Организованный восторг. Всемирный конгресс друзей СССР 1927 года

Так, Панаит Истрати, румынский писатель греческого происхождения, писавший на французском языке, прибыл в СССР вместе с советским полпредом Х. Г. Раковским, высланным из Франции после дипломатического скандала170. Уже в Москве тот познакомил Истрати со своими соратниками из «объединенной оппозиции», и тот встал на их платформу. Во время Конгресса Истрати ничем особенным не выделялся, давал интервью, выдержанные в духе стандартных восторгов. Более того, после его завершения он еще больше года путешествовал по России, тратя щедрые гонорары, полученные за публикацию своих произведений (рубли запрещалось вывозить из страны, а на доллары их меняли только по особому разрешению властей). Вернувшись во Францию, он написал книгу-разоблачение и влился в ряды людей, которых на коминтерновском новоязе называли «ренегатами»171. Досталось в ней и «попутчикам» из числа западных интеллигентов, прибывшим на Конгресс, – Истрати назвал их корыстными и малодушными людьми, падкими на почести и привилегии: «Должность президента одной из зарубежных секций „Друзей СССР“ не обогатит человека, не накормит его, но она всегда обеспечит вам при случае большое бесплатное путешествие или какие-никакие авторские права»172.

На самом деле в мотивации этих людей, как правило достаточно обеспеченных, доминировали иные мотивы. На первом месте находилась «езда в незнаемое», желание получить новые впечатления, которые дадут толчок научному поиску или художественному творчеству. Они искали в «дивном новом мире» не отдохновения, а вдохновения. «Избирательное восприятие в комбинации с психологической проекцией позволяло почти полностью отрицать то, чем была объективная реальность»173. Эти слова Холландера про «последних могикан буржуазного гуманизма», пусть и навеянные логикой холодной войны, бесспорно содержат в себе здравый смысл. Критически настроенные к ценностям западного общества, эти люди обращали свои взгляды на восток, примеряя на себя те «розовые очки», которые являлись фирменным аксессуаром интеллектуальных попутчиков советского эксперимента.

Конечно, нельзя списывать со счетов и корыстные, точнее, материальные мотивы некоторых из интеллектуалов, приехавших в Москву. Эпоха, когда огромным спросом читателей пользовались описания путешествий в иные миры, в экзотические страны, постепенно заканчивалась – но она еще не закончилась. Советский Союз был одним из таких миров, который с каждым годом все более отдалялся от западноевропейских канонов. Это подогревало читательский спрос, и книги побывавших там стали особым жанром научно-популярной литературы174. «Русский дневник» из уникального названия книги стал удачной торговой маркой. Для того чтобы удивить читателя чем-то новым, мало было запастись туристским ваучером и сесть в поезд. Нужно было показать себя человеком, симпатизирующим власти большевиков, найти влиятельных покровителей в советских ведомствах или как минимум среди работавших в России западных дипломатов. Хотя поток «литературных флибустьеров» постепенно иссякал, первый юбилей Российской революции вновь обещал пусть временное, но оживление позитивного интереса к ее истокам и итогам.

Критерии отбора – два кейса

Случай с Истрати был скорее исключением, подтверждающим правило, – и дал в руки историков крайне субъективный, но весьма содержательный источник. Приглашающие организации тщательно отбирали кандидатуры, достойные принять участие в праздновании октябрьского юбилея. Среди критериев отбора на первом месте стояла «знаковость» той или иной фигуры, ее общественная и политическая активность, а также узнаваемость в общественной жизни как своей страны, так и в «мировом масштабе». Первыми из немцев в предложениях ВОКС были названы Альберт Эйнштейн и Генрих Манн. Применительно к США речь шла о Нильсе Боре и Эптоне Синклере. Что касается англичан, то назывались имена Герберта Уэллса, Джона Мейнарда Кейнса и Бернарда Шоу. В письме, адресованном Ллевелин Дэвис, председателю Общества культурных связей между народами Британского сообщества и СССР, указывалось, что в случае отказа этих лиц ей следует телеграфом сообщить в Москву об альтернативных кандидатурах175.

Вторым по значимости критерием было отношение к Советской России, причем солидарность с идеологией большевизма в данном случае отходила на второй план. Поэтому в Германии среди первоначального списка кандидатов оказалось немало «правых», т. е. тех общественных и политических деятелей, которые на дух не переносили диктат Антанты, жили мечтой о реванше и видели Россию «естественным союзником», согласно заветам Бисмарка. Присутствовал в этом списке и профессор Отто Хётч, не отличавшийся симпатией ни к царскому самодержавию, ни к диктатуре большевиков, но рисовавший в своих книгах весьма объективные образы старой и новой России176.

Важным фактором, определявшим выбор ВОКС, были произведения того или иного писателя или журналиста после предыдущих посещений Советской России, которые должны были находиться в диапазоне от осторожного позитива до безудержного восторга. Профессор Альфонс Гольдшмидт, секретарь Германской лиги прав человека, уже в 1920 году по итогам пребывания в СССР написал книгу «Организация советского хозяйства», увидев в экономике военного коммунизма радужные перспективы. Его соотечественник Артур Холичер, который запомнился многим участником Конгресса своей пышной фигурой, до того уже три раза побывал в Москве и Ленинграде, общался с Радеком, Зиновьевым и Крупской177.

Ему было с чем сравнивать достижения Советской России – во время своей первой поездки на заре нэпа он был вынужден довольствоваться кашей «непонятного вида и содержания» и нередко «впадал в грех», покупая себе продукты на черном рынке178. Холичер писал в жанре путевых очерков и не скрывал своей убежденности в привлекательности пути, проложенного большевиками. Свою книгу о пребывании в европейских столицах, выдержанную в мрачных тонах, он завершил словами: «Идея „Москва“ будет жить, пока не станет общим достоянием человечества»179. Понятно, что таких друзей ждали в этом городе с распростертыми объятиями.

Еще одним, не совсем обычным критерием была установка на максимальное увеличение числа стран, представленных на будущем Конгрессе. Его подготовительные документы показывают, насколько тщательно велся подобный подсчет, хотя и отсутствуют данные о том, что организаторам была задана определенная верхняя планка. Для улучшения статистики в число делегатов записывали людей, переехавших из колоний в метрополию или просто давно покинувших свою родину и поселившихся в Европе. Так, молодой марокканец Ахмед Матар давно уже жил в Германии, участвовал в политических акциях КПГ и при содействии Межрабпома был приглашен в Москву. Но там выяснилось, что обратно в Европу его уже не пустят, и пригласившая его организация ходатайствовала о приеме Матара на учебу в Университет народов Востока180. В поезде, который вез участников будущего Конгресса из Берлина, немецкий писатель заметил «знакомые лица, которые я уже видел весной во время Антиколониального конгресса в Брюсселе»181. В число делегатов попали и иностранцы, постоянно жившие в СССР. Чтобы повысить количество представленных стран, предлагались весьма нестандартные решения. Представительство Танну-Тувинской республики, состоявшее из трех человек и находившееся в Москве, в полном составе было оформлено как делегация этого государственного образования182.

Инстанцией, дававшей последнее добро на приглашение того или иного общественного и политического деятеля, являлась политическая полиция – ОГПУ, курировавшая в то время и советскую контрразведку183. Разоблачение «агентов мировой буржуазии» в любых обличьях являлось одним из идеологических стержней диктатуры большевиков. В переписке со своими ближайшими сотрудниками, и прежде всего с ответственным секретарем и членом правления ВОКС И. Г. Коринцом184, О. Д. Каменева избегала этой аббревиатуры, предпочитая говорить о компетентных органах, соответствующих инстанциях и т. д. Хотя Л. Б. Каменев к 1927 году давно уже впал в немилость, будучи видным деятелем «объединенной оппозиции», его жена все еще имела возможность запросить мнение знакомых ей лидеров ВКП(б) в неформальном общении.

Отложившаяся по отдельным странам переписка, детально представленная в фонде ВОКС, дает нам наглядное представление о том, какое значение придавали организаторы Конгресса поиску лиц, обладавших международной известностью и в то же время демонстрировавших симпатии к СССР. В данном случае исчез классовый подход – как светила науки, так и литературных гениев никак нельзя было отнести к пролетариям. Вероятно, с этим связано отсутствие директивных документов, которые позволили бы реконструировать общий алгоритм поиска «настоящих друзей». Остается путь от частного к общему, и мы в первую очередь обратимся к германскому кейсу, достаточно обширному и в то же время типичному.

Имея в Берлине уполномоченного своей организации, председатель ВОКС тем не менее обратился за советом по поводу подходящих кандидатур напрямую к советскому полпреду Н. Н. Крестинскому, однако тот не посчитал нужным брать на себя ответственность за подбор делегатов будущего Конгресса. В результате переписка по данному вопросу спустилась на нижний этаж дипломатической номенклатуры – ее вели секретари полпредства И. Л. Лоренц и И. С. Якубович, по линии ВОКС – Коринец и Райвид. Следует отметить, что первые трое служили в миссии Иоффе – первого дипломатического представителя Советской России в Германии в 1918 году, поэтому служебная коммуникация между ними действовала безотказно185.

В списке, который 22 августа подготовил Райвид и который был одобрен Крестинским, фигурировало около 50 человек. В нем отсутствовали дружественно настроенные к России политики (среди таковых значился бывший рейхсканцлер Г. Лютер, депутат рейхстага профессор О. Хётч, адвокат СДПГ К. Розенфельд) и в то же время перечислены деятели искусства с партбилетом КПГ, которых следовало обязательно пригласить186. Список открывал Альберт Эйнштейн, вслед за ним были названы еще около 30 профессоров, в основном гуманитарной направленности, а также активисты Германского общества друзей новой России187. Вскоре пришел ответ из Москвы со встречным списком, в котором все же оказались два «политика» (Хётч и Розенфельд), специалист по изучению России (Шмидт-Отт), два журналиста и Альберт Эйнштейн. Попытка Райвида внести в радикально сокращенный список свои коррективы ни к чему не привела. Впрочем, и Эйнштейн, и Хётч, которых он решительно отводил, не поехали в Москву по иным причинам.

Но вскоре отвергнутые им кандидатуры стали вновь всплывать в переписке, поскольку за приглашениями «первых лиц» постоянно следовали отказы188. Так, 17 сентября Москва согласилась с отводом Хётча, поскольку «мы сегодня получили категорическое указание со стороны компетентного учреждения не приглашать его ни в коем случае»189. Тот факт, что отбор «друзей» был поручен не общественнику из немцев, а советскому чиновнику средней руки, да еще и с непомерными амбициями, привел к весьма скромному, если не сказать плачевному результату. Райвиду удалось отстранить Мюнценберга от приглашения «индивидуалов» из Германии, хотя большинство из них сотрудничали именно с последним. Конкуренция двух функционеров к осени 1927 года достигла своей высшей точки, о чем свидетельствует нескончаемый поток жалоб уполномоченного ВОКС в Москву.

К 1 октября предварительный список приглашаемых был согласован в переписке между Москвой и Берлином, хотя никто из отобранной семерки еще не знал о том, что вошел в число счастливчиков. ВОКС направил пригласительные билеты с важной ремаркой: «Ввиду того, что только эти именно лица согласованы с подлежащими учреждениями, просим Вас проследить за тем, чтобы билеты были выписаны правильно и переданы адресатам»190. Райвид немедленно связался с каждым из семерых, но это породило новые проблемы. Забегая вперед, скажем, что четверо из семерки по тем или иным причинам так и не прибыли на октябрьские торжества. Начался поиск достойных замен, причем в условиях жесткого цейтнота. Уже 8 октября приглашения были высланы поэту Э. Толлеру, который когда-то был одним из лидеров Советской республики в Баварии, и А. Т. Вегнеру – писателю и журналисту, много писавшему для левой прессы. Последний даже выразил готовность оплатить свою поездку самостоятельно, так как после Москвы собирался поехать в Ереван (по ее итогам он написал самый известный травелог о России 1927 года на немецком языке).

В документах зафиксировано несколько случаев, когда немецкие интеллектуалы самостоятельно обращались за приглашением, перечисляя свои заслуги и достижения. Вилли Самаритер из Берлина прочитал в газете КПГ «Роте фане» о предстоящем выезде делегаций и написал марш, озаглавленный «Десять лет стройки». После просмотра партитуры специалистами самодеятельному композитору отказали в признании191. Есть всего один пример отказа человеку, получившему рекомендацию от хорошо известного в Москве общественного деятеля Веймарской Германии. Речь идет о будущем нобелевском лауреате Карле фон Осецком, который позже станет одной из первых жертв нацистского режима. В своем письме, адресованном Каменевой, он написал, что хотел бы направить в Москву свою коллегу192, справедливо заметив, что руководимый им журнал «Вельтбюне» «является ведущим еженедельником левой направленности в Германии»193.

Отказ ВОКС со ссылкой на то, что письмо из Берлина пришло слишком поздно, был скорее отговоркой – переговоры с желательными для советских властей интеллектуалами велись до последних дней октября. Скорее здесь можно предположить политический подтекст – «Вельтбюне» печатал на своих страницах памфлеты самых ярких пацифистов Германии, и его антивоенная риторика могла оказаться неуместной на Конгрессе. Так известный публицист и правозащитник, погибший накануне Второй мировой войны в нацистском концлагере, стал единственным из знаковых общественных деятелей, кто лично попросил о приглашении на октябрьские торжества для представителя своего журнала, но так и не получил его.

Германский кейс в полной мере отражал общую тенденцию в отборе «индивидуалов» для участия в Конгрессе. В ответ на первую волну приглашений, которая пришлась на начало осени, последовала сопоставимая с ней волна отказов. Известные писатели и ученые ссылались на то, что график их зарубежных поездок давно составлен (некоторые из них находились вне своих стран, и письма до них добрались с большим опозданием) и отказ от него будет связан с серьезными финансовыми потерями. Профессора сообщали, что не могут покинуть кафедру в разгар семестра. Сказывалось и то, что в приглашении шла речь о «нескольких неделях» – таким запасом времени востребованные люди, привыкшие к строгому распорядку жизни, не располагали. Находившийся в первой семерке директор Института социальных исследований во Франкфурте-на-Майне К. Гринберг после долгих переговоров отказался, сославшись на проблемы со здоровьем194. Были и другие мотивировки, но среди них не было политических аргументов – проверенные заранее кандидаты если и не являлись надежными друзьями, то уж точно не относили себя к числу врагов СССР.

Одной из наиболее удачных замен «последнего часа» стало приглашение на октябрьские торжества Драйзера. Первоначально в списке лиц, приглашаемых из США, на первом месте находился другой не менее известный писатель – Э. Синклер195. Дипломатический агент в США Б. Е. Сквирский, одновременно выполнявший функции уполномоченного ВОКС, не спешил с ответом, о чем свидетельствует вал телеграмм, направлявшихся на его адрес в Вашингтон. С начала октября завязалась активная телеграфная переписка, из которой следовало, что из шести приглашаемых Франк Гольдер уже находился в Москве, остальные либо все еще были в отпуске, либо ответили отказом.

В условиях крайнего дефицита времени к поиску подходящих кандидатур в США подключились другие лица, выполнявшие роль неофициальных представителей советских и коминтерновских организаций. На Драйзера вышел агент Межрабпома Г. Биденкап, встреча состоялась 11 октября, и последний сразу же взял быка за рога. На вопрос писателя, что он должен сделать для того, чтобы отправиться в Москву, последовал лаконичный ответ: «Ничего, что может стоить вам денег»196. Драйзеру не могло не польстить, что, в отличие от остальных гостей, расходы которых покрывались лишь от советской границы, ему обещали оплатить все, включая путь в Европу. Особый вес гостя подтверждался тем, что приглашение ему было подписано Каменевой и заместителем наркома иностранных дел М. М. Литвиновым.

Оговорив себе полную свободу действий в России («Меня не интересуют ни празднования, ни съезды»), Драйзер уже 19 октября поднялся на пароход «Мавритания», где его соседом и собеседником оказался мексиканский художник Диего Ривера. В Берлине (где он заболел тяжелым бронхитом и даже собирался вернуться домой) писателю дали дельный совет: в России следует «наслаждаться различиями, а не удобствами». Этот совет впоследствии полностью подтвердился. Первым из архивных документов в фонде ВОКС, касающихся приезда Драйзера, является телеграмма о том, что он 4 ноября прибывает в Москву197. В этот день на Виленском вокзале гремел «Интернационал» и собралась толпа демонстрантов – но не в честь писателя (который, несомненно, был бы польщен таким приемом): просто тем же поездом прибыла делегация французских рабочих. Продолжая вести подробный дневник своего путешествия, Драйзер записал свои первые впечатления от Москвы: «Интернациональная азиатская жизнь с некоторой примесью европейской. Всюду нелепость, обветшание и ветхость…»198

В отличие от рабочих групп, для которых связующим звеном с советской действительностью служили русские «руководы», писателя сразу окружили американцы – корреспонденты газет и прибывшие ранее делегаты, заселившиеся в тот же «Гранд-отель». Вслед за ними появились представители ВОКС и Межрабпома. В короткой схватке победил Биденкап, который тремя неделями ранее и соблазнил Драйзера на столь масштабную поездку. Экскурсионная программа, начатая под его руководством, привела обоих в Бутырскую тюрьму. Можно не сомневаться, что гостям были представлены заключенные, ставшие символами «советской перековки», среди них были агент царской охранки и священник-убийца. Их воспевания тюремной жизни оставили Драйзера равнодушными, а вот целая буханка белого хлеба, которую давали каждому заключенному в честь годовщины Октября, попахивала для него потемкинскими деревнями199.

Профсоюзная специфика

Отказы иностранных профсоюзов от присылки рабочих делегаций для участия в октябрьских торжествах содержали жесткие формулировки. Как правило, эти профсоюзы находились под влиянием социал-демократических партий своих стран, в отношении которых осенью 1927 года усилилась волна откровенно враждебной критики. Следует отметить, что ее инициатором выступал тот же Бухарин, стоявший у истоков тактики «класс против класса». Враждебную позицию заняли ключевые профсоюзные объединения стран, образовавшихся на осколках Российской империи. Профсоюз польских железнодорожников отказался от приглашения «по принципиальным соображениям», в таком же ключе были выдержаны ответные письма от отраслевых профсоюзов Латвии200.

В небольших странах Европы, где не было сильных рабочих организаций, указывали на то, что перегружены текущей работой либо не имеют достаточных средств для того, чтобы оплатить поездку до советской границы201. Отказы прислали национальные и отраслевые профсоюзы, входившие в Амстердамский интернационал, находившийся под патронажем социалистов. Германский и бельгийский союзы транспортников заявили, что «принципиально отклоняют» контакты с организациями, находящимися под контролем Коминтерна, потому что вынуждены «ежедневно бороться против сильных и злобных атак тех людей, которые под прикрытием коммунизма создают больше препятствий, чем помощи для Русской революции»202. Шуцбунд, военизированная организация австрийской социал-демократии, объявил, что не отправит свою делегацию в Москву, потому что будет праздновать годовщину Октября в Вене вместе со своей партией203. В нескольких отказах содержалось пожелание, чтобы нынешняя размолвка между российскими и европейскими рабочими была преодолена и международное рабочее движение смогло «изжить брешь», образовавшуюся в результате раскольнических действий Профинтерна204.

В ВЦСПС приглашение рабочих делегаций курировала Комиссия внешних сношений (КВС) во главе с Ягломом, которой пришлось вести обширную переписку и с приезжавшими, и с принимавшими организациями. ЦК отраслевых профсоюзов также пытались взять в свои руки приглашение зарубежных партнеров, с которыми их связывали порой весьма оживленные контакты. Однако КВС 20 сентября 1927 года строго напомнила о своем приоритете: «Соответствующими организациями уже утвержден план приглашения, а также количество приглашаемых к торжествам рабочих», а посему во избежание «политических и технических осложнений» все кандидатуры иностранных гостей должны были заранее согласовываться с комиссией205.

В приглашениях, которые направлялись за рубеж по линии ВЦСПС, не фигурировали конкретные фамилии, даже известных деятелей. Проверка их на лояльность была попросту невозможна, сам факт готовности поехать в СССР считался ее лучшим доказательством. Советская сторона настаивала, чтобы делегации были массовые, строгих требований к профессиональному или партийному составу не предъявлялось. До прибытия той или иной делегации в Ленинград или Москву принимающая сторона знала только приблизительное число входивших в нее рабочих; случалось, что некоторые из них не имели даже въездных виз206. Было решено, что примерно половина иностранцев, приехавших по линии ВЦСПС (200 человек), отправится на октябрьские торжества в Ленинград и Харьков.

Местные комитеты советских профсоюзов наперебой приглашали иностранцев к себе в гости, причем делалось это в достаточно стандартной форме, выдававшей реакцию на импульс, шедший сверху: «Рабочие и служащие Чувашской республики весьма рады будут видеть своих иностранных товарищей, поделиться своими достижениями за десять лет»207. Аналогичные запросы поступали из самых далеких уголков Советской России – Архангельска и Ашхабада, Бурятии и Республики немцев Поволжья, причем особо подчеркивалось, что местные рабочие будут рады видеть «гостей из колониальных стран».

В переписке с иностранными организациями самым объемным оказался блок документов, касавшихся приглашения рабочих делегаций из США. В отличие от европейских стран, где можно было опереться на соответствующие компартии или профсоюзную оппозицию, находившуюся под контролем коммунистов, крупнейшие профсоюзы США занимали резко антисоветскую позицию, и контакты с ними не поддерживались. В поисках обходных путей КВС ВЦСПС обращалась к различным благотворительным и просветительским обществам, работавшим преимущественно среди рабочих-иммигрантов.

В отличие от социально гомогенных рабочих делегаций, в которые попадали представители одной страны (а в случае больших делегаций разбивались на несколько групп, программы которых различались), иностранцы, приглашенные тем или иным советским ведомством, формировали отдельную группу, несмотря на наличие в ней представителей разных стран. Такой принцип, удобный и оправданный с бюрократической точки зрения, порождал серьезные проблемы на практике, и речь шла прежде всего о языковом барьере. При посещении тех или иных мероприятий группу должны были сопровождать от трех до пяти переводчиков, что увеличивало и без того запредельную нагрузку на них в дни октябрьских торжеств. Вопреки идеологически комфортному интернационализму «отраслевой» подход в работе с делегациями порождал огромное число организационных неурядиц и даже провоцировал конфликты, которые подавались как «проявления национальной ревности».

Итоги отбора внушали уважение к организационным усилиям советских и коминтерновских ведомств. Всего на Конгресс прибыли 947 иностранцев, более половины из них были членами рабочих делегаций, четвертую часть в них составляли члены партий, входивших во Второй интернационал, а потому считавшихся злейшими врагами коммунистов. В. Б. Ваксов, руководивший англо-ирландской делегацией, в пропагандистской брошюре по итогам Конгресса задавал читателям риторический вопрос: «Но может быть это серая масса, несознательные рабочие, соблазнившиеся возможностью прокатиться и отдохнуть от тяжелых трудов?»208 Правильный ответ на него не вызывал у автора никаких сомнений.

Он с удивлением констатировал, что в числе делегатов из Великобритании оказался неназванный председатель профсоюза строителей, секретарем которого состоял Джордж Хикс, участвовавший в роспуске Англо-русского комитета осенью 1927 года и ставший одиозной фигурой в советской пропаганде. Но это не было промахом в отборе друзей СССР. «Определенная группа деятелей английского профдвижения всячески старалась выяснить, как можно восстановить связь и хорошие отношения между британским и советским профдвижением»209. Это находит свое отражение в письмах, которые отраслевые тред-юнионы отправляли в СССР в ответ на приглашения принять участие в Конгрессе друзей. Даже в случае отказа от участия они говорили о трагическом разрыве и необходимости как можно скорее восстановить разрушенные профсоюзные связи.