Организованный восторг. Всемирный конгресс друзей СССР 1927 года

Александр Ватлин

Организованный восторг. Всемирный конгресс друзей СССР 1927 года

УДК 327.323(091)(470+571)«1927»

ББК 63.3(2)613-613

В21

Редакционная коллегия серии HISTORIA ROSSICA С. Абашин, Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман Редактор серии И. Мартынюк

Александр Ватлин

Организованный восторг. Всемирный конгресс друзей СССР 1927 года / Александр Ватлин. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия Historia Rossica).

На десятилетний юбилей большевистской революции в Москву прибыло около тысячи иностранных гостей, которые неожиданно для себя стали делегатами Конгресса друзей СССР. Это событие стало уникальным в межвоенной истории Советской России: международное мероприятие такого масштаба не проводилось в стране вплоть до хрущевской оттепели. А. Ватлин исследует историю рождения идеи Конгресса, этапы его подготовки и проведения, а также последствия и рецепции, связанные с очевидным крахом курса на мировую революцию. Автор подробно анализирует механизмы отбора, настроения и поведение делегатов Конгресса, организационные коллизии между ключевыми советскими ведомствами в процессе подготовки мероприятия, уделяя особое внимание представителям «буржуазной интеллигенции», симпатизировавшим социалистическому эксперименту. Трансформация их априорного образа новой России была впоследствии отражена в травелогах – они стали важным дополнением источниковой базы исследования, основанного на впервые вводимых в научный оборот архивных материалах. Александр Ватлин – доктор исторических наук, профессор кафедры новой и новейшей истории МГУ им. М. В. Ломоносова.

В оформлении обложки использован фрагмент работы «Майский день» Д. Риверы, 1928. © 2026 Banco de México Diego Rivera Frida Kahlo Museums Trust, Mexico, D. F. / Artists Rights Society (ARS), New York

ISBN 978-5-4448-2955-4

© А. Ватлин, 2026

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

Сокращения

Агитпроп – отдел пропаганды и агитации ИККИ

ВОКС – Всесоюзное общество культурной связи с зарубежными странами

ВХУТЕМАС – Высшие художественно-технические мастерские

ГА РФ – Государственный архив Российской Федерации

ИККИ – Исполнительный комитет Коммунистического интернационала

КВС ВЦСПС – Комиссия внешних сношений Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов

КИМ – Коммунистический интернационал молодежи

Крестинтерн – Крестьянский интернационал

КСИ, Спортинтерн – Красный спортивный интернационал

КУТВ – Коммунистический университет трудящихся Востока

Межрабпом – Международная рабочая помощь

МОПР – Международная организация помощи революционерам

Профинтерн – Красный интернационал профсоюзов

ПСС – Полное собрание сочинений

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории

РСИ – Рабочий социалистический интернационал

Центросоюз – Всероссийский центральный союз потребительских обществ

Введение

Контекст Конгресса

Название этой книги подсказал Карл Радек. 27 июля 1920 года в Москве на Красной площади состоялись военный парад и грандиозная демонстрация, продолжавшиеся весь день. Москвичи таким образом приветствовали делегатов Второго конгресса Коминтерна, которые олицетворяли собой все прогрессивное человечество. В статье, посвященной этому событию, Радек сделал акцент на уникальной политической воле большевиков, которые за пару лет превратили сонную и хаотичную Россию прошлого в «организованную массу, спаянную железной дисциплиной»1.

Прошло еще семь лет, и восторг, с которым трудящиеся столичных предприятий приветствовали почетных гостей на трибунах у Кремлевской стены, потерял блеск и новизну, превратился в стойкий ритуал, уже не вызывавший особого эмоционального подъема. Новая Россия, так и не ставшая светочем всемирной революции пролетариата, искала новые пути возвращения в международную повестку дня. Десятилетний юбилей прихода к власти дал большевикам новый шанс «поговорить о главном», соединив организованный восторг внутри страны и мобилизацию своих сторонников за ее пределами. Если описывать события языком тех лет, то сразу же после торжественных мероприятий, посвященных Великому Октябрю, в Москве состоялся Всемирный конгресс друзей СССР, на который собралось около тысячи делегатов из более чем сорока стран мира. Новым был не столько формат (одних конгрессов Коминтерна прошло уже пять, и некоторые из них продолжались около месяца), сколько масштаб этого события.

К вечеру 10 ноября 1927 года Колонный зал Дома союзов заполнили иностранцы, для подавляющего большинства которых путешествие в новую Россию было «ездой в незнаемое». В отличие от конгрессов Коминтерна, в которых участвовали только правоверные ученики и последователи Российской революции, спектр гостей был гораздо более широким. Сам процесс отбора «друзей» доставил немало головной боли организаторам Конгресса (будем писать его с большой буквы). Наряду с традиционными рабочими делегациями, которые составили примерно половину участников, приглашены были все, кто так или иначе выражал симпатии или просто сотрудничал с Советами: безбожники, эсперантисты, спортсмены, кооператоры и даже кукольники. Почетное место и на трибунах торжественных мероприятий, и в репортажах советской прессы занимали писатели и деятели искусства – интеллектуальные попутчики Советской России, прибывшие в качестве «индивидуалов», как они именовались в деловой переписке организаторов Конгресса.

Гостям обещали показать не только пролетарскую Мекку, но и всю страну строящегося социализма. Естественно, организаторы торжеств брали на себя все расходы и не без основания рассчитывали на то, что тщательно отобранные гости оправдают их ожидания. В последующие три десятилетия столь широкого международного мероприятия в СССР больше не было. Со второй половины 1950‑х годов Москва постепенно оттаивала, возвращая себе славу радушной столицы. Всемирный фестиваль молодежи и студентов, Олимпиада 1980 года и многие другие «форумы мировой общественности», как называла их советская пресса, использовали все те же «технологии гостеприимства»2, имевшие несомненные параллели с предметом настоящего исследования. Тем более удивительно то, что Конгресс друзей СССР достаточно быстро и незаметно ушел из официальной исторической памяти. Он не попал в школьные учебники, о нем изредка вспоминали лишь к юбилеям Октября. Сухие и краткие заметки, авторы которых довольствовались пересказом официальных отчетов, вряд ли привлекали внимание читателя3.

Авторская гипотеза, пытающаяся объяснить данный парадокс, заключается в следующем: Конгресс состоялся на переломе эпох, его участники увидели и гримасы нэпманской культуры («День твой последний приходит, буржуй»), и демонстрацию сторонников Троцкого, пытавшихся прорваться на Красную площадь, и реальную открытость будущего революционной диктатуры. Важную роль сыграло то, что его подготовка и проведение были отданы на откуп лидерам будущего «правого уклона» – на его заседаниях в качестве посланцев партии и государства выступили А. И. Рыков, Н. И. Бухарин и М. П. Томский. Пройдет всего несколько недель, и в Политбюро начнутся их первые стычки с фракцией большинства по вопросу высылки Троцкого, хода хлебозаготовок и перспектив Китайской революции.

Главный оппонент «правых» И. В. Сталин проигнорировал и сам Конгресс, и его международное эхо, лишь однажды помянув его в своей речи на Пятнадцатом съезде ВКП(б) среди событий, «которые с несомненностью говорят о том, что Европа вступает в новую полосу революционного подъема»4. А ведь еще два года назад все было совершенно иначе – «тяга» мирового пролетариата к СССР выступала у него важным противовесом обвинениям зиновьевской оппозиции, будто идея «построения социализма в одной стране» перечеркивает принципы марксизма-ленинизма. Подобный поворот имел как внешние, так и внутренние причины.

«Военная тревога» и закат нэпа

Важной составной частью советской системы являлся культ бдительности и секретности, берущий начало еще в дореволюционной истории большевизма. Призыв к проведению Конгресса, прозвучавший всего за две недели до его начала, полностью подтверждает апокриф, приписываемый Марксу: «Тайна – главное оружие бюрократа». Работа по его подготовке подспудно велась в московских ведомствах на протяжении полугода, пока всемогущее Политбюро не решило, что «инициатива созыва этого конгресса должна принадлежать иностранцам, в первую очередь делегациям, выбираемым на фабриках и заводах»5. Конкретный «инициатор» был найден на пересечении идеологии высшего уровня и соображений тактического порядка. После разрыва дипломатических отношений между СССР и Великобританией весной 1927 года эта роль была доверена английским рабочим, когда-то породившим движение «руки прочь от Советской России».

Причины очередного советско-английского конфликта, который получил в научной литературе название «военная тревога», на сегодняшний день исследованы почти досконально6. Речь идет о советском противодействии попыткам О. Чемберлена распространить на Восточную Европу Локарнские договоренности, а также о растущей тревоге Лондона по поводу военной помощи Китайской революции со стороны СССР. Апогеем конфронтации стал обыск в советском торгпредстве и находившемся там офисе фирмы АРКОС, занимавшейся торговлей с СССР, который советская пресса (а затем и историография) называла «налетом». В здании были найдены документы Коминтерна, что спровоцировало волну взаимных протестов и в конечном счете – разрыв дипломатических отношений. Вслед за ним лидеры тред-юнионов прекратили участие в Англо-русском комитете профсоюзного единства, который уже с конца 1926 года дышал на ладан.

Общепризнанным фактом является и то, что «военная тревога» была использована для «подмораживания» внутриполитической обстановки в стране. «Однако такого рода кампании не являлись просто манипуляцией массовым сознанием. Большевистское руководство, включая Сталина, отчетливо осознавало себя находящимся во враждебном окружении и внутри страны, и особенно на международной арене»7. Сторонники хотя бы временной нормализации отношений СССР с европейскими державами (позже это будет трактоваться как «соглашательство»), все еще присутствовавшие в большевистском руководстве, были дискредитированы и постепенно ушли в тень.

Мы до сих пор живем упрощенными представлениями о нэпе как о некоем безвременье, или внутриполитической «передышке», – если считать внешнеполитической «брестский период», сохраняя телеологию ортодоксального марксизма. Не вдаваясь в набившую оскомину дискуссию о том, куда шла Россия «от Ленина – к Сталину или Троцкому»8, отметим, что механически выводить сталинский режим из противоречий нэпа – слишком простое решение. И то, что Конгресс друзей совпал и с концом внутрипартийных баталий, и с «великим переломом» первого сталинского съезда (пятнадцатого по счету), заставляет внимательнее приглядеться к этому событию, его ритуальной стереотипности и идейному тупику на фоне еще мерцавшего в стране культурного заката.

Согласимся с Михаилом Гефтером в очевидном: «Если смотреть на двадцатые годы не только через Соловки, видно, что большинство людей, почти все, приняли совершенное революцией за данность и были лояльны по отношению к ней… В верхних эшелонах политики утверждалась монополия одной идеологии и слоя ее носителей, а внизу царил человеческий плюрализм», свидетельством чему была в том числе и «множественность творческой жизни»9. От внимательных наблюдателей не укрылось «развивавшееся отступление от нэпа» – частная торговля замирала, крестьяне выражали недовольство низким качеством и ассортиментом товаров в государственных магазинах. «Часть партийной и комсомольской интеллигенции выдвигала требование о необходимости предоставить крестьянству возможность создать самостоятельную политическую организацию», т. е. создать вторую партию10.

Культуролог Джулия Микенберг, написавшая прекрасную книгу о паломничестве американок в СССР, справедливо считает последние годы нэпа эпохой, когда «в стране сложился более благоприятный культурный климат. Возникла утопическая атмосфера, ставились разнообразные художественные эксперименты, и для поездки в Россию это было самое интересное время»11. Те, кто приехал в СССР на закате нэпа, чтобы детально познакомиться со страной и ее людьми, приехал не только учиться, но и учить. Их предшественники – пилигримы первой волны с партбилетом или без него – безропотно внимали Ленину и Троцкому, а затем в своих травелогах детально описывали ростки новой жизни12. Прибывшие в СССР в годы первой пятилетки были либо простыми клиентами «Интуриста», впитывавшими экзотику во всех ее проявлениях, либо техническими специалистами, завербованными для передачи новейших технологий, чтобы страна могла «догнать и перегнать» ведущие западные державы13.

Тот же, кто приехал на Конгресс друзей в ноябре 1927 года и остался в России, пытался реализовать прежде всего собственные культурные проекты – будь то Диего Ривера, взявшийся за интерьер Дома Красной армии, или Анна-Луиза Стронг, основавшая в начале 1930‑х годов англоязычную газету Moscow News. Даже если эти начинания не завершались успехом, побывавшие в России и вернувшиеся на родину приобретали такой запас живых впечатлений, что их травелоги неизменно становились бестселлерами. Важно отметить, что после тихой кончины нэпа ручеек творческих «индивидуалов», на свой страх и риск посещавших СССР (мы не принимаем во внимание организованных туристов), стал быстро засыхать, что является еще одним аргументом в пользу того, чтобы рассматривать Конгресс как событие, вобравшее в себя символику смены двух эпох советской истории.

Мы далеки от того, чтобы идеализировать годы нэпа. Официозная вера в светлое будущее на его закате не компенсировала нараставшей нервозности в отношении настоящего. В стране росло число самоубийств, причем показатели среди большевистской элиты на порядок опережали среднестатистические. В моду вошло слово «приспособленчество», которое громили певцы эпохи вроде В. В. Маяковского. Однако в его основе лежало не только желание наладить сносный быт и продвинуться по карьерной лестнице, но и реакция на импульсы, шедшие извне. Историки справедливо говорят о «тумане безвременья», окутавшем прежде всего сферу культуры. «За идейно-эстетическим изобилием нэпа таился социально-исторический испуг… В обстановке тех лет всякое слово „сверху“ трактовалось в свою пользу». Раз уж «писатели испытывали неосознанную тоску если не по „направляющей“ руке, то по ясному идеалу»14, то что говорить о советском чиновничестве, которое уже не могло прикрыться ни дореволюционным партстажем, ни пламенными речами. Борьба за выживание, которую демонстрировала партийная верхушка, не столько эхом, сколько кругами по воде расходилась по нижним этажам партийно-государственного аппарата.

К десятилетней годовщине Октября он распрощался со скачками и зигзагами революционной эпохи, хотя и не приобрел еще того бюрократического окостенения, которое будет характеризовать сталинскую эпоху. Пространство маневра в условиях очередного обострения внутрипартийной борьбы было сведено к минимуму, но эпоха нэпа заставляла чиновников и «общественников» всех мастей руководствоваться глубоко усвоенным принципом: любой ценой обеспечить максимальный результат при минимуме затраченных ресурсов. Важным средством достижения этого результата была система обширной и запутанной отчетности, которая и легла в основу источниковой базы настоящей книги.

Отметим, что обширный поток документации по итогам Конгресса, порожденный официальными лицами от простого гида-переводчика до секретарей ЦК ВКП(б), являл собой ту самую «двойную бухгалтерию», которая будет сопровождать советскую историю на протяжении последующих десятилетий. Бумаготворчество было обоюдоострым оружием – один и тот же отчет мог стать и карьерным лифтом, и волчьим билетом. Не выделяя анализ источников в особый раздел, ограничимся утверждением, что двойное дно советского делопроизводства до сих пор остается для большинства историков тайной за семью печатями.

Коминтерновский трек и рабочие делегации

С международной пролетарской солидарностью во второй половине 1920‑х годов дело обстояло гораздо менее благополучно, чем в 1919 году, когда по инициативе Ленина был создан Третий (Коммунистический) интернационал, провозгласивший себя «генеральным штабом мировой революции», которая мыслилась его отцами-основателями как мультипликация большевистского шаблона во всемирном масштабе15. За прошедшие годы он так и не приблизился к поставленным целям, его Исполком и примыкавшие к нему общественно-политические организации, так и оставшиеся в Москве, превратились в бюрократические учреждения, творившие пламенные резолюции и рассылавшие по всему миру своих эмиссаров.

Борьба за массовую базу коммунистического движения, развернутая после провозглашения тактики «единого рабочего фронта» в конце 1921 года, не дала сколько-нибудь значимых результатов. В период «просперити» трудящиеся вполне доверяли своим социал-демократическим вождям, контролировавшим профсоюзы. Как справедливо заметил Э. Карр, «рабочие в западных странах больше не были революционными рабочими; они боролись за то, чтобы улучшить свое положение внутри капиталистической системы, а не за то, чтобы сломать ее»16. Политика «мелких шагов», интеграции в существующую политическую систему действительно приносила пусть медленные, но ощутимые успехи. На теоретическом фронте новации таких идеологов демократического социализма, как Карл Каутский и Отто Бауэр, выглядели гораздо привлекательнее наскучившего догматизма коммунистической прессы.

Она звала в «последний и решительный бой», но попытки организации Коминтерном «пролетарских восстаний» в Германии и других странах Центральной Европы неизменно проваливались. Ответственность за это в Москве возложили на социалистов той или иной страны. Их именовали социал-предателями и даже социал-фашистами, отказываясь в том числе от частных и тактических (на парламентских выборах) союзов с ними. Раскол рабочего движения Европы приобрел характер устоявшегося противостояния, в котором ни одна из сторон не была готова идти на уступки.

При этом независимым наблюдателям было совершенно очевидно, что именно социал-демократические партии, включая английских лейбористов и французских социалистов, являлись единственной политической силой (за исключением самих коммунистов), которая выступала за нормализацию отношений с СССР. Их пацифистский потенциал, который основывался на опыте Первой мировой войны, гарантировал, что они не проголосуют за военные кредиты, если речь пойдет об агрессии против Советского Союза. Демонстративное игнорирование массовых рабочих партий Коминтерном, получившее позже название тактики «класс против класса» и подразумевавшее отказ от выдвижения совместных кандидатов на парламентских выборах, явно не способствовало «разрядке» в международном рабочем движении.

Парадоксально, но именно Бухарин стал инициатором поворота коммунистов к очередному приступу сектантства, который пришелся все на тот же 1927 год. Его левым радикализмом, хлесткой публицистикой и детской прямотой восхищались зарубежные соратники большевиков еще до захвата власти последними. Клара Цеткин называла Бухарина «Гаврошем революции». К началу 1927 года у него появилось «окно возможностей», властный потенциал и свобода для теоретических изысканий и политических новаций. К их числу относилось и новое толкование тактики «единого рабочего фронта». Теперь этот фронт следовало ковать только «снизу», и его содержательным стержнем становилась защита Советского Союза от империалистической агрессии. Конгресс друзей СССР должен был стать одним из инструментов такой модификации, и его поддержка Бухариным не вызывает сомнений. Однако одна новация буквально «съела» другую, и левый поворот Коминтерна открыл полосу самых бесполезных лет в истории этой международной организации.

Логике братоубийственного конфликта в европейском социалистическом движении следовала и внутрипартийная борьба в ВКП(б), развернувшаяся после смерти Ленина и достигшая апогея к 1926 году, когда сформировалась «объединенная оппозиция» во главе с Л. Д. Троцким, Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым. Коминтерн и каждая из его национальных секций были вынужденно вовлечены в этот процесс, что привело к расколам уже внутри отдельных компартий. Их политические противники справа и слева не без оснований указывали на то, что коммунисты погрязли в бесплодных склоках и повседневные интересы реально существующих рабочих им совершенно неинтересны. В то время как оппозиционеры громили «оппортунистическое перерождение» Коминтерна (пикантная деталь заключалась в том, что председателем его Исполкома на протяжении первых семи лет оставался тот же Зиновьев), его новые лидеры отдавали себе отчет в том, что необходимо искать новые пути привлечения на свою сторону европейских рабочих.

На Седьмом пленуме ИККИ в конце 1926 года финн Отто Куусинен, выступивший с докладом о ближайших задачах компартий, в духе черной поэтики описал текущую ситуацию: «Бывают времена, когда массы бесстрашно заявляют себя сторонником революционной партии, времена, когда возникает бурный спрос на коммунизм. Это – периоды острой революционной ситуации. В некоторых странах существует обычай собираться толпой в вечер свадьбы возле дома невесты и вызывать ее на балкон. Но свадьба бывает не каждый день»17. В условиях ее (революции) отсутствия следует обратить особое внимание на «несознательных сторонников коммунизма», таких как рабочие, готовые защищать СССР, но не готовые подчиниться жесткой дисциплине коминтерновских секций.

Куусинен раскритиковал сектантство коммунистов, которые отказываются от участия в работе общественных организаций, если не имеют в них абсолютного большинства. «Наши неопытные товарищи зачастую побаиваются чрезмерно самостоятельного левого движения, внешне беспартийной работы и пр. Они побаиваются своего рода конкуренции и усматривают в такой работе опасный оппортунизм, с которым надлежит яростно бороться»18. Оставим в стороне вопрос о том, что на заре Коминтерна именно «большевистская твердость» по отношению и к соперникам, и к союзникам рассматривалась как главное качество коммуниста. В качестве позитивного примера вовлечения в политику беспартийных рабочих упоминалась деятельность Международной рабочей помощи (Межрабпома), сумевшей вовлечь в свою орбиту значительное число беспартийных трудящихся. Германские социал-демократы были вынуждены основать благотворительное общество, конкурирующее с Межрабпомом, завершил свою мысль Куусинен, не забыв добавить для перестраховки, что и у последнего бывают ошибки и даже «оппортунистические уклоны».

Одним из удачных примеров обеспечения массовой поддержки извне стали поездки в СССР делегаций зарубежных рабочих, традиция которых сложилась еще в начале 1920‑х годов. Находясь под впечатлением антивоенной кампании английских докеров во время советско-польской войны, Ленин в своем выступлении 2 октября 1920 года особо подчеркнул, что «как только международная буржуазия замахивается на нас, ее руку схватывают ее собственные рабочие»19. Вождь большевиков неоднократно повторял свою мысль о необходимости привлекать в Россию как можно больше иностранных трудящихся, чтобы разоблачить ложь буржуазной прессы о реальном положении дел в стране пролетарской диктатуры. Этот тезис стал одним из ключевых нарративов ранней советской пропаганды, рисовавшей буквально лубочные картинки волшебного прозрения. «Ленин знал, что если Советской земли коснется трудовой пролетарий и крестьянин Запада, то, как бы ни были опутаны они ложью и клеветой, как бы ни были засорены их мозги измышлениями желтых социал-демократических вождей, – пролетарское чутье подскажет рабочим, что в Советской России творится величайшее в мире дело строительства социализма»20.

Весной 1920 года, накануне Второго конгресса Коминтерна, поездку по России совершили делегации итальянских социалистов и английских лейбористов21. На их «прозрение» возлагались большие надежды, для работавших с ними функционеров были разработаны детальные инструкции. Хотя гости так и не стали катализатором раскола в собственных партиях, опыт был сочтен имеющим положительное значение. Однако конфликт двух течений в социалистическом рабочем движении приобрел настолько острый характер, что о визитах ведущих западных социалистов можно было и не мечтать. Пожалуй, единственным исключением стал их приезд как защитников на суд против лидеров партии правых эсеров, состоявшийся летом 1922 года. Лишь два года спустя внимание было переключено на «низы», и в ноябре 1924 года в СССР прибыла первая делегация английских рабочих, за которыми последовали немецкие пролетарии22.