
Полная версия:
Первый кот Петербурга
Он снова опустил лупу.
— Камень — это вопрос. Тогда ведь не различали. Красное — значит, рубин. А на самом деле половина «рубинов» в царских коронах — это шпинель. Красная шпинель, бадахшанская, из Памира. В Большой императорской короне — главный камень, вот тот, огромный, наверху под крестом, — тоже шпинель, не рубин. Триста девяносто восемь карат. Его ещё при Алексее Михайловиче из Китая привезли. — Он покачал головой. — Этот… Этот, по-моему, всё-таки рубин. Цейлонский. Видишь — шёлк внутри? Вот эти тоненькие иголочки, как паутинка? Это рутил. В шпинели такого не бывает. Это рубин, Сонечка. Настоящий. Старый. Карата четыре, не меньше.
Он перевернул кольцо пинцетом. Посмотрел внутрь. На буквы.
И замолчал совсем.
* * *
— «Другу сердешненькому», — прочитал он наконец вслух. Тихо. — Тысяча семьсот двенадцатый.
Он отложил пинцет. Сложил руки на верстаке.
— Сонечка, — сказал он. — Ты знаешь, кто так писал? «Друг сердешненькой»?
Соня посмотрела на меня. Я посмотрел на неё.
— Знаю, — сказала она.
— Откуда? — удивился Яков Моисеевич.
Соня замялась.
«Мрр… — сказал я. — Мур. Скажи — читала».
— Читала, — сказала Соня. — Где-то. В книжке. Пётр так писал Екатерине.
— Правильно. — Яков Моисеевич кивнул. — Пётр так писал Екатерине. Много лет. В каждом письме. «Катеринушка, друг мой сердешненькой, здравствуй». — Он помолчал. — А в тысяча семьсот двенадцатом году, в феврале, они обвенчались. В Исаакиевской церкви. Деревянной ещё, первой.
Он посмотрел на кольцо. Потом — на Соню.
— Это свадебное кольцо, Сонечка. Это — кольцо, которое Пётр Первый подарил Екатерине Первой на свадьбу. — Голос у него сорвался. — Я семьдесят лет держу в руках золото. Я держал в руках Фаберже. Держал серьги графини Шереметевой. Держал табакерку Потёмкина — её приносили на оценку, в девяностые, бандиты, я им сказал, что она поддельная, и они её выбросили в окно, а я ночью пошёл и подобрал, и потом отнёс в Эрмитаж, анонимно. — Он вытер глаза. — Но вот такого я не держал никогда.
* * *
Он встал. Прошёлся по мастерской — три шага туда, три обратно, — как ходят старые люди, когда им надо подумать. Остановился у окна. Посмотрел на герань.
— Ты понимаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — что ты не можешь его оставить себе?
— Понимаю, — сказала Соня.
— И продать — не можешь.
— Понимаю.
— Ты понимаешь, — Яков Моисеевич обернулся, — что тебе за это кольцо могли бы заплатить… — Он помолчал. — Подпольно. Частные коллекционеры. Есть такие люди, Сонечка. Я их знаю. Они ко мне приходят иногда. Вежливые. В хороших пальто. С хорошими часами. — Он поморщился. — Они бы тебе дали… я не знаю. Миллионы. Много миллионов. Ты бы купила квартиру. Две квартиры. Ателье на Невском.
Соня молчала.
— И тебя бы посадили, — продолжал Яков Моисеевич. — Не сразу. Через год. Через пять лет. Когда кольцо всплыло бы где-нибудь на аукционе в Лондоне, и в каталоге написали бы «провенанс: частная коллекция, Россия». И кто-нибудь в Эрмитаже прочитал бы гравировку. И стал бы спрашивать — откуда. И нашёл бы фотографии этого вашего «Зеленстроя». — Он сел обратно за верстак. — Или не посадили бы. Хуже. Эти вежливые люди в хороших пальто — они не любят, когда кто-то знает, что они купили. Ты понимаешь?
— Понимаю, — сказала Соня. Тихо. — Яков Моисеевич, я не собиралась продавать. Я пришла спросить — как правильно. Как сдать. Кому. Чтобы по закону.
Яков Моисеевич посмотрел на неё долго.
Потом улыбнулся. Морщины разбежались от глаз, как трещины по старому лаку.
— Левина дочь, — сказал он. — Левина. Вся в него.
* * *
Он полез в шкаф. Долго рылся. Достал толстую книгу в красной обложке — «Гражданский кодекс Российской Федерации. Части первая, вторая, третья и четвёртая. С изменениями на…» — год был старый, страницы растрёпаны, на полях — пометки карандашом.
— Лев смеялся надо мной, — сказал Яков Моисеевич, листая. — «Яша, зачем тебе кодекс? Ты что, юрист?» А я ему: «Лёва, ювелир в России, который не знает законов, — это не ювелир. Это подследственный». — Он нашёл нужную страницу. — Вот. Статья двести тридцать третья. Клад.
Он надел очки поверх очков — вторые, для чтения. Стал читать вслух, медленно, водя пальцем по строчкам, как первоклассник:
— «Клад, то есть зарытые в земле или сокрытые иным способом деньги или ценные предметы, собственник которых не может быть установлен либо в силу закона утратил на них право, поступает в собственность лица, которому принадлежит имущество, где клад был сокрыт, и лица, обнаружившего клад, в равных долях…» — Он поднял палец. — Это — обычный клад. Монеты, скажем, советские. Николаевские червонцы. Кубышка с серебром. Нашёл в огороде — половина тебе, половина хозяину огорода. Но дальше! Пункт второй. Слушай внимательно.
Он снова повёл пальцем:
— «В случае обнаружения клада, содержащего вещи, относящиеся к памятникам истории или культуры, они подлежат передаче в государственную собственность. При этом собственник земельного участка или иного имущества, где клад был сокрыт, и лицо, обнаружившее клад, имеют право на получение вместе вознаграждения в размере пятидесяти процентов стоимости клада».
Он снял вторые очки.
— Понимаешь? Это — памятник. Бесспорно. Значит, кольцо — государству. А вам — тебе и хозяину земли — половина стоимости. Вместе. Поровну, если не договоритесь иначе.
— А хозяин земли — кто? — спросила Соня.
— Город, — сказал Яков Моисеевич. — Сквер — это город. Значит, город и ты — по двадцать пять процентов. — Он пожал плечами. — Бывает, что город отказывается от своей доли. В пользу нашедшего. Бывает — нет. Бывает — судятся годами. Помнишь, лет пятнадцать назад, рабочие нашли клад Нарышкиных? В особняке на улице Чайковского, при ремонте? Тайник под полом — серебро, ордена, посуда с гербами, тысяча предметов. Они честно сдали. А потом несколько лет доказывали, что им положено вознаграждение. — Он вздохнул. — Закон — он хороший. Только медленный.
— А сколько… — Соня запнулась. — Сколько оно стоит? Ну — примерно?
Яков Моисеевич посмотрел на кольцо.
— Не знаю, — сказал он. — Честно не знаю. Такие вещи не продаются, поэтому и цены у них нет. Оценивать будет комиссия. Эрмитаж, министерство, эксперты. Год. Может, больше. — Он помолчал. — Но если по-честному — по рынку, если бы такое вдруг появилось на «Сотбис», — я думаю, Сонечка, это несколько десятков миллионов. Рублей. Может быть — больше. Из-за гравировки. Гравировка — это всё. Без неё это просто старое кольцо с рубином. С ней — это история.
Соня сидела, не двигаясь.
Двадцать пять процентов от нескольких десятков миллионов.
Я видел, как она считает. И как у неё не получается — потому что такие числа не помещаются в голове человека, который позавчера считал, хватит ли ему на кильку.
* * *
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. Софья. Это придумал Пётр».
Она вздрогнула. Посмотрела на меня.
— Что? — сказала она. Вслух.
Яков Моисеевич поднял брови.
— Что — «что», Сонечка?
— Ничего, — быстро сказала Соня. — Это я… сама с собой.
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. Закон о кладах. Мур. Его придумал Пётр. Мрр. В тысяча семьсот восемнадцатом году. Указ о «куриозах». Мур-р. Кто найдёт в земле старые вещи — кости, монеты, оружие, — неси в Кунсткамеру. Мрр. Получишь награду. Мур. Он хотел, чтобы люди не плавили находки, а несли. Чтобы знали своё прошлое. Мрр. Я был, когда он писал. Он ругался — что мужики выкапывают скифское золото на Урале и плавят на кабаки. Мур-р. Говорил — «варвары, своей истории не берегут»».
Соня смотрела на меня. Потом сказала — осторожно, как будто пробуя слова на вкус:
— Яков Моисеевич… а ведь это Пётр придумал? Ну, не этот закон, но… первый? Про клады?
Яков Моисеевич посмотрел на неё с изумлением.
— Сонечка, — сказал он. — Откуда ты знаешь? Это же… это даже не все историки помнят. Указ о куриозах. Тысяча семьсот восемнадцатый год. «О приносе найденных в земле или в воде старых вещей». — Он покачал головой. — Лев тебе рассказывал?
— Нет, — сказала Соня. — Мне… кот сказал.
И засмеялась. Как будто пошутила.
Яков Моисеевич засмеялся тоже.
А я сидел на верстаке, рядом с кольцом, и смотрел в окно, на герань, и думал о том, как Пётр сидел в своём домике на Петербургской стороне — в одной рубашке, босой, с пером в руке — и писал этот указ. Писал, рвал, писал снова. Ругался. Капал чернилами на бумагу. А я сидел на столе, на краю, и смотрел.
«Мур, — сказал он мне тогда. — Ты понимаешь, что мы с тобой сделали? На Заячьем?»
«Мрр… понимаю».
«Мы ведь тоже клад нашли. И тоже не сдали. Потому что сдавать было некому, мы сами — государство». Он помолчал. «Пусть хоть другие сдают. Пусть хоть другие — честно».
Он не любил врать, Пётр. Хотя врал часто. Но не любил.
* * *
— Ну что ж, — сказал Яков Моисеевич, отсмеявшись. — Тогда так. Сегодня суббота. Сдавать в выходные некому — всё закрыто. Кольцо оставишь у меня. В сейфе. — Он похлопал по чугунному боку «Сан-Галли». — Этот сейф пережил революцию, блокаду и девяностые. Переживёт и выходные. Я напишу тебе расписку. По всей форме. С описанием, весом, фотографиями.
— Хорошо.
— А в понедельник утром мы с тобой пойдём в полицию. Вместе. Составим протокол о находке. Там же вызовут представителя КГИОП. — Он поморщился. — Я позвоню своей знакомой в Эрмитаж. Ирине Сергеевне. Она в отделе истории русской культуры. Петровское время — это её. Она будет счастлива. Она такие вещи по ночам видит во сне. Пусть она тоже придёт. Чтобы сразу — в правильные руки. Чтобы не потерялось где-нибудь между полицейским участком и министерством. — Он помолчал. — Такое тоже бывает.
— Спасибо, Яков Моисеевич.
— Не за что, детка. — Он помолчал. — Лев бы сделал то же самое.
* * *
Он фотографировал кольцо — долго, со всех сторон, старым цифровым фотоаппаратом размером с кирпич. Взвешивал на аптекарских весах — «восемь граммов сорок сантиграммов», записал. Мерил штангенциркулем. Писал расписку — от руки, перьевой ручкой, каллиграфическим почерком, который сейчас уже никто не умеет: «Я, Гринберг Яков Моисеевич, принял на ответственное хранение от гр. Лавровой С. Л. перстень золотой с камнем красного цвета…»
Соня сидела на венском стуле и пила второй стакан чая.
И вдруг сказала:
— Яков Моисеевич, а можно ещё одну вещь показать?
— Конечно, детка. Что такое?
Соня полезла в сумку.
Я напрягся.
Я не знал, что она взяла с собой брошь. Она не говорила. Утром, когда мы уходили к Смольному, она полезла на верхнюю полку шкафа — я думал, за шарфом. А она, видно, за коробкой.
Она достала платок. Развернула.
Положила брошь на чёрный бархат — рядом с кольцом.
* * *
— Это папина, — сказала она. — То есть — семейная. Папа говорил — очень старая. Говорил — нельзя продавать. Я хотела спросить — может, её почистить можно? Она вся чёрная. И… — Она помолчала. — И я позавчера в лупу посмотрела. Там на обороте, у застёжки, царапина. И под ней — жёлтое. Как будто золото под серебром. Это бывает так?
Яков Моисеевич ничего не ответил.
Он смотрел на брошь.
Я смотрел на него. Что-то менялось в его лице. Медленно. Как меняется небо перед грозой: вот было светло — и вдруг всё тусклое, плоское, и тишина.
Он взял брошь. Не пинцетом — пальцами. Повернул обратной стороной. Посмотрел на царапину у застёжки. Опустил лупу.
Долго смотрел.
Потом взял крошечную кисточку, обмакнул в какую-то жидкость из тёмного пузырька — от неё запахло нашатырём и чем-то кислым, — и провёл ей по центру броши. По тому месту, где под чернотой угадывались завитки. Один раз. Едва-едва. Площадку в половину ногтя.
Чернота сошла. Под ней блеснуло — не серебро. Золото. И в золоте — тонкая, ювелирная, невероятно мелкая гравировка. Буквы. Переплетённые. Под короной.
Я видел их со своего места — коты видят хорошо, даже мелкое.
Яков Моисеевич смотрел на эти буквы.
И его руки — спокойные, сухие, без капли дрожи — задрожали.
* * *
Он положил брошь на бархат. Быстро. Как кладут горячее.
Снял лупу. Снял очки. Закрыл глаза ладонью.
— Яков Моисеевич? — испугалась Соня. — Вам плохо? Сердце? Где у вас лекарства?
— Нет, — сказал он из-под ладони. — Нет, детка. Всё хорошо. Просто… устал. Глаза устали. Старый я.
Он отнял ладонь. Посмотрел на Соню. Долго. Как будто видел её впервые. Как будто искал в её лице что-то — и, кажется, нашёл.
Потом он взял ту же кисточку, обмакнул в другой пузырёк — от этого пахло серой — и провёл по очищенному месту. Золото снова потемнело. Буквы исчезли под чернотой.
— Яков Моисеевич, вы что делаете? — растерялась Соня. — Я же хотела почистить…
— Не надо её чистить, — сказал он. Тихо. Твёрдо. — Сонечка. Послушай меня. Не надо её чистить. Не надо её носить. Не надо её никому показывать. Никому. Ни подругам, ни клиенткам, ни в интернете, ни в ломбарде. — Он завернул брошь в платок. Сам. Своими руками, которые всё ещё дрожали. — Спрячь. Туда, где лежала. И забудь, что она у тебя есть. На время.
— Почему? — спросила Соня. — Что там? Вы что-то увидели?
Он молчал.
Потом сказал:
— Твой отец приходил ко мне с ней. Давно. Лет двадцать назад. Тебе было лет восемь. — Он отдал ей свёрток. — Он тоже хотел почистить. И я тоже посмотрел. И сказал ему то же, что тебе: не надо. Спрячь. — Он помолчал. — А он спросил: «Яша, а когда — надо?» И я сказал: «Не знаю, Лёва. Может быть — никогда. А может быть — когда-нибудь придёт время. Ты поймёшь».
— И он понял?
— Нет, — сказал Яков Моисеевич. — Не успел.
* * *
Соня сидела со свёртком в руках. Смотрела на Якова Моисеевича.
— Вы мне не скажете, — сказала она. Не вопрос.
— Не сегодня, детка, — сказал он. — Не сегодня. Сегодня ты принесла мне свадебное кольцо Петра Первого. Для одного дня этого достаточно. Даже для моего сердца — достаточно. А для твоего — тем более.
Он улыбнулся. Устало.
— Иди домой. Отдохни. В понедельник — в десять утра здесь. Пойдём в полицию.
Соня кивнула. Спрятала свёрток в сумку — глубоко, на самое дно.
А я смотрел на Якова Моисеевича.
От него пахло — по-другому. Не так, как час назад. Тогда он пах чаем, полиролью, старостью. Теперь — страхом. Не за себя. За неё. И ещё чем-то… Я не сразу понял чем. Потом понял.
Почтением.
Так пахли когда-то в Зимнем дворце старые лакеи, когда в залу входил кто-то из императорской семьи. Не страх. Не подобострастие. Почтение. Глубокое, тихое, въевшееся в кровь за поколения службы.
Он знал.
Он не мог прочитать всё — одну букву, две, корону. Но этого было достаточно. Старый ювелир, который видел все гербы и вензеля, какие только были в этом городе, — он знал, чья это корона. И чьи это буквы.
И он молчал.
Мрр.
Хороший человек.
* * *
Уже в дверях, когда Соня надевала пальто, Яков Моисеевич вдруг сказал:
— Подожди.
Он вернулся к шкафу. Покопался на верхней полке. Достал что-то — свёрнутое в трубку, перевязанное выцветшей атласной ленточкой.
— Вот, — сказал он. — Возьми. Это Левина. Он у меня оставил. Сказал — у тебя сохраннее. А потом так и не забрал.
Соня развернула.
Это была карта. Старая — не настоящая, конечно, перепечатка, но хорошая, на плотной бумаге, пожелтевшей по краям. План Санкт-Петербурга. С надписью наверху, витиеватой, с завитками: «План столичного города Санктпетербурга с изображением знатнейших оного проспектов, изданных трудами Императорской Академии наук и художеств. 1753 год».
Махаевский план. Я его помнил. Помнил, как его составляли, — как ходили по городу академические землемеры с цепями и астролябиями, как Михаил Махаев рисовал свои знаменитые виды с крыши Кунсткамеры, как Елизавета разглядывала готовые листы, водя по ним пальцем в перстнях, и говорила: «Ах, как выросло! Ах, как батюшка бы порадовался!»
На карте был город. Тот, другой. Маленький ещё. Деревянный наполовину. С каналами, которых давно нет. С садами там, где сейчас дома. С Летним дворцом, с Зимним — старым, ещё не растреллиевским. С Адмиралтейством — деревянным, с корабельной верфью. С Петропавловской крепостью — уже каменной, со шпилем.
И с Заячьим островом.
— Лев её очень любил, — сказал Яков Моисеевич. — Говорил: «Это — наш город, Яша. Настоящий. Тот, который под нынешним. Как подмалёвок под картиной». — Он помолчал. И вдруг подмигнул — неожиданно, хитро, как мальчишка. — Возьми. Раз уж у тебя кот клады нюхает — пригодится.
Соня засмеялась.
— Откуда вы знаете, что кот?
— А ты, детка, пока я кольцо чистил, три раза сказала: «Это Мур первый к корням пошёл». Сама не заметила. — Яков Моисеевич постучал пальцем по уху. — Я глуховат, но не настолько.
Он засмеялся. Тонко, по-стариковски, хлопая себя по колену.
А я сидел у Сони на руках и смотрел на карту.
На Заячий остров. На крошечную, едва заметную точку у самой воды, в сорока шагах от берега, — там, где в мае семьсот третьего года стояла кривая сосна.
Мрр.
Ещё рано.
* * *
Мы шли домой по Садовой, мимо Сенной, мимо Гостиного двора. Было уже темно. Город горел огнями — витрины, фонари, фары, — и отражался в мокром асфальте, как в Неве.
Соня несла меня на руках. В сумке — брошь, под мышкой — карта. Молчала долго.
Потом сказала:
— Мур.
«Мрр?»
— Он что-то увидел. На броши. Яков Моисеевич. Он испугался.
«Мур-р… — сказал я. — Мрр. Да».
— Ты знаешь, что?
«Мур. Знаю».
— Скажешь?
Я помолчал.
«Мрр… — сказал я. — Мур-р. Не сегодня, Софья. Мур. Он правильно сказал. Сегодня было кольцо Петра. Мрр. Для одного дня — достаточно».
Она остановилась. Посмотрела на меня.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

