просто продолжили разговор, начатый в Царском Селе. Только она к тому времени стала другим человеком — с другим именем, с другой жизнью, — и мне понадобилось время, чтобы научиться звать её «Надя», а не «Настя».
Но с Соней было иначе.
Соня была взрослой. Ей было двадцать восемь лет, она жила в мире, где коты не разговаривают, где есть интернет и психиатры, где голоса в голове — это диагноз, а не чудо. Она уже слышала меня — кусками, как радио за стеной — и каждый раз говорила себе: «глюки», «устала», «надо высыпаться».
Если я заговорю в полный голос — она может испугаться по-настоящему. Решить, что сходит с ума. Пойти к врачу. Или — я видел такое, давно, с одним из внуков Николая Первого, — запереться в себе на годы и никогда больше не слушать.
Но если я не заговорю — завтра утром она понесёт брошь Груни в ломбард.
И брошь, которая сто тридцать лет хранилась в этой семье, которая пережила революцию, Гражданскую, блокаду, коммуналки, обыски, — эта брошь ляжет под стекло на Садовой, рядом с обручальными кольцами и серьгами. А потом её купит какой-нибудь перекупщик. Почистит. Увидит, что под серебром. Увидит, что там нарисовано.
И всё.
Я запрыгнул на кровать.
Сел прямо перед ней. Посмотрел ей в глаза.
И сказал — ясно, громко, так, как говорил когда-то Петру на берегу Невы:
«Мур-р. Софья. Мрр… не смей».
* * *
Она уронила брошь.
Брошь упала на плед, мягко, беззвучно. Соня отшатнулась — так резко, что ударилась затылком о стену. Вскрикнула. Прижала ладонь к затылку.
И уставилась на меня.
Глаза — огромные. Белые от ужаса. Губы приоткрыты.
— Ты… — прошептала она.
«Мрр… я, — сказал я. Спокойно, медленно, как говорят с испуганными детьми и лошадьми. — Мур. Это я, Софья. Не бойся. Мур-р. Ты не сходишь с ума».
Она не двигалась. Смотрела на меня, вжавшись в стену.
— Это не радио, — сказала она. Голос дрожал. — Это не… кусками. Это прямо… Я тебя слышу. Прямо слышу. Как… как человека.
«Мрр… да».
— У тебя рот не двигается.
«Мур-р… не двигается. Я не горлом говорю. Мрр… Я говорю — сюда». — Я тронул лапой её колено. — «Мур. В тебя. Прямо в голову. Так умеем только мы. И слышат — только такие, как ты».
— Какие — такие?
Я помолчал.
«Мур… потом, — сказал я. — Мрр. Это долгий разговор. Сначала — брошь. Не продавай её. Мур-р. Ни за что».
* * *
Она смотрела на меня ещё долго. Минуту, может, две. Я не торопил. Я сидел, обвив лапы хвостом, и смотрел на неё, и мурлыкал — тихо, ровно, двадцать пять герц, успокаивающие.
Потом она медленно, не сводя с меня глаз, протянула руку. Взяла с полки над кроватью стакан с водой — там всегда стоял стакан, на ночь. Выпила. Весь. Залпом.
Поставила стакан.
— Так, — сказала она. Голос был ещё хриплым, но уже твёрже. — Так. Хорошо. Допустим. Допустим, я не сошла с ума. Допустим, ты правда… разговариваешь. — Она глубоко вдохнула. — Тогда докажи.
«Мрр… как?»
— Скажи мне что-нибудь. Что-нибудь, чего ты не можешь знать. Что-нибудь, чего никто не знает. Кроме меня.
Я подумал.
Я знал о ней уже много. Четыре дня — это немало для кота, который умеет смотреть и слушать. Я знал, что она плачет в ванной, включив воду, чтобы соседи не слышали. Что она каждое утро говорит «доброе утро, пап» фотографии на подоконнике. Что у неё в телефоне сохранено голосовое сообщение от отца — последнее, за день до смерти, «Сонька, купи хлеба, я задержусь», — и она иногда включает его ночью, на минимальной громкости, и слушает, прижав телефон к уху.
Но это было бы жестоко.
Я сказал другое.
«Мур-р… — сказал я. — Под матрасом. Мрр… Справа, у стены. Альбом. Синий. С эскизами. Ты его никому не показываешь. Мур. Там платье. Свадебное. Белое, с открытыми плечами и длинным шлейфом, как вода. Мрр… Ты нарисовала его в шестнадцать лет. И с тех пор перерисовывала одиннадцать раз. Мур. Последний — в прошлом месяце».
* * *
Она побледнела ещё сильнее. Хотя, казалось бы, сильнее было некуда.
— Откуда… — Голос сорвался. — Откуда ты знаешь? Я его… я его никому… Даже папе не показывала. Даже Кате.
«Мрр… я видел, — сказал я. — Мур. Позавчера ночью. Ты достала его, когда думала, что я сплю. Сидела с фонариком в телефоне. Рисовала. Мур-р. Плакала. Потом спрятала».
Она закрыла лицо руками.
Сидела так долго. Я ждал.
Потом она опустила руки. Посмотрела на меня. И в глазах у неё — я видел — страх уходил. Медленно, как вода из ванны. А на его место приходило что-то другое. Изумление. Любопытство. И — где-то совсем глубоко — радость. Робкая, недоверчивая, как первый подснежник.
— Ты кто? — спросила она. Тихо. — Ты правда… кто ты?
«Мур-р… — сказал я. — Я — Мур. Мрр. Кот. Обычный. Ну — почти обычный. Мур. Мне триста тридцать лет. Я жил у Петра Первого. Мрр. И у Елизаветы. И у Екатерины. И у Николая. И у многих других. Мур-р. А последние тридцать три года — на улице».
Тишина.
— Триста тридцать лет, — сказала Соня.
«Мрр… плюс-минус. Мур. Я не считал точно».
— Пётр Первый.
«Мур-р… он самый. Мрр. Высокий, усатый, вспыльчивый. Мур. Храпел страшно. И ноги у него пахли дёгтем, мрр, даже когда он мыл их розовой водой».
Соня смотрела на меня.
А потом — я не ожидал этого — засмеялась.
Не истерически. Не нервно. По-настоящему. Запрокинув голову, зажмурившись, до слёз. Так смеются, когда невозможное оказывается правдой — не страшной, а смешной и чудесной.
— Пётр Первый, — выдохнула она сквозь смех. — Ноги дёгтем. Господи. Я сижу в коммуналке на Лиговском и разговариваю с котом, который нюхал ноги Петру Первому.
«Мрр… — сказал я с достоинством. — Мур. Я не нюхал. Мур-р. Я спал у них. Это разные вещи».
Она засмеялась ещё сильнее.
* * *
Потом, когда она отсмеялась и снова выпила воды — пришлось сходить на кухню, — и вернулась, и села на кровать, поджав ноги и закутавшись в плед, — мы говорили.
Долго. До часу ночи.
Она задавала вопросы — тысячу вопросов, как Пётр на верфи в Саардаме. Какой был Пётр? Правда ли, что Екатерина Вторая была такой красивой? Правда ли, что Елизавета ни разу не надела одно и то же платье дважды? Видел ли я Пушкина? Видел ли я Наполеона? Были ли у меня котята? Почему я не умираю?
Я отвечал. Не на все — на некоторые я не знал ответа сам. Почему не умираю — не знаю. Были ли котята — были, много, в разных веках, но они были обычными котами, и прожили обычные кошачьи жизни, и я их пережил, всех, как пережил всех остальных. Видел ли Пушкина — видел, однажды, издалека, на балу в Аничковом дворце в тридцать четвёртом году, он стоял у колонны в камер-юнкерском мундире, который ненавидел, и смотрел на свою жену, которая танцевала с кем-то другим, и лицо у него было такое, что я потом не мог уснуть всю ночь. Видел ли Наполеона — нет, но видел Александра Первого, который его победил, и Александр был самым грустным человеком, которого я знал.
Она слушала, затаив дыхание. Как Анастасия когда-то — под столом в классной комнате, пока мсье Жильяр искал её по всему Александровскому дворцу, чтобы вести на урок французского.
* * *
— А почему я? — спросила она наконец. — Почему я тебя слышу? Ты сказал — «только такие, как ты». Какие — такие?
Я замолчал.
Это был главный вопрос. И ответить на него сейчас — значило рассказать всё. Про Груню. Про него. Про брошь. Про то, чья кровь течёт в её жилах, и кто её прапрадед, и почему от неё пахнет сдобой и молоком.

