Перевал

Varpunen

Перевал

ПЕРЕВАЛ

Р О М А Н

Глава первая. Десятый

В январе окна институтского туристического клуба промерзали изнутри. По утрам на стеклах вырастали белые папоротники, а к вечеру, когда в подвале собирались студенты, от тепла и дыхания они становились мокрыми. Кто-нибудь непременно проводил пальцем по стеклу, чтобы увидеть улицу: снег у цоколя, подошвы прохожих, колеса трамвая, сыпавшие искрами на повороте. В тот вечер по стеклу никто не водил. Вся компания стояла вокруг стола и смотрела на распоротый шов палатки.

— Он же был целый, — возмутился Виктор Корнеев, словно палатка могла услышать его и затянуть прореху.

— В сентябре был, — ответила Лида Морозова. — Сентябрь прошел четыре месяца назад.

Андрей Белов молча перевернул серое полотнище и показал вторую прореху. У него был тот особенный вид, который друзья называли «руководительский»: губы сжаты, глаза спокойные, и только кончик карандаша, зажатого между пальцами, быстро стучит по столу. Ещё вчера палатка значилась в его тетради как проверенная. Теперь пришлось вычеркнуть галочку.

— Если будем препираться, — сказал он, — она к отправлению так и останется дырявой. Лида, возьмешь швы? Нина поможет. Остальные — ко мне. До поезда трое суток.

На стене за его спиной висела карта Северного Урала. Поверх извилистых голубых речек и коричневых хребтов красный карандаш провел путь от железнодорожной станции через лесозаготовительный поселок, старый рудник и дальше к горе Серебряной. Белова, последнекурсника радиотехнического факультета, в походе называли не начальником, а руководителем. Он не любил командовать напоказ, зато требовал согласия с неизбежным: если на карте есть двести с лишним километров, их придется пройти ногами, а не разговорами.

— Давайте ещё раз по дням, — попросила Нина Соколова, вынимая иглу из бумажного пакетика. — А то мама спросила, где мы будем двадцать девятого, а я ей ответила: «Где-нибудь в снегу».

— Это почти точный ответ, — заметил Михаил Лавров.

— В маршрутной книжке так и запишем, — подхватил Виктор. — «Ночевка где-нибудь в снегу. Питание по обстоятельствам».

Андрей развернул тетрадь. Сначала поезд из Каменска до Зареченска, затем пересадка на северную ветку, Северодольск, автобус до Ярового, попутная машина до Сорокового лесоучастка. Оттуда — старый рудник и лыжня вдоль Тальвы. Станции Андрей перечислял размеренно, делая паузу перед каждой пересадкой. Нина запоминала не названия, а его паузы: когда Андрей говорил о долине Тальвы, голос становился чуть тише. Значит, именно там начиналось неизвестное.

— Если застрянем с пересадкой? — спросил Сергей Орлов, сидевший у печки со снятым лыжным креплением на коленях.

— Есть запас по времени. Но только до Ярового. Дальше расписаний не будет.

— А радиальный выход на Серебряную?

— По погоде. Если ветер — не идем. И никакого голосования.

— Слышали? — сказал Виктор. — Он нам даже поссориться не даст.

Андрей позволил себе короткую улыбку. Он знал, что шутки Виктора полезнее некоторых распоряжений: когда в группе смеялись, люди меньше думали о тяжести будущих рюкзаков. Но он знал и другое. На прошлой зимней тренировке Виктор вышел без второй пары рукавиц и целый день прятал руки под мышками, лишь бы не признаваться в забывчивости. Поэтому списки оставались за Андреем.

В поход собирались десятеро. Кроме Андрея, Виктора, Нины, Лиды, Сергея и Миши, были Елена Ветрова, резкая на слово и отзывчивая на дело, Павел Громов, способный в одиночку поднять мешок картошки и не способный пройти мимо сломанной вещи, Костя Руднев с фотоаппаратом и аккуратно подписанными катушками пленки и Алексей Миронов, тихий студент-механик, который чинил чужие примусы, не требуя ни благодарности, ни свидетелей. Вместе они прошли два летних маршрута, мокли на осенних стоянках, ругались из-за дежурств и давно научились отличать настоящую усталость друг друга от обычного нытья. Но длинного зимнего маршрута в таком составе у них ещё не было.

В углу Павел тряхнул жестяной трубой. Из неё посыпалась ржавчина.

— Это от печки? — спросил он.

— Это то, что от печки осталось, — ответила Елена.

Пропавшую секцию дымохода искали до закрытия клуба. Перевернули ящик с инструментами, вытащили из-под лавки сломанную лыжную палку, нашли две банки сгущенки, о существовании которых никто не помнил. Виктор клялся, что укладывал трубу в деревянный ящик. Деревянных ящиков оказалось четыре, и ни в одном трубы не было. Наконец Алексей, до того молча державший фонарь, попросил показать соединение.

— В заводской мастерской есть лист жести, — сказал он. — Сделаем новую. Только надо, чтобы кто-нибудь со мной пошёл: после девяти вечера сторож одного не пустит.

— Пойду я, — отозвался Павел. — Все равно за креплениями бегать.

Андрей записал: «Труба — Миронов, Громов». Рядом: «Палатка — девочки». Лида подняла голову.

— Не «девочки», а Лида с Ниной. Елена сейчас будет пришивать криво.

— Я прекрасно пришиваю, — обиделась Елена.

— В прошлом году ты пришила пуговицу к двум полам куртки сразу.

— Зато не расстегивалась.

Они снова засмеялись. Алексей тоже улыбнулся, но, подняв взгляд на карту, задержался на тонкой красной линии, уходившей за край обжитых мест. Там, где её не пересекали дороги, на бумаге было особенно много пустого светлого пространства. Алексей проследил взглядом линию от старого рудника к хребту и поспешно отвернулся.

На следующий день аудитория освободилась только после обеда. Их временный склад снова открылся, и началась проверка продуктов. Андрей вел раскладку по дням: сухари отдельно от хлеба, крупы — в матерчатых мешочках, сахар — в нескольких пакетах, чтобы случайно не промочить весь запас. Консервы раскладывали на полу рядами; Павел предложил написать на каждой банке, кто её понесет, но Сергей остановил его: распределять будут по весу, а не по любви к тушенке.

— Восемь килограммов сахара, — объявил Миша, сверяясь со своей бумажкой.

— Шесть, — поправил Андрей.

— Семь, и закончим спор миром.

— Ты считаешь, что от сахара зависит успех экспедиции?

— Я считаю, что от несладкого чая зависит количество ссор.

Миша, невысокий, подвижный и всегда немного лохматый, вел походный дневник даже на вылазках выходного дня. Он мог потерять ложку, зато никогда не терял карандаш. Друзья дразнили его будущим летописцем великих открытий. Миша отвечал, что настоящая история состоит прежде всего из того, кто доел кашу, у кого намокли носки и почему руководитель встал не с той ноги. Андрей ворчал, но без его записей давно перепутал бы даты контрольных тренировок.

В этот раз главным бедствием оказалось масло. В гастрономе возле общежития продавщица сказала, что поступление будет после выходных. Павел предложил заменить масло дополнительным салом; Елена заявила, что на одном сале они начнут хрюкать уже за перевалом. Лида, которая вела хозяйственную часть и знала цену всем этим шуткам, после занятий поехала через город к тетке Елены, работавшей в заводской столовой. Вернулась она затемно с завернутым в бумагу свертком и маленькой историей: тетка потребовала сначала объяснить, зачем десятерым молодым людям понадобилось лезть зимой в горы, а потом сама добавила к покупке две пачки чая.

— Для благоразумия, — передала Лида её слова.

— Благоразумие у нас по граммам не разложено, — сказал Андрей.

— Так разложи, — посоветовала Нина.

Подготовка тянулась до ночи. В тесной комнате то и дело кто-нибудь наступал на растяжку, путал свои варежки с чужими или обнаруживал, что для давно придуманного решения не хватает самой маленькой детали. У печки сохли тканевые мешочки; на столе лежали иголки, мотки ниток, ремни и коробка гвоздей. Над всем этим покачивалась лампочка, на время превращавшая клуб в мастерскую, где строили не палатку, а надежду на то, что север примет их без лишних придирок.

Алексей вернулся из мастерской позже остальных. В руках у него была новая секция трубы с аккуратно загнутым краем. Павел, сопровождавший его, сразу стал рассказывать, как пришлось уговаривать сторожа и как токарь сначала отказался включать станок, а потом сам подсказал, где лучше поставить заклепки. Алексей не перебивал. Поставил секцию на стол, соединил с соседней и чуть повернул. Труба села плотно.

— А говорил, к вечеру не успеешь, — заметил Костя.

— Я говорил, постараюсь.

— Разница существенная, — сказал Андрей и наконец поставил галочку напротив печки.

Позже, когда остальные разошлись, Алексей остался помочь унести в кладовку инструменты. Белов свернул карту и попросил придержать край.

— Ты ведь раньше на Тальве не был? — спросил Андрей.

— Нет. Только до Каменного увала доходил.

— Не переживай. Первые два дня тяжело, потом втягиваешься.

— Я не переживаю.

Это прозвучало слишком быстро. Андрей посмотрел на товарища, но тот уже занимался дверным замком. Ничего необычного в Алексее не было: такой же спокойный, обстоятельный, слегка упрямый. Только пальцы, когда он задвигал засов, почему-то скользнули мимо железной петли.

На улице было тихо. Снег лежал на трамвайных рельсах и не таял даже там, где днем проходили вагоны. Алексей шел к общежитию медленнее обычного, хотя спешить ему было некуда. Он думал не о холоде и не о снаряжении. В последнее время ему несколько раз снился один и тот же сон: он стоит среди деревьев, за которыми ничего не видно, и слышит, как где-то далеко кто-то зовет его по имени. Самого голоса он не мог вспомнить после пробуждения. Да и во сне не происходило ничего страшного. Неприятным было лишь то, что он точно знал: отвечать нельзя.

Алексей презирал суеверия. В детстве его отец, железнодорожный слесарь, любил повторять, что любой непонятный стук нужно искать ключом, а не молитвой. Этому правилу Алексей старался следовать. И всё же каждый раз, когда он представлял себе дорогу дальше старого рудника, у него возникало нелепое желание сказать: «Давайте не в этот раз». Такое не скажешь людям, которые месяцами готовились, отпрашивались с занятий и экономили деньги на билетах. Поэтому Алексей решил молчать.

Двадцать третьего января они встретились у главного корпуса института. С самого утра над городом висело низкое небо, и снег сыпался мелко, как просеянная мука. На ступенях толпились родственники и случайные зрители. Десять рюкзаков и связки лыж придавали обычным проводам почти экспедиционную торжественность. У каждого за плечами был рюкзак, к каждому рюкзаку что-нибудь привязали сверх меры. Костя нес фотокамеру в коричневом футляре, который то и дело бил его по бедру. Виктор явился с мандолиной в потертом чехле. Андрей заметил инструмент сразу.

— Мы договаривались: только необходимое.

— Именно, — серьезно ответил Виктор. — Нам необходима музыка.

— А если придется оставить что-нибудь из продуктов?

— Тогда будем есть песни.

Мать Нины в третий раз поправляла дочери шарф и спрашивала, зачем на свете нужны горы, если в них столько холода. Елена уговаривала младшего брата не принимать всерьез рассказы Павла о медведях. Лида проверяла, всем ли выдали по запасной паре рукавиц, хотя по общему плану эта обязанность давно была выполнена. Сергей, бывший заводчанин и самый старший из компании, уладил возникшую путаницу с лыжами: чужая пара отличалась лишь почти стершейся красной полоской на носках. Миша стоял в стороне и старательно записывал происходящее, вызывая у родных смех и удивление.

Белов пересчитал людей по фамилиям. Миронов откликнулся последним, хотя стоял ближе остальных. Никакой боли у него не было, но, услышав собственное имя, он почему-то ощутил облегчение, словно его ещё можно было вычеркнуть из списка. Через минуту облегчение сменилось стыдом. Он поправил лямку и громче всех предложил идти к трамваю.

Дорога до вокзала обернулась небольшим испытанием. В переполненный вагон с лыжами впускали неохотно; пожилая женщина заметила, что туристы загородили проход, и Павел, извиняясь, всю дорогу держал связки над головами. Виктор пытался уступить место человеку с чемоданом, но, прежде чем уселся, тот произнес целую лекцию о том, как опасно ездить в январе куда-то севернее Каменска. Сергей дослушал лекцию без возражений. Только когда незнакомец вышел, он произнес:

— Главное, чтобы он был прав насчет хорошей погоды к возвращению.

На вокзале пахло угольным дымом, мокрыми валенками и крепким чаем из буфета. Над головами хрипел громкоговоритель. Туристы выстроили рюкзаки вдоль стены, сняли тяжелую одежду и немедленно заняли половину свободной скамьи лыжами. Белов ушел узнавать платформу; вернувшись, обнаружил, что Виктор уже разговаривает с незнакомым парнем, а Нина спорит с девушкой в красной вязаной шапке о том, сколько градусов выдерживает обычный шерстяной свитер.

Оказалось, рядом расположилась другая туристическая группа. Ее руководитель Николай Шестаков прежде встречался с Андреем на областных соревнованиях. Шестаков вел своих ребят к Каменному озеру, куда они собирались выйти другим путем. До Зареченска им предстояло ехать одним поездом, и известие мгновенно превратило ожидавших в единую шумную компанию. Рюкзаки передвинули ближе, сравнили списки продуктов, обменялись советами насчет креплений. Андрей не без зависти разглядел у соседа новую пилу. Шестаков, в свою очередь, долго расспрашивал об их самодельной печке.

— Работает? — спросил он.

— Проверили дважды.

— Зимой у самоделок характер появляется.

— У людей тоже, — заметил Сергей.

Поезд подали с опозданием. У дверей началась суматоха; на ступеньках спотыкались, лыжи цеплялись за поручни, проводница требовала не задерживать посадку. Когда наконец все устроились на местах, Андрей долго ходил по вагону и проверял, не остался ли чей рюкзак в тамбуре. Виктор успел перезнакомиться с половиной пассажиров. Миша сделал запись о «первых трудностях пути»: двадцать минут искали свободное место для мандолины, которую в конце концов положили поверх багажа, где она всю ночь грозила свалиться кому-нибудь на голову.

Когда вагоны дрогнули и огни Каменска поплыли назад, в купе стихли разговоры. Лида смотрела сквозь стекло на знакомые кирпичные дома и трубы заводов. Нина попросила Костю сфотографировать их всех, но тот объяснил, что пленку лучше беречь для гор. Она обиделась ровно на три минуты, затем выпросила у Павла кусочек шоколада. В соседнем отсеке ребята Шестакова распевали песни. Постепенно разговоры снова стали громкими.

Спать, несмотря на усталость, почти никто не мог. Поезд покачивался, за окном проходили редкие огни, а слова, сказанные шепотом, казались важнее дневных. Сергей рассказывал Павлу, как однажды на тренировочном переходе им пришлось сушить мокрые портянки всю ночь, и слушатели никак не могли решить, что в истории смешнее — сама неприятность или невозмутимость рассказчика. Нина спросила Андрея, не боится ли он, что погода сорвет их планы. Он помолчал и ответил:

— Боюсь не погоды. Боюсь, что кто-нибудь постесняется сказать, когда ему тяжело. Вот этого никогда нельзя делать.

Алексей сидел у окна, держа на коленях книгу, которую не открыл с момента отправления. Он слышал каждое слово. Ему хотелось спросить Андрея: а что, если человеку тяжело не физически? Если нет ни одного разумного довода, кроме внезапной уверенности, что вперед идти нельзя? Но вместо этого Алексей посмотрел на отражение своего лица в темном стекле. Оно казалось чужим, наложенным на бегущие деревья.

Поздно ночью он задремал и почти сразу проснулся от собственного резкого движения. Приснился опять лес, но на этот раз никакого голоса не было. Где-то впереди в темноте мерно стучал один ствол о другой. Алексей выпрямился, услышал настоящие удары колес на стыках рельсов и долго не мог понять, отчего сердце бьется так быстро. Он списал всё на усталость. Решил совершенно твердо — до следующей минуты, когда снова захотелось выйти из поезда.

В Зареченск прибыли утром, уже при дневном свете. На перроне мороз хватал за щеки так, что даже Павел, большой любитель объявлять любую непогоду «бодрящей», впервые натянул шапку до бровей. До следующего поезда оставалось много часов. Камера хранения оказалась переполнена, и весь отряд на время застрял между залом ожидания и буфетом, окруженный багажом. Андрей успел рассердиться на порядок пересадок, Шестаков — познакомиться с дежурным по станции, а Елена — раздобыть адрес ближайшей школы, где, по словам доброжелательной пассажирки, иногда пускали отогреться приезжих спортсменов.

Директор школы встретил их недоверчиво. Он стоял в коридоре с тетрадью под мышкой и поочередно разглядывал лыжи, мандолину и покрасневшие носы. Андрей изложил просьбу четко: ненадолго оставить вещи, вскипятить воду, никому не мешать. Мужчина спросил, не могут ли они заодно рассказать детям о путешествиях. «Могут», — ответила Лида прежде, чем Андрей успел отказаться, и через полчаса Павел уже стоял перед классом с рюкзаком, растерянный больше, чем перед самым сложным перевалом.

— А ночью в лесу не страшно? — спросила девочка с большой белой лентой в волосах.

— Когда все рядом, не очень, — сказал он.

— А если потеряетесь?

Павел посмотрел на Андрея, который стоял в дверях.

— Для этого у нас есть руководитель. И карта. Но лучше, конечно, не теряться.

Класс засмеялся. Потом дети по одному трогали меховые рукавицы, рассматривали компас и никак не верили, что десять взрослых могут спать в одной палатке. Когда школьный звонок позвал их на следующий урок, ребята долго махали гостям из окон. Лида сказала, что это была самая теплая остановка за все время сборов.

Пока одни отдыхали, другие ходили по магазинам. Миша нашел почтовое отделение и отправил открытку матери. Андрей купил ещё два коробка спичек, хотя общий запас был достаточным: лишний огонь на маршруте его никогда не раздражал. Костя приобрел конверт для проявленных снимков и уже представлял, как после возвращения разложит фотографии на столе. Алексей зашел в аптеку, долго рассматривал полки и вышел с небольшим пакетиком обезболивающих таблеток. На самом деле таблетки ему были не нужны. Он купил их от стыда — словно хотел заранее подготовить доказательство болезни, которой ещё не придумал.

Вечером туристы вернулись на станцию. Группа Шестакова уходила своим поездом раньше. Прощание получилось шумным: обменивались адресами, обещали принести фотографии в институтский клуб, спорили, кто пройдет маршрут быстрее. Возле станционных часов Костя всё-таки пожертвовал кадр пленки на общую фотографию. Нина в последний миг подняла руку с варежкой, и все уверяли, что на снимке она непременно заслонит половину лиц. Шестаков крепко пожал Андрею руку и уже серьезно попросил не нарушать контрольных сроков.

— Вернемся — сразу дадим телеграмму, — пообещал Белов.

— Вот и хорошо. Горы никуда не уйдут, если опоздаете на вершину.

— Это я своим каждый день говорю.

— Значит, повторяй ещё чаще.

Алексей стоял рядом, но думал о другом: здесь, на станции, ещё можно было купить обратный билет, позвонить домой, придумать причину и перестать притворяться перед самим собой. Однако поезд подошел, ребята засуетились, и момент исчез. Он поднял рюкзак и вслед за всеми вошел в вагон.

Северная ветка встретила их тишиной и неудобствами. Вагон был тесный; у окна сквозило, на полке не хватало места для вытянутых ног. После суматошного первого переезда разговоры стихли. В Северодольск они прибыли на рассвете, а дальше их ждал старый автобус. Водитель, увидев связки лыж, хотел было отказать, но Павел нашел в багажном отделении веревку, и общими усилиями снаряжение закрепили так, чтобы оно не мешало пассажирам. Андрей сел впереди, рядом с водителем: ему хотелось расспросить о дороге в Яровое.

За окном город быстро сменился избами, затем вырубками и тяжелым лесом. На одном участке автобус так сильно накренился в промерзшей колее, что Елена схватила Виктора за рукав и объявила, что при следующем толчке будет выходить пешком. Виктор возразил, что идти в таких условиях она сможет только вслед за автобусом: впереди неизвестно куда ведет дорога. На остановке пожилая пассажирка, узнав об их планах, только покачала головой: «Дома у вас тепло, а вы сами мороз ищете». Никто не нашелся с ответом лучше, чем Павлово «Так интереснее».

Яровое оказалось поселком с несколькими длинными улицами, печными трубами и настороженными собаками, встречавшими автобус лаем. Комната при местной конторе, куда их направили на ночлег, была низкой и тесной. Железная кровать досталась девушкам, остальные устроились на полу, подложив под себя одежду. Доски скрипели от любого движения. Ужинали хлебом, тушенкой и кашей, сваренной на общей кухне. Никогда прежде обычная горячая каша не казалась им такой вкусной: от неё шел пар, кружки согревали ладони, а за окном ветер шуршал снегом по стене.

Перед сном Андрей устроил короткое совещание. На следующий день нужно было найти попутную машину на Сороковой лесоучасток; дальше им обещали старую дорогу, но никто точно не знал, в каком она состоянии. Сергей предложил не рассчитывать на транспорт слишком уверенно и держать день в резерве. Андрей согласился. В разговор вмешалась Елена:

— А можно в резерв ещё один час сна? Я за поездку старше на три года стала.

— Тогда тебе придется идти домой уже взрослым человеком, — ответил Виктор.

Смеялись тихо: за стеной отдыхали рабочие. Алексей сидел на полу, прислонившись к рюкзаку, и смотрел на их лица. При свете лампы он вдруг начал разглядывать лица друзей с непонятной ему жадностью: цвет волос Лиды, шрам у Павла на подбородке, привычку Кости щуриться, когда он оценивает освещение. Мысль была настолько неприятной, что он встал и пошел умываться ледяной водой.

Утром грузовик всё-таки нашелся. Везли на лесоучасток продукты и запасные части, и водитель согласился подбросить туристов, предупредив, что за удобства не отвечает. В кузове пахло досками, холодным металлом и мешковиной. Каждая яма отзывалась под ребрами. На поворотах приходилось держаться за борт, а Павел несколько раз возвращал на место рюкзак, который настойчиво путешествовал по кузову отдельно от хозяина. Костя пытался фотографировать из-под брезента, но всякий раз, когда он поднимал аппарат, машина подпрыгивала. Наконец он сдался и пообещал снять дорогу на обратном пути.

К обеду появились первые штабеля бревен, затем конюшня и низкие рабочие бараки. Сороковой участок шумел даже в мороз. От лесопилки тянуло свежими опилками, во дворе скрипели полозья саней, из открытой двери столовой пахло капустой. Начальник участка Жаров, крепкий широколицый мужчина, выслушал объяснения Андрея и разрешил ночевать в свободной комнате барака. Он спросил, зачем им Серебряная в январе, и, услышав про категорию сложности и тренировку, коротко хмыкнул. Не насмешливо — скорее с привычным удивлением человека, который всю жизнь ходил по лесу не ради приключений, а ради работы.

После дороги горячие щи и картошка казались настоящим пиршеством. Повариха, которую все звали Петровной, велела им брать хлеб не стесняясь. Павел помог перенести из сеней дрова; за это ему досталась дополнительная тарелка. Миша расспрашивал рабочих о местных речках и записывал названия, пока один лесоруб не заметил, что половину их все равно не найдешь на карте. Костя показал фотографии из прошлогоднего похода. Петровна, вытирая руки о фартук, долго разглядывала палатку среди летних сосен. Потом спросила, как они собираются ставить её зимой. Пришлось доставать из рюкзака схему печки и объяснять устройство растяжек.

Когда разговоры стали тише, Жаров разложил на столе старую карту. От Сорокового к Старому Руднику когда-то ходили сани с грузом; теперь дорогу чистили редко. Утром возчик Фёдор мог довезти часть вещей, но обратно ему нужно было возвращаться засветло. Жаров ткнул толстым пальцем в линию Тальвы и предупредил, что за рудником легко сбиться с направления: просеки заросли, старые зарубки на деревьях почти не видны. Потом добавил, что в этих местах работают промысловики из дальних стоянок, и попросил туристов не трогать охотничьи лабазы, ловушки и оставленные вещи.

— Мы чужого не берем, — ответил Андрей.