Читать книгу Первый кот Петербурга (Лара Вейн) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Первый кот Петербурга
Первый кот Петербурга
Оценить:

3

Полная версия:

Первый кот Петербурга

Но — не сейчас. Она должна найти сама.

* * *

Вечером в коммуналке было шумно.

Петровы — молодая пара с трёхлетним сыном Тимошей — ругались на кухне из-за того, кто должен был купить молоко. Рустам Ахмедович, высокий, грузный, с седой бородой, варил плов в огромном казане — пахло на всю квартиру бараниной, зирой и барбарисом — и пел что-то по-узбекски низким красивым голосом. Кто-то в комнате с табличкой «Не звонить! Стучать!» — Соня сказала, что там живёт ночной охранник, Костя, — включил телевизор, и сквозь стену бубнили новости.

Зинаида Павловна сидела на кухне за своим отдельным столиком, накрытым клеёнкой в цветочек, и пила чай из стакана в подстаканнике. Пила и смотрела на всех с выражением.

Соня понесла Петровым шторы. Я пошёл за ней.

Я знаю, Зинаида Павловна велела не выпускать меня в коридор. Но я уже был обработан — от меня пахло ветеринарной клиникой и капельками на холке, — а значит, официально чист. И потом, я триста тридцать лет живу на свете. Я не прячусь в комнатах.

Я вошёл на кухню.

Кухня была огромная — когда-то, видимо, это была столовая барской квартиры, с лепниной на потолке, с изразцовой печью в углу, давно заложенной и выкрашенной масляной краской. Пять плит, пять столиков, пять холодильников. Над каждым столиком — своя лампочка. Над столиком Зинаиды Павловны — абажур с бахромой.

Все замолчали.

Петровы перестали ругаться. Рустам Ахмедович перестал петь. Тимоша, сидевший на полу с машинкой, открыл рот.

— Котик! — сказал Тимоша.

— Это кот Сони, — сказала Зинаида Павловна со своего столика. — Обработанный. Я лично проверяла. — Она отпила чаю. — Воспитанный.

Соня, стоявшая в дверях со шторами в руках, посмотрела на неё с изумлением.

* * *

Тимоша подполз ко мне на четвереньках. Протянул руку — пухлую, липкую от чего-то сладкого.

— Котик, — повторил он. — Котик, ты чей?

«Мрр… — сказал я. — Мур-р… Сонин».

Тимоша захлопал в ладоши.

— Мама! Котик сказал, что он Сонин!

— Тимоша, коты не разговаривают, — сказала мама Петрова — Оксана, — устало. — Иди сюда, не трогай, вдруг поцарапает.

— Он сказал! Он сказал «мур» и «Сонин»!

— Ну хорошо, хорошо, сказал.

Я посмотрел на Тимошу внимательнее.

Нет. От него пахло молоком, печеньем и детским шампунем — но не так. Не сдоба. Просто — ребёнок. Маленькие дети иногда слышат нас, кошек, — не меня одного, а вообще, всех. Слышат обрывки. Потом вырастают и забывают. Это не кровь — это детство. Оно всегда немного слышит то, что взрослые давно разучились слышать.

Я ткнулся в его липкую ладошку. Он засмеялся.

* * *

— Хороший кот, — сказал Рустам Ахмедович, помешивая плов огромной шумовкой. — Умный. Сразу видно. Глаза умные.

Он отрезал кусок баранины от того, что лежало на доске, — хороший кусок, с жирком, — и бросил мне.

— На, бродяга. Ешь.

Я съел. С поклоном. Медленно закрыл и открыл глаза.

Рустам Ахмедович захохотал — гулко, на всю кухню.

— Видели? Видели? Он мне поклонился! Как у нас в Самарканде старики кланяются! Ай, молодец!

— Он и мне кланялся, — ревниво сказала Зинаида Павловна. — Сегодня утром. Первой.

Соня стояла в дверях со шторами и смотрела на всех, и лицо у неё было такое, будто она попала в чужой сон и не знает, что с этим делать.

— Четыре года я тут живу, — сказала она мне потом, в комнате, шёпотом. Зинаида Павловна со мной разговаривала только про свет и про мусор. Рустам Ахмедович — «здравствуй-до свидания». Петровы — вообще никак. А ты за один день… — Она покачала головой. — Ты кто вообще такой?

«Мур-р… — сказал я. — Мрр… я Мур. Я умею жить с людьми, Софья. Это единственное, что я хорошо умею. Мур. Триста лет практики».

Она смотрела на меня.

— Триста лет, — повторила она медленно.

И я понял, что она услышала. Не всё — но эти слова услышала.

* * *

Ночью она долго не спала.

Лежала на спине, смотрела в потолок. В потолке была трещина — длинная, ветвистая, похожая на карту реки с притоками. Я лежал у неё на груди, на пледе, и чувствовал, как поднимается и опускается её дыхание.

— Мур, — сказала она в темноте.

«Мрр?»

— Если ты правда разговариваешь… — Она помолчала. — Если это не глюки. Если я не схожу с ума. Тогда скажи мне что-нибудь. Что-нибудь, чего я не могу знать. Чтобы я точно поняла.

Я подумал.

Я мог бы сказать ей про Груню. Про «Зингер». Про то, что лежит в шкафу, в коробке из-под обуви, завёрнутое в старый шёлковый платок. Но это было бы слишком рано. Это как будить лунатика — нельзя, можно убить.

Я мог бы сказать ей про Петра. Про Саардам. Про кривую сосну. Но она решила бы, что сходит с ума окончательно.

Я сказал другое.

«Мур-р… Зинаида Павловна, — сказал я. — Мрр… у неё сегодня день рождения. Мур. Ей семьдесят девять».

Соня приподнялась на локте.

— Откуда ты…

«Мрр… на кухне, на её столике, — сказал я. — Открытка. Под сахарницей. Мур. От сестры из Вологды. „Зиночка, с семидесятидевятилетием“. Мрр… никто не поздравил. Ни одна душа».

Тишина.

Долгая.

Потом Соня встала. Включила свет. Натянула свитер поверх футболки. Вышла в коридор — босиком, тихо, на цыпочках.

Я слышал, как она идёт на кухню. Как останавливается у столика с клеёнкой в цветочек. Как поднимает сахарницу.

Как долго стоит.

* * *

Вернулась она через полчаса. С тарелкой, на которой лежали два криво нарезанных куска пирога, — она испекла его из того, что нашлось: два яйца, масло, кефир, мука, банка вишнёвого варенья, позаимствованная, как я потом узнал, у Рустама Ахмедовича с его письменного разрешения, нацарапанного на тетрадном листке. Пирог пах на всю квартиру.

Сдобой. Молоком. Теплом.

Она постучала в дверь Зинаиды Павловны. Тихо. Два раза.

Дверь открылась не сразу. Потом — щёлочка. Потом — лицо в бигуди под косынкой. Без очков. Растерянное.

— Соня? Ты чего? Ночь же…

— Зинаида Павловна, — сказала Соня. — С днём рождения вас.

И протянула тарелку.

Я сидел в конце коридора, у Сониной двери, и смотрел.

Зинаида Павловна смотрела на пирог. На Соню. Опять на пирог. Губы у неё — поджатые, твёрдые, вырезанные из морёного дуба, — вдруг задрожали.

— Откуда ты… — сказала она. — Я никому не говорила.

— Кот сказал, — ответила Соня.

И улыбнулась.

Зинаида Павловна посмотрела на неё. Потом — в конец коридора, на меня.

Я медленно закрыл и открыл глаза.

— Глупости, — сказала Зинаида Павловна. Хрипло. — Коты не разговаривают.

Она взяла тарелку. Постояла.

— Заходи, — сказала она. — Чай будем пить. С пирогом. Раз уж не спится.

* * *

Они пили чай до двух ночи.

Я лежал у Зинаиды Павловны на диване — она сама меня позвала, сказала: «Иди уж, воспитанный», — и слушал.

Зинаида Павловна рассказывала про то, как сорок лет преподавала русский язык и литературу в школе на Васильевском. Про мужа, который умер в девяносто восьмом. Про сына, который уехал в Канаду в двухтысячном и звонит раз в год, на Новый год, и говорит с ней по-английски, потому что внуки по-русски не понимают. Про сестру в Вологде. Про кота Ваську.

Соня слушала. Задавала вопросы. Смеялась, когда было смешно. Молчала, когда нужно было молчать.

И я лежал на продавленном диване, в комнате, где пахло нафталином, старыми книгами и корвалолом, и думал о Екатерине Первой.

О том, как она — бывшая прачка, бывшая служанка, бывшая никто — сидела с солдатскими вдовами на кухнях и пила с ними чай. Императрица. Она умела это так, как не умел никто во всём дворце. Пётр говорил: «Катя, ты как солдат — где тебя ни поставь, везде свой». И это была правда. Её любили солдаты, кухарки, прачки, конюхи. Её — единственную из всех Романовых и не-Романовых, кого я знал, — любили просто так. Не за власть. Не за деньги. За то, что она умела сесть рядом и слушать.

У Сони это тоже было.

Может быть — от Груни, которая пекла пироги для всей дворцовой прислуги на Пасху. Может быть — от отца, который чинил часы бесплатно старушкам с Садовой. Может быть — просто так, само по себе.

Но это было. И это было важнее, чем кровь.

* * *

Под утро, когда Соня уже засыпала у себя в комнате, а я лежал у неё в ногах, она пробормотала — сонно, неразборчиво:

— Мур…

«Мрр?»

— Ты правда разговариваешь.

Не вопрос. Утверждение.

«Мур-р… правда».

— И ты правда… сказал, что меня не оставишь?

«Мрр… правда. Мур. Никогда».

Она помолчала.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я тоже. Тебя. Не оставлю. Даже если Виктор Палыч в пятницу меня выкинет из подвала. Даже если пойду в «Зару». Будешь жить со мной. Договорились?

«Мур-р-р… договорились».

Она уснула.

А я лежал и слушал, как она дышит. И думал, что за триста тридцать лет мне клялись в верности императоры, императрицы, великие князья и княжны. И ни одна из этих клятв не стоила для меня столько, сколько это сонное «договорились» девушки из коммуналки на Лиговском, у которой восемь тысяч девятьсот рублей и аренда в пятницу.

За окном светало. Серый октябрьский рассвет полз по жёлтой стене двора-колодца. На стене напротив, на граффити, нарисованный рыжий кот щурился на рассвет хитрыми глазами.

Мрр.

Хороший знак.

Глава 3. Перламутровые пуговицы

Октябрь 2026 года

Мастерская Сони была в Кузнечном переулке, в трёх минутах от Владимирской площади и в пяти — от Лиговского. В полуподвале.

Чтобы попасть в неё, надо было спуститься на шесть ступенек вниз от тротуара, к двери, обитой жестью и выкрашенной зелёной краской. Над дверью висела вывеска — маленькая, деревянная, вырезанная, видно, тоже руками Сониного отца: «Ремонт и пошив одежды». И ниже, мелко, от руки, белой краской: «Быстро. Аккуратно. С душой».

Окна в мастерской были на уровне тротуара. Если сидеть за машинкой, видно было только ноги — сапоги, ботинки, кроссовки, туфли на каблуках, лапы собак, колёса колясок. Целый мир ног. Я потом часами лежал на подоконнике и угадывал по ногам, кто идёт. Студентка — кеды, спешит, на одной шнурок развязан. Пенсионер — войлочные ботинки «прощай, молодость», шаркает. Бизнесмен — лакированные туфли, обходит лужи с отвращением. Курьер — кроссовки, огромные, бегом. Влюблённые — две пары ног, которые идут слишком близко и всё время сбиваются с шага.

По ногам, кстати, можно узнать о человеке больше, чем по лицу. Лицо врёт. Ноги — никогда.

Пётр это знал. Он на ассамблеях всегда смотрел на ноги. Говорил: «Кто врёт — тот переминается. Кто боится — носки внутрь. Кто украл — пятками стучит». Меншиков на ассамблеях всегда стучал пятками. Пётр его всё равно любил.

* * *

Внутри было тесно и чисто.

Три комнатки, анфиладой. Первая — приёмная: стойка, вешалка с готовыми заказами в прозрачных чехлах, примерочная за плотной шторой в полоску, большое зеркало в деревянной раме, кресло для ожидающих — старое, кожаное, с медными гвоздиками. Вторая — мастерская: два стола, машинки, оверлок, гладильная доска, манекены, полки с тканями. Третья — совсем крошечная, без окна, с чайником, микроволновкой и раскладушкой. «На случай аврала», — сказала Соня.

На стене в приёмной висела рамочка. В рамочке — диплом: «Лаврова Софья Львовна. Петербургский колледж технологии и дизайна. Специальность: конструирование, моделирование и технология швейных изделий. Диплом с отличием». И рядом — ещё одна рамочка, поменьше. Вырезка из газеты, пожелтевшая: «Молодые дизайнеры Петербурга: первое место на конкурсе „Невские берега“ — Софья Лаврова, коллекция „Белые ночи“». И фотография: Соня, совсем юная, с короткой стрижкой, в окружении девушек-моделей в белых платьях — лёгких, летящих, будто сшитых из тумана над Невой.

Я долго смотрел на эту фотографию.

Платья были по-настоящему красивые. Я видел платья Екатерины Второй — тяжёлые, парчовые, расшитые серебром, с фижмами в два метра шириной. Видел платья Елизаветы — их у неё было пятнадцать тысяч, и после её смерти нашли два сундука шёлковых чулок. Видел бальные платья Александры Фёдоровны от Ворта и от Брисак, в которых она была похожа на холодный северный цветок. Я разбираюсь в платьях.

Платья на фотографии были — живые. Они двигались, даже на старой газетной бумаге.

— Это было восемь лет назад, — сказала Соня, заметив, куда я смотрю. — Мне двадцать было. Думала — всё, сейчас начнётся. Сейчас позовут, предложат, заметят. — Она пожала плечами. — Не позвали. Кому нужна девчонка из колледжа без денег и без связей. Там, в моде, всё на связях. А у меня — папа часовщик. Какие у часовщика связи? Только с часами.

Она сняла пальто, повесила на вешалку. Включила свет — лампы дневного света под потолком зажужжали, замигали и загорелись мертвенным белым. Включила обогреватель — масляный радиатор в углу, который тихо защёлкал, нагреваясь. В полуподвале было холодно и сыро, как в погребе.

Как в Ледяном доме.

* * *

Женщина с юбкой пришла в одиннадцать. Её звали Тамара Ильинична, она работала бухгалтером в управляющей компании и юбку ей нужно было ушить на два размера — «похудела к юбилею, представляете, девочка, семь килограммов, на гречке и кефире». Соня ушила. Двадцать минут работы. Триста рублей.

Тамара Ильинична, уходя, заметила меня на подоконнике.

— Ой, котик! — сказала она. — У вас кот теперь? Это хорошо. Кот в доме — к деньгам. Мне бабушка говорила.

— Хорошо бы, — сказала Соня.

Потом пришёл студент — пришить пуговицу к куртке. Пятьдесят рублей. Соня отказалась брать, он настоял. Потом — женщина с ребёнком, подшить детские брюки. Двести рублей. Потом — никого. Два часа — никого.

Соня сидела за машинкой и шила шторы — новые, для кого-то из знакомых Петровых. Я лежал на подоконнике и смотрел на ноги.

Около трёх часов дня в дверь позвонили.

Не позвонили — затрезвонили. Отчаянно, нажав на кнопку и не отпуская.

Соня вскочила.

* * *

На пороге стояла девушка.

Молодая — лет двадцати пяти. Высокая, тонкая, с длинными тёмными волосами, растрёпанными ветром. Лицо — бледное, глаза — красные, тушь размазана. В руках — огромный чехол для одежды, белый, атласный, и она прижимала его к себе, как прижимают ребёнка.

— Вы — ателье? — спросила она. Голос срывался. — Вы работаете? Пожалуйста, скажите, что вы работаете!

— Работаю, — сказала Соня. — Проходите. Что случилось?

Девушка вошла. Села в кожаное кресло с медными гвоздиками. И разрыдалась.

Не красиво, как в кино, — по-настоящему. Навзрыд. Сотрясаясь всем телом, закрыв лицо руками, всхлипывая, как ребёнок.

Соня опустилась перед ней на корточки. Не спрашивала ничего. Просто взяла её за руку и держала. Подала бумажную салфетку из коробки на стойке. Потом ещё одну. Потом — стакан воды.

Я спрыгнул с подоконника. Подошёл. Сел рядом с креслом.

Девушка увидела меня сквозь слёзы. Всхлипнула ещё раз. И вдруг — неожиданно для самой себя, видимо, — протянула руку и погладила меня по голове.

Я замурлыкал. Громко. Как умею.

Коты это знают — что мурлыканье лечит. Учёные потом выяснят, что частота от двадцати пяти до пятидесяти герц ускоряет заживление костей и успокаивает сердце. А мы это знали всегда. Я мурлыкал Петру, когда у него случались припадки — страшные, с судорогами, с пеной, после которых он лежал часами без сил. Я мурлыкал Елизавете в ночь, когда умерла её мать. Я мурлыкал цесаревичу Алексею, когда у него было кровотечение и он лежал белый, как простыня, и кричал от боли так, что было слышно на другом конце Александровского дворца.

Алексею мурлыканье помогало лучше, чем доктора. Лучше, чем Распутин, — хотя об этом не принято говорить.

Девушка понемногу затихала.

* * *

— Свадьба, — сказала она наконец, высморкавшись. — У меня завтра свадьба. В двенадцать — ЗАГС. На Английской набережной. Дворец бракосочетания номер один.

— Поздравляю, — сказала Соня.

— Спасибо. — Девушка всхлипнула. — Только у меня платья нет.

Она расстегнула чехол.

Платье было прекрасное. Даже я это увидел — а я, повторюсь, разбираюсь. Белое, шёлковое, простого кроя — без пышных юбок, без кринолинов, без страз, — облегающее, длинное, с открытыми плечами и с длинным рядом крошечных пуговиц по всей спине. Пуговиц было много — штук тридцать, от лопаток до самой поясницы. Маленькие, круглые, обтянутые тем же шёлком.

Вернее — должны были быть обтянуты.

Половины не было.

— Я его мерила дома, — сказала девушка. — Последний раз. Чтобы маме показать. А мама… у мамы кот. Британец. Огромный. Он прыгнул на меня со шкафа. Зацепился. И… — Она показала на спину платья. — Пятнадцать пуговиц. С мясом. Мы с мамой полчаса ползали по ковру — нашли четыре. Остальные он, наверное, проглотил. Или закатил куда-то.

Я мысленно посмотрел с укоризной на неведомого британца. Позор кошачьему племени.

— Я звонила в салон, где покупала, — продолжала девушка. — Они говорят — такие пуговицы делают под заказ, две недели. Я звонила в пять ателье — все говорят «завтра не успеем» или «у нас нет таких». Я ездила по магазинам фурнитуры — в «Пуговицы на Садовой», в «Гранд-фурнитуру», ещё куда-то… Нет. Нет таких. Есть похожие — но не те, слишком большие, слишком белые, пластмассовые. А я не хочу пластмассовые. — Она снова начала плакать. — Это бабушкино платье. Ну, то есть — не бабушкино, но я его по бабушкиной фотографии шила. Мне его делали в Москве. Год ждала. Год копила. Это… это моё платье. Понимаете?

Соня понимала. Я видел по её лицу.

* * *

Она взяла платье. Расправила на столе. Долго рассматривала спину — каждую петельку, каждый оторванный хвостик нитки.

— Петли целые, — сказала она. — Это хорошо. Ткань не порвана — тоже хорошо. Только пуговицы.

— Только пуговицы, — повторила девушка с отчаянием.

Соня молчала. Думала.

Потом пошла к полкам. Открыла одну коробку, другую, третью. Коробки с пуговицами — у неё их было штук десять, рассортированных по размеру, по цвету, по материалу. Высыпала на стол. Перебирала.

Нет. Не то. Слишком крупные. Пластик. Металл. Дерево.

Я сидел рядом и смотрел.

А потом посмотрел на вешалку.

На Сонино пальто. Серое, драповое, длинное, великоватое в плечах. Старомодное — лет пятьдесят назад такие носили. С подкладкой из потёртого атласа.

И с пуговицами.

Восемь пуговиц на борту — крупные, серые, обтянутые тем же драпом. А на манжетах — по три маленьких. И на хлястике сзади — ещё две. И на кармашке — одна.

Не драповые. Перламутровые.

Маленькие, круглые, с радужным переливом — молочно-белые, с розоватым и голубоватым отсветом, как внутренность раковины. Старые. Настоящие. Не пластмасса — перламутр, тот самый, который когда-то вырезали из речных раковин на фабриках под Парижем и привозили в Петербург для придворных портних.

Я посчитал. Шесть на манжетах. Две на хлястике. Одна на кармане. Девять.

Плюс четыре найденных. Тринадцать.

Не хватало двух.

«Мур-р… Софья, — сказал я. — Мрр… посмотри на пальто».

* * *

Соня замерла над коробками.

Медленно подняла голову. Посмотрела на меня. Потом — на вешалку.

Я видел, как на лице у неё сначала мелькнула надежда, а потом — боль.

Это было бабушкино пальто. Я понял это позже, но тогда тоже почувствовал: от пальто пахло не только Соней. Пахло ещё кем-то — далёким, старым, едва различимым. Нафталином, «Красной Москвой» и — под всем этим — тем же, сдобой и молоком. Кровью.

Соня подошла к вешалке. Сняла пальто. Подержала в руках.

— Бабушкино, — сказала она тихо. Не девушке — себе. Или мне. — Папиной мамы. Бабушки Веры. Она его в семидесятом году шила. Сама. И пуговицы… пуговицы — от её бабушки. Она говорила — от той, которая во дворце…

Она осеклась.

Девушка в кресле смотрела на неё, не понимая.

— Это ваше пальто? — спросила она. — Вы что, хотите…

— У меня есть пуговицы, — сказала Соня. Ровным голосом. — Перламутровые. Девять штук. Вам нужно одиннадцать.

— Но это же… ваше пальто!

— Это пальто, — сказала Соня. — А у вас свадьба.

Она взяла ножницы. Маленькие, острые, с изогнутыми концами.

Рука у неё дрогнула — я видел. Один раз. Над первой пуговицей на манжете.

Потом не дрожала.

* * *

Она срезала их одну за другой. Аккуратно, не повредив ткань, — оставляя маленькие хвостики нитки, чтобы потом, когда-нибудь, если найдутся похожие, можно было пришить на то же место. Складывала на белое блюдечко. Девять перламутровых пуговиц — они переливались под лампой дневного света, как капли росы на рассвете.

Девушка смотрела на неё, приоткрыв рот.

— Не хватает двух, — сказала Соня. — Но я придумала. Видите — у вас спина, тридцать пуговиц. Если поставить мои… ваши четыре, которые нашлись, — в самый верх, у лопаток, где больше всего видно. Потом — мои девять. А в самом низу, у поясницы, где складки, — там можно пустить две обтянутые. Я обтяну их шёлком из припуска, у вас припуск на швах хороший, сантиметра полтора. Никто не увидит. Там фата будет.

— Фата… — повторила девушка.

— Фата закроет. А если не закроет — шёлк к шёлку, всё равно не видно. Будет — как задумано.

Девушка посмотрела на перламутровые пуговицы на блюдечке. Потом — снова на Соню.

— Они не такие, — сказала она тихо. — Перламутровые. Мои были обтянутые.

— Не такие, — согласилась Соня. — Лучше.

Она взяла одну пуговицу, поднесла к шёлку платья. На белом шёлке перламутр засветился — мягко, тепло, как жемчуг. Как маленькие луны.

Девушка ахнула.

— Ой, — сказала она. — Ой, мамочки.

* * *

Соня шила до девяти вечера.

Пришивала каждую пуговицу отдельно — на ножке, обмотанной ниткой, чтобы держалась крепко и не тянула ткань. Двойной шёлковой ниткой, в тон. Тридцать пуговиц. Двадцать восемь ей пришлось перешить заново — она решила, что у оставшихся слишком слабые ножки, «вдруг опять кто-нибудь прыгнет со шкафа». Обтянула две недостающих — шёлком из припуска, крохотными стежками, под лупой.

Девушку звали Алина. Она сидела в кожаном кресле все шесть часов. Сначала нервно, потом спокойнее, потом — почти счастливо. Позвонила жениху, маме, подруге. Сказала всем: «Нашла. Нашла! Девушку в подвале на Кузнечном. Она волшебница». Потом рассказала Соне про жениха — его звали Денис, он был программистом, они познакомились в очереди в Эрмитаж, «представляете, на выставку Фаберже, три часа стояли, разговорились». Потом рассказала про бабушку, по фотографии которой шили платье, — бабушка выходила замуж в пятьдесят шестом году, в Ленинграде, в платье, которое ей сшила соседка по коммуналке из парашютного шёлка. Потом задремала в кресле, положив голову на подлокотник.

Я лежал у неё на коленях. Грел.

А Соня шила.

* * *

Ледяной дом.

Он вспомнился мне в тот вечер — сам, без спросу, как вспоминаются запахи. Потому что в мастерской было холодно — обогреватель не справлялся, по полу тянуло сыростью от Лиговки, и Соня то и дело дула на пальцы. Потому что на столе лежало белое свадебное платье. Потому что Алина плакала у нас в кресле — так же, как плакала в ту ночь другая невеста.

Тысяча семьсот сороковой год. Февраль. Самая холодная зима на памяти людей — птицы замерзали на лету и падали на мостовую, как камни. Анна Иоанновна, императрица всероссийская, племянница Петра, дочь его брата Ивана, — грузная, смуглая, с тяжёлым лицом и тяжёлым взглядом, — решила развлечься.

Она приказала построить на Неве, между Зимним дворцом и Адмиралтейством, дворец изо льда. Настоящий, с окнами, с дверями, с мебелью. Ледяные стулья, ледяной стол, ледяные часы с ледяными колёсиками. Ледяная кровать с ледяными подушками. Ледяные деревья с ледяными птицами на ветках. Ледяной слон в натуральную величину, из хобота которого днём била вода, а ночью — горящая нефть. Ледяные пушки, которые стреляли ледяными ядрами и пробивали доску в двадцати шагах.

bannerbanner