
Полная версия:
Первый кот Петербурга
Нельзя. Рано. Она и так пережила сегодня больше, чем может пережить человек за один вечер. Если сейчас рассказать ей про Груню — она решит, что всё-таки сошла с ума: это уж слишком, как в дешёвом сериале — бедная швея, тайная наследница. Она насмешливая, Соня. Она не поверит в сказку.
Она должна дойти до этого сама. Шаг за шагом. Как по лестнице.
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. Не все слышат. Мур. Очень мало кто. За триста лет — несколько человек. У них было… — Я поискал слово. — Мрр… открытое сердце. Мур. И ещё кое-что. Об этом — потом. Мур-р. Обещаю. Когда придёт время».
— Какое ещё кое-что?
«Мрр… потом».
Она прищурилась — недовольна. Она из тех, кто дёргает за ниточку, пока не размотает весь клубок.
Как Пётр.
— Ладно, — сказала она. — Потом так потом. — Она посмотрела на платок, лежащий на пледе. На брошь, выглядывающую из него. — А это? Почему её нельзя продавать? Ты сказал — «не смей». Так, будто это… будто это что-то страшное.
Я подошёл к броши. Понюхал её. Тронул лапой.
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. Вещь знает, чья ты».
Соня нахмурилась.
— Что это значит?
«Мур. То и значит. Мрр. Вещи помнят. Особенно — золото. Мур-р. Эта брошь помнит, кто её носил. Кто её подарил. Кому. Мрр. И помнит — тебя. Ты — её. А она — твоя. Мур. Если продашь — потеряешь не вещь. Мур-р. Потеряешь то, что даже ещё не знаешь, что у тебя есть».
— Золото? — переспросила Соня. — Какое золото? Она серебряная. Чёрная вся.
«Мрр… — сказал я. — Мур-р. Под серебром».
* * *
Она встала, взяла с полки маленькую лупу — часовую, отцовскую, с ремешком, чтобы вставлять в глаз, — и вставила её. Стала похожа на часовщика. На своего отца на фотографии.
Долго смотрела на брошь. На край, где камешки. На застёжку. На оборот.
— Тут… — сказала она медленно. — Тут на обороте, у застёжки, царапина. Глубокая. Старая. И в царапине… — Она поскребла ногтем. — Жёлтое. Блестит.
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. Золото».
Соня опустила лупу.
— Это что… — сказала она. — Это что, золотая брошь, покрытая серебром? Кто так делает? Зачем? Обычно наоборот — серебро золотят, чтобы выглядело дороже. А тут…
«Мрр… — сказал я. — Мур. Чтобы не выглядело. Мур-р. Чтобы прошла мимо любого обыска, любой проверки. Мрр. Чтобы не отняли. Мур. Кто-то очень давно очень хотел, чтобы эта брошь осталась в твоей семье. И её спрятали. Мур-р. Под чёрным серебром. Как прячут золото под грязью».
— Кто?
«Мрр… потом».
Соня застонала.
— Ты невыносимый, — сказала она. — Ты понимаешь, что ты невыносимый? Триста лет — и ни одного прямого ответа!
«Мур-р… — сказал я довольно. — Мрр. Елизавета Петровна тоже так говорила. Мур. Слово в слово».
* * *
Она снова завернула брошь в платок. Но не в сумку, а в коробку. Коробку — на верхнюю полку, за рулоны ткани.
И снова села на кровать, глядя на телефон.
— Хорошо, — сказала она. — Не продаю. Ты меня убедил. Но завтра — пятница. Мне нужно пять тысяч. И Виктор Палыч не будет слушать про чёрное серебро и про то, что вещи помнят. — Она посмотрела на меня. — Что делать, Мур? Ты у царей жил. Скажи — что делать?
Я подумал.
Я мог бы сказать ей, что в этом городе, под ногами у миллионов людей, лежит столько золота, серебра и камней, что хватило бы на сто таких подвалов. Я чуял их все эти тридцать три года — в стенах, в подвалах, под мостовыми, в корнях старых деревьев. Клады, которые прятали при Петре, при Анне, при Екатерине, при Павле, в семнадцатом году, в сорок первом. Город был набит ими, как рождественский пирог — изюмом.
Но клады — это долго. Это закон, бумаги, экспертизы. Это не до пятницы.
А до пятницы…
Я посмотрел на её телефон.
На экране в уголке горела маленькая красная точка. Экран вспыхивал весь вечер, а ей было не до того.
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. Посмотри в телефон».
— Что?
«Мур. В телефон. Мрр. Там тебе пишут. Весь вечер. Мур-р. А ты не смотришь».
Она взяла телефон. Разблокировала.
И замерла.
* * *
Уведомлений было сорок семь.
Сорок семь. В мессенджерах, в соцсетях, в сообщениях. С незнакомых номеров. От незнакомых имён.
Соня открыла первое.
«Здравствуйте! Мне вас порекомендовала Алина Кравец. Нужно ушить свадебное платье, свадьба через три недели. Вы берёте заказы?»
Второе.
«Добрый вечер. Увидела у Алины пост про пуговицы — это что-то невероятное. Можно к вам на консультацию? Хочу сшить платье на выпускной дочери».
Третье.
«Софья, здравствуйте! Я свадебный организатор, работаю с невестами. Увидела историю Алины. Ищу надёжную швею для срочных подгонок. Можем обсудить сотрудничество?»
Четвёртое. Пятое. Шестое.
Соня листала, и лицо у неё менялось с каждым сообщением.
Потом она открыла соцсеть. Нашла страницу Алины. Там был пост — опубликованный вчера, после ЗАГСа. Фотография: Алина в белом платье, спиной к камере, на ступенях Дворца бракосочетания на Английской набережной. Тёмные волосы приподняты над плечом. И вдоль спины — тонкая сияющая линия перламутровых пуговиц, как жемчужное ожерелье, как роса на паутине.
И подпись. Длинная.
«Девочки, это история о чуде. Вчера, за день до свадьбы, мамин кот уничтожил моё платье. Я обзвонила пять ателье — везде отказ. И нашла девушку в подвале на Кузнечном переулке. Её зовут Софья. Она срезала пуговицы со своего бабушкиного пальто — антикварный перламутр, которому больше ста лет! — и пришила их на моё платье. Шесть часов работы. И она хотела взять с меня полторы тысячи рублей. ПОЛТОРЫ ТЫСЯЧИ. Девочки, такие люди ещё существуют. Если вам нужна швея с золотыми руками и сердцем — вот её контакты. И у неё есть кот. Очень умный. Мне кажется, он всё понимает».
Под постом — четыре тысячи лайков. Шестьсот комментариев. Триста репостов.
* * *
Соня сидела на кровати и смотрела на экран.
Потом посмотрела на меня.
— Это ты? — спросила она. — Это ты сделал?
«Мрр… — сказал я. — Нет. Мур. Это ты сделала. Мур-р. Ты срезала пуговицы. Мрр. Я только сказал — посмотри на пальто».
Она смотрела на меня долго.
Потом положила телефон на кровать. Подхватила меня на руки — обеими руками, неловко, крепко, — и прижала к себе. Уткнулась лицом в мою шерсть, в загривок, туда, где когда-то была медная пластинка с надписью «МУРЪ».
И заплакала. Тихо. Счастливо.
— Мур, — сказала она мне в шерсть. — Мур. Мурушка.
Мурушка.
Так меня звала Надежда.
Я замер у неё в руках. И сердце моё — старое, трёхсотлетнее, заштопанное, как Грунин платок, — стукнуло один раз, сильно, больно, как будто в него постучали снаружи.
«Мрр… — сказал я. — Мур-р. Софья».
* * *
Она отвечала на сообщения до трёх ночи.
Сидела на кровати, скрестив ноги, с телефоном в руках, и писала, писала, писала. Записывала имена в блокнот. Назначала встречи. Спрашивала размеры, сроки, ткани. Отвечала на вопросы о ценах — и я видел, как она каждый раз колеблется, называя цену, как хочет написать меньше, как пальцы зависают над экраном.
«Мрр… — сказал я ей в какой-то момент. — Мур-р. Не занижай».
— Что?
«Мур. Цену. Мрр. Ты занижаешь. Каждый раз. Мур-р. Ты — хорошая швея. Мрр. Очень хорошая. Мур. Хорошая работа стоит денег. Елизавета Петровна, мур, платила своим портнихам больше, чем генералам».
Соня посмотрела на меня. Потом на экран. Стёрла цифру. Написала другую — в полтора раза больше.
Отправила.
Ответ пришёл через минуту: «Отлично, договорились! Завтра в десять буду у вас. Могу внести предоплату».
Соня уставилась на экран.
— Предоплату, — повторила она. — Она хочет внести предоплату.
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. Бери».
* * *
К трём ночи у неё было записано девятнадцать человек. На ближайшие две недели. Шесть — свадебные подгонки. Три — платья на выпускной. Два — вечерние платья. Остальное — ремонт, подгонка, перешив. И одна женщина, которая написала просто: «Хочу, чтобы вы сшили мне платье. Любое. На ваш вкус. Бюджет — какой скажете».
И четверо прислали предоплату. Не дожидаясь утра. Просто — перевели. «Чтобы вы меня не забыли», — написала одна.
Соня сидела на кровати и смотрела на экран банковского приложения. Шестнадцать тысяч четыреста пятьдесят — превратились в двадцать семь тысяч девятьсот пятьдесят.
— Двадцать семь, — сказала она. Шёпотом. — Мур. Двадцать семь тысяч. У меня есть на аренду. И ещё остаётся. Пять девятьсот пятьдесят. Я могу заплатить Зинаиде Павловне за свет. И купить тебе корм. Нормальный корм, а не кильку.
«Мрр… — сказал я. — Мур-р. Кильку тоже купи. Мур. Я к ней привык».
Она засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить соседей.
Потом погасила свет. Легла. Я лёг у неё на груди.
— Мур, — сказала она в темноте.
«Мрр?»
— Спасибо.
«Мур-р… за что?»
— За то, что не дал продать брошь. — Она помолчала. — И за то, что подошёл тогда. Под фонарём. На Грибоедова. Ты ведь мог не подходить. Ты долго сидел у тумбы. А потом — пошёл.
«Мрр… — сказал я. — Мур. Я тридцать три года ни к кому не подходил первым».
— Почему ко мне подошёл?
Я подумал. И сказал правду. Не всю — но правду.
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. Ты пахла домом».
Она ничего не сказала.
Только положила ладонь мне на спину. И держала её там, тёплую, тяжёлую, пока не уснула.
* * *
Я не спал.
Лежал и смотрел в окно — на жёлтую стену двора-колодца, на мутный квадрат неба над ней, в котором не было ни одной звезды. Слушал, как она дышит.
И думал о Наде.
О том, как в январе сорок второго, в самый страшный месяц блокады, она продала всё. Всё, что у неё было. Часы — золотые, крохотные, на цепочке, — за триста граммов хлеба. Пальто с каракулевым воротником — за банку тушёнки. Обручальное кольцо — за мешочек пшена. Книги. Посуду. Шубу. Даже валенки — оставив себе одни старые, подшитые.
Но одну вещь она не продала.
Маленький медальон. Золотой. Старинный. С портретом внутри — четыре девушки в белых платьях, в широкополых шляпах, на палубе яхты. Сёстры.
Она могла бы получить за него хлеба на месяц. На два. Может быть, спасти этим медальоном свою жизнь — потому что в феврале она слегла и две недели не вставала, и я думал, что всё, что конец, что я опять останусь один.
Не продала.
Я спросил её тогда — один раз, в феврале, когда она лежала под тремя одеялами, и пальто, и шалью, и смотрела в потолок, и не могла пошевелиться. Спросил: «Мрр… Надя. Почему не продашь? Мур. Они бы поняли. Мур-р. Они бы сами сказали — продай».
Она долго молчала. Потом сказала — еле слышно, губами, которые не слушались:
— Есть вещи, Мурушка, которые нельзя продавать. Даже за жизнь. Потому что если продашь — то зачем тогда эта жизнь?
Она выжила.
Медальон — тоже.
Где он теперь — я не знаю. Остался там, на Фонтанке, в девяносто третьем, когда я уходил. Наверное, у сына. Наверное, лежит в ящике стола, и сын не знает, что это за девушки в белых платьях, и думает, что это просто мамины подруги из молодости.
Мрр.
Есть вещи, которые нельзя продавать.
Брошь Груни была такой вещью.
И Соня — сегодня, сама, — это поняла.
Я закрыл глаза. За окном начинался серый октябрьский рассвет. Пятница.
Мур.
Всё будет хорошо.
Глава 5. Кольцо под липой
Октябрь 2026 года
В пятницу в мастерской на Кузнечном было не протолкнуться.
Первая клиентка пришла в без пятнадцати десять — Соня ещё возилась с замком, а на ступеньках уже стояла высокая дама в бежевом тренче с чехлом через руку. Вторая — в десять. Третья — в половине одиннадцатого, хотя записывалась на двенадцать: «Я просто мимо шла, решила зайти, вдруг вы свободны». Четвёртая привела с собой подругу, которая ни на что не записывалась, а просто хотела посмотреть «на ту самую швею с пуговицами».
К обеду в маленькой приёмной стояли три женщины, сидела в кожаном кресле четвёртая, и пятая ждала на ступеньках, потому что внутри места не было.
Соня металась между примерочной, стойкой и мастерской, с сантиметровой лентой на шее, с булавками в зубах, с блокнотом под мышкой. Снимала мерки, записывала, закалывала, советовала, спорила, соглашалась. Лицо у неё раскраснелось, волосы выбились из хвоста, на свитере цвета овсянки белели следы мела.
Она была счастлива. Я это видел. Счастлива так, как бывают счастливы люди, которые наконец-то делают то, для чего родились.
Я лежал на подоконнике и работал.
Да, работал. Не смейтесь. У кота в ателье есть работа, и это серьёзная работа. Я встречал клиенток. Каждая, входя, видела меня на подоконнике — большого, серого, с рыжими подпалинами, с рваным ухом, — и каждая говорила: «Ой, котик!» И каждой я медленно закрывал и открывал глаза. И каждая таяла.
«И у неё есть кот», — написала Алина. Половина из них пришла посмотреть на меня. Я это чувствовал.
* * *
— Это он? — спросила дама в бежевом тренче, глядя на меня поверх очков. — Тот самый кот?
— Тот самый, — сказала Соня, не вынимая булавок изо рта.
— Как зовут?
— Мур.
— Мур, — повторила дама. Протянула руку. Я понюхал её — дорогие духи, кожаные перчатки, кофе из хорошей кофейни, — и позволил погладить себя по голове. Дама улыбнулась. — Какой важный. Как будто он тут хозяин.
«Мрр… — сказал я. — Мур-р. Я и есть хозяин».
Соня поперхнулась булавками.
Закашлялась, выплюнула их в ладонь, отвернулась к стене. Плечи у неё тряслись.
— Что с вами? — встревожилась дама.
— Ничего, — выдавила Соня. — Булавка. Не в то горло.
Я невинно смотрел в окно. На ноги. Лакированные ботинки, кроссовки, резиновые сапоги с утятами.
* * *
К трём часам она приняла одиннадцать человек. К пяти — шестнадцать. Взяла девять заказов. Получила ещё пять предоплат.
В шесть, ровно в шесть, как будто стоял за дверью и ждал, пока часы пробьют, пришёл Виктор Палыч.
Я его узнал сразу, ещё по ногам в окне. Тяжёлые чёрные ботинки на толстой подошве, стоптанные внутрь — плоскостопие. Брюки с вытянутыми коленями. Шаги — тяжёлые, с одышкой, с остановкой на каждой ступеньке.
Он вошёл, пригнувшись под низкой притолокой, — большой, грузный, лет шестидесяти пяти, в кожаной куртке, которая когда-то, наверное, была модной, году в девяносто пятом. Лицо красное, мясистое, с маленькими цепкими глазками. Лысина, прикрытая кепкой. Золотая цепь на шее, толщиной с палец. И — в руке — пакет с пирожками из пекарни на углу, которые он, судя по запаху, жевал всю дорогу.
Он огляделся. Посмотрел на манекены. На вешалку с заказами, забитую до отказа. На раскрытый блокнот, исписанный именами.
— Ну, — сказал Виктор Палыч. — Здравствуйте, Софья Львовна.
— Здравствуйте, Виктор Павлович. — Соня встала из-за машинки. Вытерла руки о фартук. — Я сейчас переведу. На карту, да?
— Давайте на карту.
Она взяла телефон. Набрала. Нажала.
Его телефон тренькнул в кармане куртки. Он достал, посмотрел. Брови поползли вверх.
— Двадцать две, — сказал он. — Ровно. — Он посмотрел на неё с подозрением. — Вчера вечером у вас не было. Я по голосу слышал, что не было.
— Вчера не было, — согласилась Соня. — Сегодня есть.
— Откуда?
— Заработала.
Виктор Палыч хмыкнул. Посмотрел на вешалку. Ещё раз — на блокнот. Потом — на меня.
* * *
Он смотрел на меня. Я — на него.
— Это ещё что? — сказал он. — Кот? В помещении? У нас договором животные не предусмотрены.
Соня побледнела.
— Виктор Павлович, он… он очень чистый. Он ничего не портит. Он…
— Договором, — повторил Виктор Палыч, — не предусмотрены. Пункт четыре-три. Я составлял.
Он подошёл к подоконнику. Остановился в шаге от меня. Я почувствовал запах — пирожки с капустой, табак «Ява», старая кожа и, под всем этим, — пот, страх и одиночество. Такой запах бывает у мужчин, которые живут одни в слишком большой квартире и ужинают перед телевизором.
Я посмотрел ему в глаза.
И вдруг узнал его. Не его — его ноги.
Я видел эти ноги раньше. Чёрные ботинки, стоптанные внутрь. Три года назад. На Садовой. Я тогда жил в подвале на Гороховой и часто ходил мимо мастерской часовщика — маленькой, полуподвальной, с вывеской «Ремонт часов» и с часами-ходиками в окне. Я никогда не заходил туда — я не заходил никуда, у меня было правило. Но я сидел иногда на ступеньках, потому что от двери пахло чем-то знакомым. Сдобой. Молоком. Теплом.
Я думал тогда — показалось. Кровь не пахнет из часовых мастерских.
А в один из дней — в ноябре, в такой же серый день — я видел, как к мастерской подъехала «скорая». Как вынесли носилки. Как за носилками шёл грузный мужчина в кожаной куртке, в чёрных ботинках, стоптанных внутрь, — и плакал. Не скрываясь. Утирал лицо кепкой.
Значит — она. Значит, я был в шаге от неё три года назад. Чуял — и не поверил. Прошёл мимо.
Мрр.
Глупый старый кот.
* * *
Я встал на подоконнике. Подошёл к краю — к Виктору Палычу. И — медленно, очень медленно — ткнулся лбом ему в руку. В тяжёлую, красную, мясистую руку с золотой печаткой на мизинце.
Виктор Палыч вздрогнул.
Я ткнулся ещё раз. И замурлыкал.
— Это… — сказал Виктор Палыч. Голос изменился. — Это что он делает?
— Он вас… — Соня растерялась. — Он здоровается. Он так со всеми… ну, не со всеми. С теми, кто нравится.
Виктор Палыч постоял. Потом поднял руку — неуклюже, как будто разучился это делать, — и погладил меня по голове. Один раз. Тяжело.
— У Льва Николаича кот был, — сказал он вдруг. — В мастерской. Рыжий. Тимофей. Он на верстаке спал, на часах. Лев Николаич его гонял, а тот всё равно. — Он помолчал. — Тимофей после… после Льва Николаича к соседям ушёл. Я его потом видел. Старый стал. Не узнаёт.
Он снова погладил меня. Убрал руку. Сунул её в карман куртки.
— Ладно, — сказал он грубо, глядя в сторону. — Пункт четыре-три — это я так, для порядка. Пусть живёт. Только чтобы не гадил.
— Не гадит, — быстро сказала Соня. — Честное слово.
— Ну и хорошо. — Он повернулся к двери. Остановился. — Софья Львовна.
— Да?
— Вейп-шопу я позвоню. Скажу — занято. — Он помялся. — Отец бы вами гордился. Вот что.
И ушёл. Тяжело, с одышкой, с остановкой на каждой ступеньке. Пакет с пирожками он забыл на стойке — нарочно или нет, я не знаю.
Соня смотрела ему вслед.
Потом посмотрела на меня.
— Что ты с ним сделал? — спросила она шёпотом.
«Мрр… — сказал я. — Мур. Ничего. Мур-р. Он сам. Он хороший, Софья. Мрр. Просто одинокий».
— Ты всегда так говоришь. «Хороший, просто одинокий».
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. Потому что это почти всегда правда».
* * *
Вечером, когда ушла последняя клиентка, а Соня, обессиленная, рухнула в кожаное кресло с пирожком Виктора Палыча в руке, начался ветер.
Он начался внезапно, как начинаются все петербургские ветры, — с моря, с залива, с запада. Сначала задребезжали стёкла. Потом по Кузнечному полетели листья — жёлтые, мокрые, кленовые, — целыми стаями, как испуганные птицы. Потом в окне у тротуара пролетела чья-то шляпа. Потом — пакет. Потом — зонт, вывернутый наизнанку, весь, целиком, с ручкой.
Соня включила телефон. Прочитала вслух:
— «МЧС предупреждает: в ночь с пятницы на субботу в Санкт-Петербурге ожидается усиление ветра до двадцати пяти метров в секунду. Возможен подъём воды в Неве. Дамба закрыта…» — Она посмотрела на меня. — Шторм. Двадцать пять метров. Ничего себе.
«Мрр… — сказал я. — Мур-р. Двадцать пять — это немного. Мур. В двадцать четвёртом году было больше».
— В каком двадцать четвёртом? В две тысячи двадцать четвёртом? Не помню там такого.
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. В тысяча восемьсот двадцать четвёртом».
Соня посмотрела на меня. Потом махнула рукой.
— Ну да, — сказала она. — Конечно. Я всё время забываю, с кем разговариваю.
* * *
Мы ехали домой на последнем троллейбусе, и троллейбус качало, как лодку. Штанги срывались с проводов дважды, водитель выходил, ругаясь, и цеплял их обратно длинной палкой. По Лиговскому неслись листья, мусор, обрывки рекламы. Деревья у Московского вокзала гнулись так, что ветки касались земли.
Ночью ветер выл в трубах коммуналки, как раненый волк. Стучал в окна. Где-то на крыше грохотал оторванный лист жести. Где-то во дворе упала и разбилась бутылка. Рустам Ахмедович выходил на кухню проверять, закрыты ли форточки, и бормотал что-то по-узбекски. Зинаида Павловна стучала в стену: «Петровы! Окно у вас хлопает! Ребёнка простудите!»
Соня спала. Она так устала за день, что спала, несмотря ни на что, — как солдат в окопе под обстрелом.
А я не спал.
Я лежал у неё в ногах и слушал ветер. И нюхал воздух, который пробивался сквозь щели в старой раме.
Ветер пах морем. Солью, водорослями, холодом. И ещё — землёй. Свежей, разрытой, мокрой. Ветер ломал деревья по всему городу — я слышал, как они падают, где-то далеко, с глухим долгим треском, похожим на стон.
И среди этих запахов — один. Слабый. Едва уловимый. Пришедший с востока, со стороны Смольного, против ветра, — как будто сам по себе, как будто его кто-то нёс специально, чтобы я учуял.
Золото.
Старое золото. Рубин. И — рука, которая его носила. Широкая, мозолистая, пахнущая щёлоком и солдатским хлебом.
И другая рука — та, что его закопала. Тонкая, белая, в перстнях, пахнущая французскими духами и зимним лесом.
Я поднял голову.
Мрр.
Не может быть.
* * *
Утром ветер стих. Город лежал помятый, растрёпанный, как после драки. По Лиговскому ездили машины коммунальных служб с мигалками. Дворники сгребали ветки и листья в огромные кучи. На крыше дома напротив висел, зацепившись за антенну, сорванный кусок жести.
Соня проснулась в восемь. Потянулась. Посмотрела на меня — я сидел у двери.
— Ты чего? — спросила она сонно. — Хочешь выйти?
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. Хочу. С тобой. Мур. Одевайся».
— Куда? Суббота. Я до десяти хотела поспать. Мне в одиннадцать в мастерскую, там две примерки.
«Мрр… успеешь. Мур-р. Нам недалеко. К Смольному».
— К Смольному? — Она села. — Зачем к Смольному?
Я помолчал. Как это объяснить?
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. Помнишь, ты спрашивала — что делать, если денег не хватит? Мур. Я тогда подумал — в этом городе, под ногами, лежит столько золота, что хватит на сто подвалов. Мур-р. Ночью ветер повалил одно дерево. Мрр. Старое. Очень старое. И под ним — кое-что. Мур. То, что я знаю».
Соня смотрела на меня.
— Ты хочешь сказать, — медленно проговорила она, — что ты знаешь, где клад?
«Мрр… — сказал я. — Мур. Я знаю, где их много. Мур-р. Но этот — особенный. Его закопала Елизавета Петровна. Мрр. Я видел. Я сидел рядом».
* * *
Мы шли пешком — по Суворовскому проспекту, мимо Таврического сада, где ветер повалил три старых тополя прямо на ограду. Соня несла меня на руках — я мог бы идти сам, но она сказала: «На улице после шторма — стёкла, ветки, мало ли. Не хватало ещё, чтобы ты лапу порезал». Я не спорил. Мне нравилось у неё на руках.
Город был странный в то утро — светлый, с синим небом в прорехах облаков. Такой бывает Петербург только после бури. Будто кто-то вымыл его, как окно.
— Расскажи, — сказала Соня. — Про Елизавету. Пока идём.
Я рассказал.
* * *
Елизавета была самой красивой из всех, кого я знал.
Не самой умной — самой умной была Екатерина, та, вторая. Не самой доброй — самой доброй была Анастасия. Не самой сильной — самым сильным был Пётр.

