Читать книгу Первый кот Петербурга (Лара Вейн) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Первый кот Петербурга
Первый кот Петербурга
Оценить:

3

Полная версия:

Первый кот Петербурга

Она открыла банку — консервный нож был старый, советский, с деревянной ручкой, — вывалила половину кильки в блюдечко с отбитым краем и поставила на пол.

— Приятного аппетита, — сказала она. — Извини, что не фуа-гра.

Я ел.

Я не ел так со времён Надежды. Не потому, что килька была вкусной, — хотя она была вкусной, солёной, острой, с этим кисловатым жестяным привкусом советского детства, которого у меня не было. А потому, что пока я ел, она сидела на кровати и смотрела на меня. Просто смотрела. С улыбкой.

Надежда тоже так смотрела. Каждый вечер, сорок с лишним лет. Садилась в своё кресло у печки, ставила передо мной блюдце и смотрела, как я ем. Говорила: «Ешь, Мурушка. Ешь. Мне нравится смотреть, как ты ешь. Это значит — всё хорошо. Пока кто-то ест в доме — всё хорошо».

После блокады она так говорила. До блокады — не помню, чтобы говорила.

* * *

Потом Соня ела сама. Вторую половину кильки — прямо из банки, вилкой, с куском чёрного хлеба, который нашёлся в хлебнице. Запивала чаем из большой кружки с отбитой ручкой. Сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно, на тёмный двор, на мокрую стену напротив.

Я запрыгнул к ней на кровать. Без спросу — но я знал, что можно. Сел рядом. Потом лёг. Потом положил голову ей на колено.

Она погладила меня. Рассеянно, не глядя, как гладят кошек люди, которые думают о другом.

— Знаешь, — сказала она, — я сегодня почти решила всё бросить.

Я поднял голову.

— Мастерскую. Ателье это моё дурацкое. Подвал. — Она смотрела в окно. — Аренда двадцать две тысячи. В пятницу платить. У меня — одиннадцать. Заказов нет. Вернее, есть — подшить брюки, ушить юбку, молнию поменять. По двести, по триста рублей. А я ведь не за этим… — Она замолчала. — Я платья хочу шить. Настоящие. Красивые. Свои. У меня эскизы — вон, целая папка. Я с четырнадцати лет рисую. Я в колледже лучшая была. Мне преподавательница говорила: «Лаврова, у тебя руки золотые и вкус от бога, тебе в Париж надо». — Она фыркнула. — В Париж. Я до Купчино доехать не могу, у меня на проездной не хватает.

Лаврова.

Я не вздрогнул. Коты не вздрагивают — мы для этого слишком хорошо воспитаны. Но что-то во мне сжалось.

Лаврова.

Я знал одну Лаврову. Очень давно. Груню Лаврову, Аграфену, — маленькую, рыжеватую, веснушчатую, с иголкой за ухом и с самыми ловкими пальцами во всём Аничковом дворце. Она шила для императрицы Марии Фёдоровны. Она пахла крахмалом и свежим хлебом, который пекла сама по субботам.

Сдобой. Молоком. Теплом.

Нет. Не сейчас. Слишком рано. Я тридцать три года ждал — подожду ещё.

* * *

— Сегодня, — продолжала она, — я весь день сидела в мастерской. Пришла одна женщина — забрала свои брюки, двести рублей. И всё. Больше никого. Я сидела и думала: может, хватит? Может, пойти в «Зару» продавцом? Или на фабрику, швеёй-мотористкой — там хоть зарплата. Стабильная. Сорок тысяч. — Она покачала головой. — Папа бы расстроился. Он говорил: «Сонька, своё дело — это свобода. Пусть маленькое, пусть в подвале. Но своё». Он всю жизнь в своём подвале сидел. И был счастлив. Ну — мне так казалось.

Она замолчала.

— А потом я ехала домой, — сказала она, — шла по каналу. И думала: вот если сейчас что-то случится. Хоть что-нибудь. Знак какой-нибудь. Тогда не брошу. А если нет — завтра пойду в «Зару» и напишу заявление.

Она посмотрела на меня.

Я смотрел на неё.

— И тут ты, — сказала она. И засмеялась — тихо, удивлённо. — Это ты, что ли, знак? Мокрый тощий кот с рваным ухом?

«Мур-р… — сказал я. — Мрр… я, Софья. Я — знак».

Она перестала смеяться. Смотрела на меня, чуть нахмурив брови, и я видел, как в глубине её глаз, на самом дне, что-то шевельнулось. Будто рыба плеснула в тёмной воде.

— Странно, — сказала она тихо. — Мне на секунду показалось…

Она не договорила.

Потрясла головой. Отставила кружку.

— Устала я, — сказала она. — Глючит уже. Всё, спать.

* * *

Она погасила свет. Разделась в темноте, натянула старую футболку с выцветшей надписью «Петербургский колледж технологии и дизайна — выпуск 2018» и забралась под плед.

Я лежал в ногах. Как лежал у Надежды. Как лежал у Анастасии в Царском Селе, на узкой походной кровати — у великих княжон были походные кровати, железные, без матрасов почти, так их воспитывал отец, по-спартански. Как лежал у Елизаветы на огромной перине под балдахином, расшитым золотыми пчёлами. Как лежал у Петра на его жёстком топчане в домике на Петербургской стороне, где потолки были такие низкие, что он не мог выпрямиться, и ему это нравилось, потому что он, как и я, любил тесные тёплые места.

— Ты где? — спросила она из темноты. Сонно.

«Мрр… здесь».

Она нащупала меня ногой через плед. Успокоилась.

— Завтра, — пробормотала она, — к ветеринару. Прививки. Глисты. Блохи. И Зинаиде Павловне… как-то объяснить… — Она зевнула. — Как тебя звать-то хоть?

Я подумал.

Можно было бы промолчать. Подождать, пока она сама услышит. Пока придумает мне какое-нибудь новое имя — Барсик, Серый, Дымок, — и откликаться на него, как я откликался тридцать три года.

Но я не хотел нового имени.

Я хотел своё.

«Мур, — сказал я. — Мур-р… меня зовут Мур. Мур — и всё тут».

Тишина.

Долгая.

Потом её голос — совсем сонный, почти неразборчивый:

— Мур… Хорошее имя. Будешь Мур.

Я замер.

Она не могла знать — она ещё не слышала. Может, это просто первое, что пришло в голову, когда кот мурлычет. Может, совпадение. Мур — самое кошачье имя на свете, его дают каждому второму.

Но Пётр тоже не мог знать. И всё-таки сказал: «Мур — и всё тут».

Я положил голову на её ногу через плед.

И замурлыкал.

За окном шёл дождь — тот самый, вечный, петербургский, который шёл и над Заячьим островом в мае семьсот третьего, и над Зимним в ночь переворота, и над Фонтанкой в ноябре девяносто третьего. Город спал. Нева текла к заливу. На шпиле Петропавловки, в темноте, поворачивался под ветром золотой ангел — тот самый, на месте которого когда-то стояла кривая сосна.

А я лежал в ногах у правнучки, которую искал тридцать три года, и думал только одно:

Я тебя не оставлю.

Мрр.

Ни за что.

Глава 2. Коммуналка на Лиговском

Октябрь 2026 года

Проснулся я от того, что на меня смотрели.

Коты всегда просыпаются от взгляда. Это у нас в крови — с тех времён, когда мы жили в египетских храмах и спали вполглаза, потому что жрецы были ещё опаснее крыс. Я открыл один глаз.

В дверях комнаты стояла старуха.

Маленькая, сухая, в стёганом халате вишнёвого цвета, с бигуди под капроновой косынкой и с лицом, которое как будто специально вырезали из чего-то твёрдого — из морёного дуба, например. Губы поджаты в нитку. Очки на цепочке. В руке — эмалированная кастрюлька с отбитым боком.

Она смотрела на меня так, как смотрел когда-то генерал-прокурор Ягужинский на казнокрадов при Петре. Внимательно. С удовлетворением человека, который давно подозревал — и вот, пожалуйста, подтвердилось.

— Так, — сказала старуха.

Одно слово. Но в нём была вся история советского коммунального быта.

Соня, спавшая лицом в подушку, дёрнулась, села и уставилась на старуху мутными со сна глазами.

— Зинаида Павловна… — сказала она хрипло. — Доброе утро. А вы… стучали?

— Стучала, — сказала Зинаида Павловна. — Три раза. Ты спишь, как убитая. А дверь не заперта. Я пришла спросить, не брала ли ты мою кастрюльку, которая маленькая, для яиц. А тут… — Она указала кастрюлькой на меня. — Это что?

— Это кот, — сказала Соня.

— Я вижу, что не болонка. Я спрашиваю — что он делает в квартире?

* * *

Я сел. Медленно, с достоинством. Обвил хвостом лапы.

Мне доводилось встречать таких людей. Их немного в каждом поколении — один-два на дом. Они всё видят, всё помнят и всё, что видят, — осуждают. Не потому, что злые. А потому, что кто-то должен следить за порядком, и они взяли это на себя — однажды, давно, и с тех пор не могут сложить.

При Анне Иоанновне была такая статс-дама — Наталья Фёдоровна Лопухина? Нет, Лопухина была красавица и вертихвостка, а я про другую. Про Бенигну Бирон, жену фаворита. Она ходила по Летнему дворцу, вся увешанная бриллиантами так, что не могла разогнуться, и всё замечала. Кто опоздал на обед. Кто не так поклонился императрице. Кто чихнул в церкви.

Меня она ненавидела. Говорила: «От этого кота шерсть на гобеленах. Это неприлично».

Анна Иоанновна хохотала и кормила меня с серебряной вилки.

— Он с улицы, — сказала Соня. — Я его вчера подобрала. На Грибоедова. Он мокрый был, голодный…

— С улицы, — повторила Зинаида Павловна. Медленно, со вкусом. Так повторяют диагноз. — С улицы. Значит — блохи. Глисты. Лишай. Бешенство, может быть. Ты знаешь, сколько уличных кошек бешеные? Я читала. В «Аргументах». Каждая пятая.

— Зинаида Павловна, он не бешеный, он ласковый…

— Бешеные тоже сначала ласковые. Это первая стадия.

* * *

Я встал.

Соня посмотрела на меня испуганно — кажется, решила, что я сейчас зашиплю, или выгну спину, или сделаю что-нибудь такое, после чего меня выкинут на лестницу в ту же минуту. Как тогда, в девяносто третьем.

Но я не собирался шипеть.

Я спрыгнул с кровати. Неторопливо пересёк комнату — мимо манекена, мимо стула с сантиметровой лентой. Подошёл к Зинаиде Павловне. Сел у её ног, в стоптанных тапочках с помпонами.

Посмотрел вверх.

И медленно, очень медленно — по-кошачьи — закрыл и открыл глаза.

Люди, которые понимают в кошках, знают, что это значит. Это значит — «я тебе доверяю». Это значит — «я тебя не боюсь, и ты меня не бойся». Это кошачий поклон. Самый глубокий из тех, что у нас есть.

Я кланялся так Петру. Я кланялся так Елизавете — каждое утро, когда она просыпалась. Я кланялся так Екатерине Второй — один раз, в день её коронации, в Успенском соборе, когда на неё надевали Большую императорскую корону, ту самую, с пятью тысячами бриллиантов, и она держалась прямо, хотя корона весила почти два с половиной килограмма. Она заметила. Она потом говорила, что из всех поклонов в тот день мой был самый искренний.

Зинаида Павловна смотрела на меня сверху вниз.

Я смотрел на неё снизу вверх.

— Хм, — сказала Зинаида Павловна.

* * *

Это «хм» было совсем не похоже на «так».

— Воспитанный, — сказала она с подозрением. — Ишь. Как кланяется.

— Он вообще очень воспитанный, — торопливо сказала Соня. — Я сама удивилась. Он даже ест аккуратно. Не разбрасывает.

— Хм, — повторила Зинаида Павловна.

Она наклонилась. С трудом, держась за косяк, — колени у неё, видно, были не очень. Посмотрела на меня поближе, поверх очков.

— Старый, — сказала она. — Седой весь. Ухо рваное. Боец. — Она помолчала. — У меня кот был. Васька. В шестидесятых. Тоже рыжий с серым. Тоже ухо рваное. Двенадцать лет жил. Мама его с помойки принесла, отец ругался, а потом сам с ним спал. Он у нас рыбу с плиты крал. — Она выпрямилась. Губы снова поджались. — Блохи у него наверняка есть.

— Я его сегодня к ветеринару отнесу, — сказала Соня. — Сразу. Обработаю. Прививки сделаю.

— На какие деньги? — спросила Зинаида Павловна. — Ты мне за свет ещё за сентябрь не отдала. Четыреста восемьдесят рублей.

Соня покраснела.

— Отдам, Зинаида Павловна. На неделе.

— На неделе, — сказала Зинаида Павловна тем же тоном, каким говорила «с улицы». — Ну-ну.

Она развернулась, чтобы уйти. В дверях остановилась.

— Кастрюльку мою, — сказала она, не оборачиваясь, — не брала, значит?

— Нет, Зинаида Павловна.

— Значит, Ахмедов взял. Опять плов свой варить. В моей кастрюльке. Для яиц. — Она вздохнула трагически. — И кота в коридор не выпускай, пока не обработаешь. У Петровых ребёнок. Аллергия может быть.

— Хорошо.

Зинаида Павловна ушла. Дверь осталась приоткрытой. Мы слышали, как она шаркает по коридору тапочками с помпонами, как стучит в соседнюю дверь и говорит строгим голосом: «Рустам Ахмедович, я к вам по поводу кастрюльки».

Соня выдохнула. Упала обратно на подушку. Закрыла лицо руками.

— Пронесло, — сказала она в ладони. — Кажется. Ты видел? Она сказала «воспитанный». Она меня за четыре года ни разу воспитанной не назвала.

«Мрр… — сказал я. — Она хорошая. Мур. Только одинокая».

Соня отняла руки от лица.

Посмотрела на меня.

— Что? — спросила она.

* * *

Она смотрела на меня. Долго. Брови нахмурены, губы чуть приоткрыты.

Потом потрясла головой — как вчера.

— Мне надо высыпаться, — сказала она. — Серьёзно. Мне уже кажется, что ты разговариваешь.

«Мур-р… я и разговариваю».

— Вот! Опять! — Она села, обхватила колени руками. — Я сейчас прямо… как будто голос. Не голос даже. Как будто… — Она искала слово. — Как будто кто-то думает рядом со мной. Громко думает. А я слышу кусочки. Как радио за стеной.

Я молчал.

Это было правильно — то, что она сказала. Именно так это и происходит. Сначала — радио за стеной, обрывки, как через вату. Потом — ясно, как будто я говорю ей в ухо.

Так было у Елизаветы. Ей было три года, когда она впервые сказала матери, Екатерине Алексеевне: «Маменька, Мур говорит, что повар ворует сахар». И Екатерина — бывшая прачка, бывшая лифляндская служанка Марта, бывшая полковая девка, ставшая женой самого царя, — не засмеялась. Она взяла дочь за руку, пошла на кухню и проверила. Повар действительно воровал сахар.

Екатерина меня не слышала — в ней не было ни капли романовской крови. Но она поверила дочери. Это было главное, что в ней было, — она верила. Всем. Петру, когда он был пьян и безумен. Меншикову, который её когда-то купил у Шереметева, как вещь. Детям. Даже мне — хотя меня не слышала. Она часто садилась рядом со мной на ступеньки Летнего дворца, гладила меня широкой мозолистой ладонью прачки — она так и не избавилась от этих мозолей, даже когда стала императрицей, — и говорила по-немецки: «Ну, Мур, расскажи мне, что там думает мой муж. Тебе он больше рассказывает, чем мне».

И я рассказывал. Она не слышала. Но ей становилось легче.

* * *

— Ладно, — сказала Соня решительно. Встала. Отбросила плед. — Всё. Глюки — потом. Сейчас — ветеринар. Потом — мастерская. В одиннадцать придёт женщина с юбкой. Если придёт.

Она быстро оделась — джинсы, вчерашний свитер цвета овсянки, — собрала волосы в хвост, глянула в маленькое зеркальце на дверце шкафа и вздохнула.

— Красота неописуемая, — сообщила она зеркальцу.

«Мрр… ты красивая», — сказал я.

Она дёрнулась. Посмотрела на меня через зеркало.

— Я сказала — глюки потом, — сказала она строго. Мне.

И я, честное слово, увидел, как она чуть-чуть улыбнулась краешком губ.

* * *

Ветеринарная клиника была на Марата, в двух кварталах. Соня несла меня в той же сумке, в которой вчера несла ткань, — большой, полотняной, с надписью «Ткани Петербурга — с любовью к вашим рукам». Я сидел внутри, на свёрнутом шарфе, и смотрел в щель на город.

Утром Лиговка была другой. Не страшной, не тёмной — просто деловой. Люди спешили на работу, к метро. Дворники-таджики мели листья — жёлтые, мокрые, кленовые, прилипшие к асфальту. Пахло кофе из кофейни на углу и бензином. Где-то пели птицы — воробьи, наверное, они в этом городе поют всегда, даже зимой, даже в блокаду пели. Кто бы что ни говорил.

На Марата Соня остановилась у двери с вывеской «Ветклиника „Айболит“ — круглосуточно». Постояла. Посмотрела на прейскурант, приклеенный скотчем к стеклу.

Я видел её лицо в стекле. Оно менялось, пока она читала.

«Первичный приём — 1200. Комплексная обработка от паразитов — 900. Вакцинация комплексная (бешенство + инфекции) — 2400. Чипирование — 1500. Анализы…»

Она пошевелила губами — считала.

Я тоже посчитал. Четыре с половиной тысячи — минимум. Без анализов, без чипа.

— Ничего, — сказала она тихо. Мне или себе. — Ничего. Что-нибудь придумаем.

И открыла дверь.

* * *

В клинике пахло так, как пахнут все ветеринарные клиники мира, — страхом, хлоркой и мокрой собачьей шерстью. За стойкой сидела девушка в голубом костюме с кошачьими мордочками и жевала жвачку. В приёмной на стульях — женщина с переноской, из которой доносилось гневное шипение, мужчина с огромным лохматым псом, который лежал на полу и тяжело дышал, и мальчик лет десяти с банкой, в которой сидел хомяк.

— Здрасьте, — сказала Соня девушке за стойкой. — Я хотела бы… кота. Посмотреть. Он с улицы. Обработку, прививки…

— Карточка есть? — спросила девушка, не переставая жевать.

— Нет. Он первый раз.

— Кличка?

Соня замялась. Посмотрела на сумку. На меня, выглядывающего из сумки.

— Мур, — сказала она.

— Мур, — записала девушка. — Порода?

— Э… — Соня посмотрела на меня беспомощно. — Обычный. Дворовый.

«Мрр… — сказал я из сумки. — Мур-р… голландский. Саардамский».

— Дворовый, — записала девушка.

Соня кашлянула. Мне показалось — чтобы не засмеяться.

* * *

Ветеринаром был мужчина лет шестидесяти, толстый, лысый, с седыми бровями, похожими на две зубные щётки, и с огромными тёплыми руками. На бейджике было написано: «Борис Ефимович Гольдин, ветеринарный врач высшей категории». От него пахло валерьянкой — профессионально — и табаком — непрофессионально.

Он поставил меня на холодный металлический стол и долго разглядывал. Зубы. Уши. Глаза. Когти. Прощупал живот, рёбра, позвоночник. Послушал сердце — стетоскоп был ледяной, и я передёрнулся.

— Ну-ну, — сказал Борис Ефимович. — Ну-ну, не дёргайся, старик. Я тоже не мальчик, а не дёргаюсь.

Он долго слушал. Потом снял стетоскоп. Посмотрел на меня как-то странно. Потом — на Соню.

— Сколько ему, не знаете?

— Нет. Я его только вчера нашла.

— Хм. — Борис Ефимович снова заглянул мне в рот. Посветил фонариком. — Зубы — как у пятилетнего. Сердце — как у пятилетнего. А шерсть седая, и глаза… — Он покачал головой. — Глаза старые. Очень старые. Я сорок лет кошек смотрю — такого не видел. Он как будто… ну, как будто долгожитель. Бывают такие коты, двадцать пять лет живут. Вот у него глаза — как у двадцатипятилетнего.

«Мур-р… — сказал я ему. — Мрр… ошибаешься, доктор. Мне триста тридцать».

Борис Ефимович, конечно, ничего не услышал. Но погладил меня по голове — тяжёлой тёплой ладонью.

— Хороший кот, — сказал он. — Здоровый, как бык. Ни блох, ни клещей, что удивительно для уличного. Обработку сделаем на всякий случай. Прививки — обязательно. А анализы… — Он посмотрел на Соню. На её свитер. На её руки с мозолями от напёрстка. На то, как она сжимает ремешок сумки. — Анализы, я думаю, не нужны. Здоровый.

— Спасибо, — сказала Соня тихо.

* * *

На кассе девушка с жвачкой сказала:

— Три триста.

Соня полезла в сумку за кошельком. Достала. Открыла. Я видел, как она пересчитывает купюры — быстро, привычно, как пересчитывают люди, у которых их мало.

— Подождите, — раздался голос из-за двери кабинета.

Борис Ефимович высунулся, уже в куртке, с сигаретой за ухом — собрался на перекур.

— Лена, — сказал он девушке, — первичный приём не пиши. Это я на перекур выходил, по дороге глянул. Обработка и прививка. Две тысячи сто.

— Борис Ефимыч, вы же…

— Я сказал — по дороге глянул, — повторил Борис Ефимович и исчез.

Соня стояла с открытым кошельком.

— Две тысячи сто, — сказала девушка Лена. Перестала жевать. И неожиданно улыбнулась — по-человечески, тепло. — Он всегда так. С пенсионерками и… — Она посмотрела на Соню. — Ну, вы поняли. У нас из-за него клиника в минус работает, хозяин ругается.

Соня заплатила.

Две тысячи сто. От одиннадцати осталось восемь девятьсот.

На улице она остановилась. Прислонилась к стене. Закрыла глаза.

— Восемь девятьсот, — сказала она. — До пятницы — четыре дня. Нужно — двадцать две.

Я высунул голову из сумки. Ткнулся мокрым носом ей в руку.

«Мрр… — сказал я. — Мур-р… Софья. Я тебя не оставлю».

Она открыла глаза.

— Я тебя слышала, — сказала она. Тихо. Глядя прямо на меня. — Сейчас. Я слышала. Ты сказал — «не оставлю». Да?

Я молчал.

Она смотрела на меня ещё секунду. Потом засмеялась — нервно, коротко.

— Я официально схожу с ума, — сказала она. Мне двадцать восемь лет, у меня долги, кот и галлюцинации. Папа, ты видишь? Твоя Сонька съехала с катушек.

И пошла к метро. Быстро, не оглядываясь.

Но сумку со мной прижимала к груди. Крепко-крепко.

* * *

В мастерскую в тот день мы не попали.

Женщина с юбкой позвонила в половине одиннадцатого и сказала, что придёт завтра. Соня сказала «хорошо», положила трубку и долго сидела на кровати с телефоном в руке.

— Тогда — дома поработаю, — сказала она наконец. — У меня шторы для Петровых недошитые. Они просили к выходным. Пятьсот рублей обещали.

Она сняла чехол с машинки, достала из шкафа рулон бежевой ткани, разложила его на кровати — на кровати было больше места, чем на столе.

И стала работать.

Я лежал на подоконнике — широком, старинном, тёплом от батареи, которая наконец-то начала греть, — и смотрел.

Она работала так, как Пётр работал на верфи. Как Растрелли работал над чертежами Зимнего дворца, когда Елизавета приказала ему строить «самый красивый дворец в Европе», и он не спал неделями, пил только кофе и чертил, чертил, чертил. Как Надежда работала над переводами — она переводила с французского и немецкого для издательств, сорок лет, под чужими фамилиями иногда, чтобы прокормиться. Сидела за столом у окна, с лупой, со словарями, и не замечала ничего вокруг.

Соня тоже ничего не замечала. Мерила, чертила мелом, резала, подкалывала булавками. Губы шевелились — считала. Иногда она брала булавки в рот, по три-четыре штуки, и говорила сквозь них неразборчиво: «Так… здесь подогнуть… а здесь, ммм, на два сантиметра…» Машинка стрекотала — старая, чёрная, с золотыми вензелями, «Зингер», — и этот звук был самым уютным, что я слышал за тридцать три года.

У Груни Лавровой был такой же «Зингер». В её крохотной комнатке под самой крышей Аничкова дворца, где жили белошвейки. Она шила на нём ночами, когда работы во дворце было слишком много, и я лежал у неё на подоконнике, вот так же, и смотрел на огни Фонтанки.

Нет. Не сейчас.

* * *

— Это папина, — сказала Соня, не отрываясь от работы. Как будто услышала мою мысль. — Машинка. Ну, то есть — не папина. Прабабкина. Папа говорил, что ей больше ста лет. Что его прабабка на ней шила. Во дворце, представляешь? — Она хмыкнула. — Семейная легенда. У каждой ленинградской семьи есть легенда про дворец. Половина города — потомки графьёв, если послушать.

Я перестал дышать.

— Папа в это верил, — продолжала она. — Ну, то есть, говорил, что не верит, а сам верил. Он мне в детстве рассказывал: «Наша прапрапрабабушка, Сонька, была придворной швеёй. Шила для самой императрицы». И показывал машинку. И ещё… — Она запнулась. Посмотрела на шкаф. — Ещё одну вещь. Ладно, неважно. Сказки это всё.

Она снова застрочила.

Я лежал на подоконнике, и под рёбрами у меня было горячо, как будто я проглотил уголёк.

Прапрапрабабушка — это папа, конечно, напутал. Для Сони — прапрабабушка, для Льва Николаевича — прабабушка. Груня Лаврова, придворная швея. И «Зингер» её, на котором она шила при свечах, — вот он, стрекочет на старом столе на Лиговском.

А «ещё одна вещь» в шкафу…

Я знал, что это за вещь. Я видел её на Груне — один раз, в тысяча восемьсот девяносто пятом году, в ночь перед тем, как её отослали из дворца.

bannerbanner