Перевал

Снаружи мороз был не таким злым, как накануне. У ближайшей ели снежная шапка осела, и несколько тяжёлых комьев, сорвавшись с веток, пробили внизу глубокие ямки. За деревьями тускло серебрилась речная долина. Ни дыма, ни человеческого голоса, ни стука топора — ничего, что напоминало бы о жилье. Вчера этот покой казался долгожданным; сегодня в нём уже чувствовалась огромная протяжённость пространства, которое предстояло пересечь.

Сергей Орлов выбрался последним. Сергей не любил утренней суеты: сперва находил нужную вещь, потом брался за неё. Сначала развязал тесёмки у ботинок, затем вытряхнул из варежек ночную влагу, после осторожно ощупал крепления. На правой лыже ремень перетёрся о металлический язычок. Он ничего не сказал, только достал из кармана шило и кусочек сыромятной кожи.

— Серж, — позвал Павел от костровой ямы, — ты бы воду принёс. Пока снег растопишь, мы тут дедом станем.

— Сперва ремень, — ответил Сергей. — С водой можно подождать. С лыжей — нет.

— Я за тебя принесу, — предложила Нина.

— Так и думал, что найдётся умный человек.

Она взяла котелок и спустилась к месту, где вчера из-под камней слышалось течение. Андрей тут же пошёл следом. Нина заметила его шаги и обернулась.

— Я же не на край света пошла.

— Лёд смотрю, — сказал он.

— Вчера смотрел.

— Вчера был вчера.

Нина передёрнула плечами, но спор продолжать не стала. Белов не имел привычки объяснять каждую осторожность, и иногда это злило её куда сильнее самого приказа. Она терпеть не могла, когда забота выглядела недоверием. При этом Нина первой замечала, что Андрей за день съел меньше остальных или слишком долго стоял без рукавиц над картой. Ей казалось, что отвечать за всю группу ему позволяет должность, а ей — собственное упрямство. Из-за этого они нередко действовали одинаково и всё равно умудрялись поссориться.

К завтраку поставили на снег девять кружек. Павел привычно потянулся за десятой — она всё ещё вспоминалась вместе с Алексеем Мироновым, хотя самой кружки здесь уже не было, — и остановился с пустой рукой. Елена, заметив движение, начала рассказывать, как Алексей однажды за целый вечер разобрал сломанный институтский будильник, а утром прибор зазвонил на два часа раньше и сорвал всем сон. Историю знали почти все, но теперь каждому нашлось что добавить. Получилось, что в их воспоминаниях Миронов был одновременно замечательным мастером и человеком, которому нельзя доверять часы.

— Он сейчас, наверное, чай пьёт в Сороковом, — сказала Лида, помешивая кашу.

— И смеётся над нами, — ответил Виктор. — Мы снег топим, он за столом сидит.

— Не смеётся, — возразила она.

— Почему ты так уверена?

Лида на мгновение задумалась.

— Потому что ему было очень тяжело уезжать.

Виктор опустил глаза к кружке. Он вспомнил красные уши Алексея, когда они прощались, и ту неловкую секунду, в которую не смог сказать ничего, кроме дурацкой шутки про карандаш. Хотелось сейчас придумать фразу получше и словно передать её через лес. Но лес не возвращал даже собственного эха.

Вышли позже, чем рассчитывал Белов. Печная труба никак не хотела разъединяться: одна секция, изготовленная Алексеем в институтской мастерской, плотно вошла в соседнюю и за ночь прихватилась холодом. Сергей грел стык ладонями, Костя осторожно постукивал деревянной рукоятью, а Андрей то и дело смотрел на часы. Елена предложила оставить печку на месте как памятник неизвестному слесарю; это наконец заставило Белова улыбнуться. Когда стык поддался, Виктор торжественно пообещал написать Алексею письмо с благодарностью за «самую надёжную трубу, какую нельзя разобрать». Лида завернула секции в тряпицу, чтобы ржавчина не пачкала вещи, и проверила, не забыли ли они вылить из котелка последнюю воду. Только после этого Сергей забросал снегом тлеющие угли и ещё некоторое время стоял, глядя, как исчезает тонкий дым.

Снова начали тропить целину. Первые сотни метров шли по собственной вчерашней лыжне, которая от ночного ветра стала низкой, едва различимой канавкой. Затем вчерашние следы кончились у развилки речной долины, и передний снова утонул в свежем снегу почти по колено. Лыжи у них были деревянные, разного возраста и разных мастеров. Одни охотно скользили по плотной корке, другие вязли и волочили за собой длинные борозды. Андрей назначил смену ведущего через каждые двадцать минут, однако уже на втором отрезке стало ясно, что даже таким порядком силы сберечь трудно.

Павел, несший часть Алексеевых сухарей и общественную верёвку, поначалу отказывался уступать переднее место. Он был сильнее многих, привык помогать и считал всякую просьбу о передышке чем-то вроде капитуляции. Когда наст под ним провалился и он неловко сел в сугроб, остальные подошли слишком быстро для человека, собиравшегося вставать с достоинством.

— Я отдыхаю, — объявил он из снега.

— Не мешайте Громову, — подхватила Елена. — У него запланирован научный опыт: сколько времени может просидеть человек с рюкзаком в сугробе.

— При надлежащем питании — до весны, — отозвался Павел, но от предложенной руки Сергея всё-таки не отказался.

Когда остальные пошли вперёд, Сергей задержался возле него.

— Не взваливай на себя всё, что можно раздать, — сказал он тихо.

— Ты про сухари?

— Не только.

Павел хотел возразить, но обнаружил, что сказать нечего. Зачем так старался, Павел и сам не знал. Но чем тяжелее становился рюкзак, тем реже вспоминался пустой промежуток в походной цепочке.

К середине утра лес начал редеть. За низкими берёзами показалась излучина Тальвы, укрытая снегом настолько ровно, что лишь тёмные полосы у берегов выдавали воду подо льдом. Солнечный свет падал косо, растягивая тени деревьев по широкой белой поверхности. Костя несколько раз отставал, доставая фотоаппарат, но ни разу не попросил группу остановиться ради кадра. Его раздражали постановочные снимки, на которых люди старательно показывали радость. Ему нравилось другое: когда Лида, забыв об аппарате, поправляет Нине воротник; когда Белов, склонившись над картой, морщит нос; когда Виктор с серьёзным видом разглядывает прилипшую к варежке хвойную иглу. Костя верил, что спустя годы такие мелочи лучше любого торжественного портрета напомнят им самих себя.

— Снимай вот это, — предложил Михаил и указал на ветку, вдоль которой тянулся тонкий ряд птичьих следов.

— Не всё на свете влезает в плёнку, — ответил Костя.

— Тогда зарисую.

Он достал блокнот, но руки без перчаток быстро закоченели, карандаш начал скользить. Михаил попробовал удерживать его всей ладонью и получил вместо следов расплывчатые запятые. Виктор заглянул через плечо.

— Похоже на почерк нашего декана.

— Декан хотя бы не ходит по веткам.

— Это ты плохо его знаешь.

От смеха стало легче идти. Пару минут они двигались почти как на тренировке по хорошо утоптанному стадиону, пока Сергей не остановился у низкого берегового обрыва. Он поднял руку, и вся цепочка постепенно замерла. Сперва никто не понял причины. Затем Павел, чуть подавшись вперёд, громко присвистнул.

Перед ними на снежном уступе тянулись две широкие, ровные борозды. Они огибали упавшую ель, сходили к пологому берегу и уходили дальше между деревьями. Снег по их краям был ещё острый, не сглаженный ветром. В одном месте виднелось глубокое вдавленное пятно, оставленное пяткой на крутом повороте; рядом торчала сломанная вчера или нынешним утром тонкая веточка. Человек на длинных лыжах прошёл здесь совсем недавно и не пытался скрыть своего пути.

— Лыжня! — обрадовался Павел так, как радовался бы найденной среди снега избе.

— Вижу, — ответил Андрей.

— Человеческая, — добавил Виктор. — Официально сообщаю: кроме нас на свете существуют другие люди.

Сергей присел на корточки и внимательно осмотрел углубления.

— Не спортивные лыжи. Шире наших. И шаг другой. Палки, похоже, одна или вообще без палок.

— Охотничьи? — спросил Михаил.

— Скорее всего. Здесь промысел есть, Жаров предупреждал.

Костя навёл аппарат на борозды, но опустил его: в кадре получались две скучные линии между деревьями. Он сделал шаг в сторону, поймал длинную тень Павла, упавшую поперёк следа, и только тогда щёлкнул затвором.

Белов снял рукавицу, достал сложенную карту и прижал её к колену. Их путь вёл вдоль Тальвы, то приближаясь к берегу, то сокращая широкие речные петли через лесистые террасы. Чужая лыжня сейчас совпадала с намеченным направлением почти идеально. Уступ справа был надёжный, без опасных карнизов; след не выходил на лёд и не сворачивал к крутым склонам.

— Нам по пути, — сказал он, не скрывая удовлетворения.

— Тогда чего ждём? — спросил Павел.

Нина остановила лыжу у самой кромки новой колеи.

— А откуда мы знаем, куда она потом свернёт?

— Не знаем, — ответил Андрей. — Будем смотреть.

— Мы же не собираемся бездумно идти за неизвестным человеком?

— Нет. Пока след идёт в нужном направлении, пользуемся им. Как только разойдётся с картой, выберем своё.

Сергей молча кивнул. Ему понравилось, что Белов не сказал «там видно будет». Тропу можно было принять за подсказку, но нельзя было делать её приказом. Павел поставил лыжи в готовые борозды и, сделав два скользящих шага, оглянулся с таким выражением, будто получил новую пару ног.

— Ребята! Да тут ехать можно!

Он оттолкнулся, легко проскользил несколько метров и остановился только потому, что остальные ещё не двинулись. Даже Андрей коротко рассмеялся. Они вошли в чужую лыжню по одному. У каждого были свои усталость и мысли, но облегчение оказалось общим: кто-то уже прорезал тяжёлый снег вместо них.

Дальнейший ход дня изменился сразу. Там, где ещё четверть часа назад приходилось с усилием поднимать носки лыж, теперь они свободно скользили вперёд по плотному дну колеи. Можно было смотреть не только под ноги, но и на деревья, на стекающий с ветвей снег, на мелкие синие тени между камнями. Цепочка вытянулась, прибавила ход, и Андрей впервые за утро перестал прикидывать, сколько километров они недоберут до вечерней стоянки. Виктор, которому отчаянно хотелось разговаривать, тут же объявил, что неизвестного прокладчика лыжни надо разыскать и наградить почётной грамотой туристического клуба. Павел предложил вместо грамоты мешочек сухарей, но, вспомнив собственный груз, немедленно ограничил подарок двумя сухарями и торжественным рукопожатием.

— Твой охотник ещё и спасает твою спину, — заметила Елена.

— Моя спина не просила спасения.

— Тогда пусть вернёт нам дорожку и переделает поглубже. Громову недостаточно удобно.

Сергей шёл впереди и старался определить, сколько времени прошло с появления следов. На закрытых от ветра участках борозды оставались чёткими, а на одном солнечном прогале на дне уже выступили отдельные округлые крупинки. Снег был не совсем вчерашний и не слишком старый. Он потрогал его варежкой, разломил боковую стенку лыжни и посмотрел, где лежит свежая снежная пыль. Можно было предположить, что один или два человека прошли здесь накануне, но Сергей не любил утверждений, которых нельзя проверить. Он сказал только:

— Недавно ходили. Может, вчера.

Михаил записал это в книжку, предварительно спрятав карандаш в рукавицу, чтобы согреть пальцы.

— Ты пишешь или протокол составляешь? — спросил Виктор.

— А какая разница?

— В протоколе надо указать, кто был понятым при обнаружении лыжни.

— Ты и будешь.

— Отказываюсь. Мне ничего не понятно.

Их разговор подхватила Елена, начавшая спорить с Виктором о том, можно ли считать чужую лыжню дорожным сооружением. К концу спора выяснилось, что для государственной комиссии не хватает ещё председателя и печати, а также неизвестно, у кого получать разрешение на движение. Белов приказал всем прекратить «бумажную волокиту» и следить за промежутками. Впереди тропа ныряла под низкие ветви, и Павел дважды вынужден был нагибаться так резко, что доставал коленями до лыж. Нина, шедшая следом, едва успевала уворачиваться от снега, который он стряхивал с елей рюкзаком.

— Громов! Ты специально?

— Природа против меня.

— Тогда предупреди природу, что я за тобой.

Нина ускорилась и обошла его на открытом участке, чем вызвала новые шутки. Она могла принять любое поддразнивание, кроме намёка на то, что ей понадобится помощь лишь потому, что она девушка. В городе эта привычка нередко утомляла приятелей; здесь же она придавала ей сил. Она шла быстро, хорошо держала равновесие и терпеть не могла, когда при крутом повороте Сергей, сам того не замечая, придерживал ветку перед её лицом. Она знала, что он поступает так со всеми. Но всё равно каждый раз говорила: «Я сама».

Через час удобная лыжня преподнесла неожиданную неприятность. На открытом плёсе солнце успело согреть верхний слой снега; кристаллы стали влажными, тяжелее прилипали к дереву. Стоило группе подняться на теневой склон, как эта влага схватилась на скользящей поверхности ледяными катышками. Сначала Костя заметил, что левая лыжа перестала ехать. Он оттолкнулся сильнее, но нога словно застряла в снежной каше, и пришлось поднимать её целиком. Затем застонал Павел: под его лыжами наросли белые длинные комья, похожие на куски сырого теста.

— Так не бывает, — сказал Виктор. — Ещё минуту назад летели, а теперь идём на двух табуретках.

— Бывает, — ответил Сергей. — Подлип. Снимай лыжи.

Они выбрали сухое место под большой лиственницей. Солнце стояло уже достаточно высоко, но тепло его здесь почти не ощущалось. По очереди садились на рюкзаки, переворачивали лыжи полозьями вверх и снимали мокрый снег деревянными обушками ножей, не царапая скользящую поверхность. Сергей объяснял, почему разные участки намазаны по-разному и отчего на мягком подогретом снегу привычная мазь перестаёт работать. Андрей уже знал это, но не перебивал: когда Орлов говорил о деле, слушать его было полезнее, чем напоминать, кто руководитель группы.

Виктор попытался наскрести на лыже рисунок сердечка и подпись «Здесь был Витя», получил от Лиды тряпку и был отправлен заканчивать работу по назначению. Костя достал из чехла железную коробочку с мазью, почти не глядя протянул её Нине и только потом понял, что отдал последний хорошо размягчённый кусок. Девушка уже провела мазью по лыже и остановилась.

— Тебе самому хватит?

— Конечно, — быстро сказал он.

Сергей услышал ответ и попросил показать коробку. Остаток там был совсем маленький. Тогда Лида достала ещё одну жестянку, ту самую, что в утро прощания случайно обнаружилась у Алексея, и высыпала содержимое на рукавицу. Запаса оказалось достаточно.

— Миронов и здесь нам помог, — заметил Михаил.

На этот раз никто не засмеялся. Костя, сидевший чуть поодаль, смотрел на свои руки: они дрожали от холода так заметно, что он спрятал их под мышки. В прежних походах он всегда тщательно рассчитывал расход плёнки, мази и батареек для фонаря. Отдать последнее, не проверив, сколько останется самому, было для него чем-то нехарактерным. Костя смутился: товарищи могли заметить, что за его педантичностью иногда скрывается желание оказаться незаменимым.

— Костя, — сказала Нина, возвращая коробку, — спасибо. Не надо было.

— Надо. Ты ведь с утра лучше всех скользишь.

Она ответила насмешливым прищуром, но следующее полчаса держалась на полшага позади него, чтобы не показать, что довольна.

Вновь двинулись только после того, как проверили каждую пару лыж. Лида убрала в карман грязную тряпицу, чтобы не оставлять в лесу мусор, Михаил записал температуру на своём маленьком спиртовом термометре, а Белов отметил время вынужденной остановки. Рядом со временем вынужденной остановки Андрей едва не добавил: «Солнце чудесное». Но оставил тетрадь для маршрута. Но он оставил только минуты. Если поход пройдет удачно, рассуждал он, для впечатлений будет целый вечер и много лет впереди. Пока лучше вести счёт времени.

Чужой путь тем временем делался заметно искуснее. На крутых изгибах речной террасы лыжня обходила скрытые камни, поднималась по пологим участкам и вновь возвращалась ближе к реке там, где между деревьями открывалось просторное место. В нескольких точках на деревьях виднелись старые затёсы, потемневшие и покрытые коркой льда. Иногда лыжня уходила так близко к стволу, что человек с широким рюкзаком едва протискивался между сучьями. Было ясно: её прокладывали не для студенческой команды. По ней, вероятно, ходил один человек, хорошо знавший местность, не нуждавшийся ни в карте, ни в спорах о том, где повернуть.

— Он тут дома, — заметил Михаил, разглядывая один из поворотов.

— Кто? — спросила Лида.

— Тот, кто прошёл. Видишь, у ручья он не стал спускаться вниз, а сразу нашёл ровное место? Мы бы искали минут десять.

— Может, не первый год ходит, — сказала она.

— И один?

— Этого мы не знаем.

Михаил задумался. Ему хотелось представить человека, от чьей работы они сейчас получают столько пользы. В дневнике можно было бы нарисовать длинные охотничьи лыжи, тулуп, высокие меховые сапоги. Но он видел только следы. В конце концов записал: «Свежая промысловая лыжня; направление совпадает с нашим. На береговом склоне обнаружены старые затёсы». Ему показалось, что строка выглядит сухо, и приписал ниже: «Ходить стало легче. Все оживились».

На привал остановились у старой большой сосны, которая росла на небольшом возвышении над берегом. Здесь ветер почти сдул снег с корней, обнажив серую шероховатую древесину. По решению Андрея рюкзаки сложили за стволом, где было тихо, а от реки доносился слабый, похожий на далёкое шуршание звук воды подо льдом. Пока Лида доставала сухари и сахар, Виктор пытался построить из трёх варежек фигуру официального начальника лыжни. Елена велела добавить начальнику живот из котелка, Павел предложил собственный ремень для парадного пояса. Сергей с самым серьёзным видом заметил, что настоящему начальнику необходим свисток, и тут же рассмеялся вместе со всеми.

В середине привала Нина заметила на стволе неглубокие горизонтальные засечки. Они были разной высоты и явно не походили на естественные трещины коры. Михаил подошёл с блокнотом, сравнил отметки с собственной ладонью и нарисовал несколько кривых черточек.

— Для чего это? — спросила Елена.

— Может, снег меряют, — ответил Сергей. — Может, здесь место встреч отмечают. Не стану гадать.

— А может, просто кто-то от скуки резал дерево, — сказал Виктор. — Ты у любой царапины спросишь родословную.

Михаил хотел ответить, но увидел, что рукав куртки зацепился за торчащий сучок. Пока он освобождался, Елена взяла его блокнот и прочла вслух одну из вчерашних записей: «Ветрова поскользнулась, села в снег, отрицала случившееся».

— Ах вот как! — возмутилась она. — А ты про то, как сам заснул с открытой кружкой, умолчал?

— Я не заснул. Я задумался.

— Задумался до самого чая.

Виктор тут же потребовал внести этот факт в официальную историю экспедиции, а Нина встала на сторону Михаила. Началась шутливая тяжба, в которой каждый оказывался и свидетелем, и обвиняемым. Белов сперва пытался напомнить о времени, потом сам не выдержал, расхохотался и позволил им ещё пять минут. В такие минуты он почти завидовал товарищам. Им не приходилось одновременно слушать смешную историю и подсчитывать, сколько светлого времени осталось до вечера. Но сегодня, благодаря найденной лыжне, он мог позволить себе редкую роскошь — не торопить.

Когда собирались дальше, Костя заметил невдалеке от сосны тёмный круг на снегу. Он подумал, что это старая яма от поваленного дерева, но, подойдя, увидел обугленные щепки и несколько камней, сложенных полукольцом. Снег вокруг уже успел слегка припорошить края кострища. Один конец обломанного прутика был обожжён, а на другом сохранилась свежая светлая древесина.

— Тут кто-то ночевал, — сказал он.

Сергей подошёл первым. Он поддел палкой серую золу; под ней нашёлся холодный уголь. Никакого тепла не осталось, однако костёр был относительно недавним: мелкие щепки ещё не успели провалиться под новые слои снега. В нескольких шагах от огнища обнаружилось место, где снег был утоптан в невысокую площадку, и короткие следы к дереву. Между лапами молодой ели лежала широкая берестяная полоска, свёрнутая на одном конце. Ничего таинственного здесь не было — обычная остановка человека, который долго шёл по лесу и разводил огонь, чтобы вскипятить воду или согреться.

— Ну вот и хозяин дороги, — сказал Павел.

— Хозяина нет, — поправил Сергей. — Остались следы.

Михаил шагнул ближе к кострищу. Ему хотелось измерить расстояние между камнями, зарисовать расположение веток, найти какой-нибудь приметный предмет, по которому можно было бы представить самого путника. Он почти наклонился к берестяной полоске, когда Лида окликнула его:

— Миша, не трогай. Это ведь чья-то вещь.

— Я только посмотрю.

— Смотреть можно и так.

Он выпрямился. Лида не произнесла наставления, не напомнила ни о местных обычаях, ни о правилах приличия, но почему-то стало ясно, что она права. Если бы незнакомые люди пришли в их вчерашний лагерь и стали разбирать оставленные возле костра вещи, Михаилу тоже было бы неприятно. Он достал карандаш и принялся рисовать, стоя на расстоянии. Костя сделал снимок с общего плана — деревья, круг золы, несколько тёмных камней. Возле самой площадки он не стал возиться с аппаратом, чтобы не растоптать то, что могло оказаться полезным другому человеку.

— Они тут хлеб ели, что ли? — спросила Елена, показав на несколько мелких крошек у корня.

— Может, сушёную рыбу, — предположил Павел.

— Ты хоть раз рыбу видел в таких крошках?

— Я много чего в голодном виде видел.

Сергей тем временем заметил ещё одну деталь: две лыжные полосы, выходившие от костра, были не совсем одинаковы. На одной колее пятка при повороте оставляла глубокий короткий крючок, другая оставалась почти прямой. Людей могло быть двое; мог быть один, который возвращался тем же путём, изменив шаг. Белов выслушал его и пожал плечами.

— Нам важно только, чтобы след не увёл к чужой избушке. Дальше идём по нему до излучины. Там сверимся с картой.

— А если встретим хозяев? — спросила Нина.

— Поздороваемся, — ответил Виктор.

— И поблагодарим, — добавила Елена.

— И не будем лезть к ним с фотоаппаратом, — спокойно сказал Костя.

Никто не возразил. В городе они часто спорили о том, кому принадлежит место на трамвайной площадке или очередь в столовой, но здесь подобные вопросы вдруг казались проще. У кострища они были гостями неизвестного человека. Он не приглашал их и не прогонял. Он просто прошёл раньше, оставив удобную лыжню. За это ему можно было быть благодарным и не считать, что он им чем-то обязан.

После кострища лыжня поднялась выше по склону. Между елями стали попадаться старые берёзы с изогнутыми стволами, под которыми ветер выдул из снега тёмные ямки. Ход был настолько ровным, что Павел вновь заговорил о почётной грамоте, а Елена предложила вручить её неизвестному охотнику вместе с правом пожизненно вести их экспедицию. Андрей, слушая шутки, не забывал смотреть на склон: чем удобнее становился чужой след, тем опаснее было отдать ему собственное решение. Он останавливался у каждого заметного изгиба, доставал карту и сверял рельеф. Пока всё сходилось — узкая терраса, впадение мелкого ручья, две высокие ели на мысу, обозначенном на чертеже простой неровной линией.

За очередным поворотом лыжня приблизилась к глубокому оврагу, по дну которого под снегом текла маленькая речка. Здесь снег был притоптан сильнее, а путь осторожно спускался к узкому месту между берегами. На первый взгляд препятствие не представляло труда: всего несколько шагов через тёмную складку земли. Но Сергей заметил странную гладкость посередине, где свежая снежная пыль прикрывала голый лёд. Он поставил палку поперёк колеи.

— По одному. Без толчков. И на середине не останавливаться.

Павел перешёл первым, тяжело ступая, чтобы проверить прочность пути. Затем помог Лиде передать рюкзак, который мешал держать равновесие. Андрей хотел возразить против задержки, но увидел внизу блеск открытой воды и передумал. Костя прошёл осторожно, держа фотоаппарат под курткой. Нина, недовольная чужой опекой, решила, что никаких дополнительных рук ей не нужно. Она успела спуститься почти до середины, когда правую лыжу повело на гладком льду. Нога скользнула в сторону, палка провалилась в мягкий край сугроба, и девушка начала падать — не сильно, но прямо к тёмному просвету между камнями.