Перевал

— Расскажу.

— И знаешь... — Павел запнулся, посмотрел куда-то на лошадь и продолжил: — Неправильно, конечно, без тебя. Но правильно, что назад едешь. Если что, в следующий раз вместе пойдём.

Это «в следующий раз» Алексей услышал уже в который раз. Его произносили с такой уверенностью, как говорят о весне или о первом тёплом дожде: случится непременно, надо только переждать зиму. Он повторил про себя: «В следующий раз». Весной в институтском клубе снова будут мокрые следы на полу, запах лыжной мази, картонные коробки и десять голосов за столом. Образ был настолько отчётливым, что почти принёс покой.

Михаил подошёл с той самой тетрадью.

— Я вчера записал одну смешную вещь, — сообщил он. — Как Фёдор сказал, что у нас расстояния только поворотами меряют. Хочешь, покажу?

— Покажешь, когда вернёшься.

— Ага. Всю тетрадь прочту. Только не засни на середине.

— Я не засну.

— Смотри. Ты обещал.

Они обменялись рукопожатием, похожим на обычное приветствие после лекции. Оттого оно показалось Алексею особенно горьким: ничего нарочитого, ничего окончательного. Рука товарища, которого рассчитываешь встретить через неделю.

Виктор зачем-то снова полез в рюкзак, хотя собрал его давным-давно. Затем заметил, что Алексей машинально сунул руку в карман и нащупал короткий карандаш, подаренный ему утром. Корнеев поднял брови с важным видом и кивнул на этот карман. — Сдавал с ним сопротивление материалов, — сказал он. — Должен принести удачу.

— Проверяю, не потерял ли. Сдавал с ним сопротивление материалов. Должен принести удачу.

— Ты же пересдавал, — напомнил Алексей.

— Это до карандаша. Ты историю правильно слушай.

Они оба засмеялись. Виктор хотел ещё что-то сказать, но только хлопнул его по плечу и отвернулся. Алексей увидел, что привычные шутки Корнеева на этот раз не спасают даже самого Виктора. У него покраснели уши, и он упорно смотрел на лыжные крепления, словно там обнаружилась срочная работа.

Сергей, как обычно, не тянул прощание. Проверил ещё раз, хорошо ли укрыты колени Алексея на санях, и коротко сказал:

— Доберёшься — отдыхай. Не суетись. Всё у нас будет нормально.

— Да, Серёж.

— И не думай, что нас подвёл.

Алексей опустил глаза. Слова о возвращении звучали всё громче, а ответить на них становилось всё труднее. Вместо слов он крепко сжал руку Сергея.

Андрей стоял возле саней последним. На морозе очки его запотели изнутри, когда он поднял шарф к подбородку. Он снял их, протёр краем рукавицы и сказал, глядя Алексею прямо в лицо:

— Ты знаешь наш контрольный срок. Если задержимся на день-другой из-за погоды, панику не поднимай. Но в клубе скажи, какой у нас маршрут. Отметь на карте точки. Я твоей памяти доверяю.

— Всё сделаю. До последней речки.

— Хорошо.

И тут Андрей обнял его — быстро и неловко, не умея прощаться иначе. Рюкзак мешал, по лицу Алексея скользнула грубая ткань куртки, пряжка ударила в локоть. Объятие длилось всего секунду, но Алексей почувствовал, что Белов сжал его по-настоящему, а не ради вежливости. Андрей отпустил, поправил ремень и вернулся к делу: подсчитал людей, приказал проверить палки, спросил у Лиды, всё ли с аптечкой.

Когда Алексей взобрался на сани, стоять возле избы стало некому. Девять человек выстроились поодаль, рядом со своими лыжами; даже Фёдор молчал, держа поводья. Лошадь нервно перебирала копытами, и полозья тихо скрежетали, едва сдвигаясь на насте. За товарищами темнел лес. Над ним медленно поднималось солнце, из-за которого снежная поляна казалась ослепительно белой. Алексей увидел Лиду в её шерстяной шапке, Виктора с торчащим из-под куртки воротом свитера, Нину, всегда чуть наклонявшую голову, когда вслушивалась, Павла, не находившего, куда деть руки. У каждого было своё лицо, привычное и близкое, и он вдруг испугался, что через несколько дней уже не сможет так ясно представить их всех вместе.

— Ну, до встречи! — крикнул он, не вынеся затянувшегося молчания.

— До встречи! — ответили сразу несколько голосов.

— Пиши! — донеслось от Лиды.

— Фотографии не забудь! — добавил Костя.

— И керны! — крикнул Михаил.

— Верну карандаш! — откликнулся Алексей Виктору.

— Он теперь твой! — ответил тот.

Фёдор щёлкнул языком. Зорька потянула сани; они сначала неохотно сдвинулись, затем плавно покатились вниз по укатанной дороге. Алексей обернулся. Девять фигур уменьшались быстро, хотя сани ехали шагом. Павел махал шапкой. Лида держала варежку возле лица, и Алексей не мог понять, машет она или вытирает глаза. Андрей стоял неподвижно, лишь поднял руку в коротком прощальном жесте. На первом повороте вся группа скрылась за елями. Тогда Алексей повернулся вперёд, но через мгновение снова посмотрел назад: ему показалось, что кто-то окликнул его по имени. Слышался только скрип полозьев.

Первые минуты Фёдор не разговаривал. Он направлял лошадь по колее, объезжал корни, выступавшие из снега, и изредка оглядывался, проверяя, не ослабла ли верёвка. Алексей сидел на связанных мешках, укрыв ноги грубым одеялом. Шарф Лиды пах слабым мылом и дымом из печки. В кармане под пальцами лежал короткий карандаш. В сумке постукивали друг о друга керны. Он понял, что забрал от девятерых слишком много мелочей, и каждая будет требовать от него памяти.

— Расстроился? — спросил наконец Фёдор.

— Немного.

— Компания хорошая. Жалко отстать.

— Очень хорошая.

Фёдор щёлкнул поводьями.

— Ничего. Вылечишься, ещё наверстаешь. Молодые всё успеть хотят, будто времени мало.

Алексей отвёл глаза. Хотелось сказать: вы не понимаете, времени может быть сколько угодно, а мне всё равно страшно. Но он только спросил, долго ли ехать до участка.

— Пока светло, должны добраться. Если Зорька не заупрямится у брода. А что спина — ноет?

— Когда трясёт, — ответил Алексей и тут же почувствовал привычный стыд.

Фёдор подложил под его спину свернутое покрывало. Этот жест доброты оказался ещё одной платой за ложь. Алексей сердито подумал, что мог бы сейчас встать и пройти всю дорогу пешком, не хуже любого здорового человека. Но тогда пришлось бы открыться Фёдору, а через него всем остальным. Он сел глубже в сани и позволил укрыть себя лучше.

Тем временем у Старого Рудника девять человек стояли ещё несколько минут, хотя саней уже не было видно. Виктор первым нарушил молчание:

— Ну что? Теперь нас, значит, девять.

Прозвучало глупо. Все знали, сколько их осталось. Но произнесённое число отчего-то сделало расставание окончательным.

— Меньше едоков, — попытался пошутить Павел, перехватывая тяжёлый рюкзак.

— И больше груза на каждого, — ответила Нина.

— Это ты меня утешаешь?

— Я тебе помогаю не обольщаться.

Андрей не стал улыбаться. Он стоял над открытой тетрадью и записывал время выхода. После чего пересчитал людей, хотя видел всех до единого. Задержал взгляд на свободном месте между Костей и Лидой, где ещё недавно стоял Алексей, и поспешно закрыл тетрадь.

— Пойдём. На сегодня задача простая: пройти старую просеку, спуститься к Тальве, найти сухое место под лагерь. Не гоним. Снег ещё неизвестно какой.

Снег оказался таким, какого Андрей опасался. За последними домами Старого Рудника кончалась утоптанная дорожка, и лыжи сразу вошли в рыхлую белую целину. Тот, кто шёл первым, проталкивал носки лыж сквозь верхний наст, осторожно переносил вес, следил, чтобы не провалиться в скрытую яму у корня. Следующие двигались легче, но всё равно постоянно цеплялись за низкие ветви. Через несколько сотен шагов шум посёлка исчез. Уже не было слышно ни топора, ни лошадиных копыт, ни ветра в скрипучих ставнях. Лес наполнился лишь шуршанием лыж, дыханием людей и редким сухим стуком палки о подмёрзшее дерево.

Виктор шёл четвёртым и поначалу пытался петь. Но песня распалась после второго куплета: слишком трудно было попадать дыханием в ритм, когда приходилось поднимать лыжи на каждом шаге. Тогда он стал тихо насвистывать. Елена, следовавшая за ним, сказала, что свистит он фальшиво, и он ответил, что просто лес не настроен. Шутка была обычной, но прозвучала громко и слишком быстро затихла среди елей. Впервые за несколько дней дорога не подсказывала им, куда идти. Не было колеи, телеграфных столбов или низких домов, по которым можно определить направление. Впереди существовала только карта, компас и выбранная Андреем узкая щель между деревьями.

Сергей прошёл вперёд и сменил Белова на тропёжке. Так они и договорились заранее: передний меняется через определённое время, чтобы сильный не выматывался раньше остальных. Павел попросился следующим, но Андрей велел сначала привыкнуть к новому весу рюкзака. Павел обиделся ровно на минуту, потом зацепился лыжей за скрытую под снегом ветку и повалился боком в сугроб. Ребята засмеялись; сам он, выплёвывая снег, объявил, что проверяет глубину покрова по научной методике. Михаил достал блокнот и записал: «Громов измерил снег — около метра; метод крайне неудобен для повторения». Все принялись спорить, метр там или меньше. Снова на некоторое время стало легко.

Когда они остановились поправить крепления, Лида обнаружила на ремне рюкзака обрывок красной шерстяной нитки. Точно такой же ниткой она ночью подшивала Алексею рукавицу: тот неудачно задел её гвоздём в избе. Лида подцепила нитку ногтем и потянула. Узелок не развязался. Она хотела бросить его на снег, но почему-то завязала потуже и спрятала под ремень. Елена заметила движение, спросила, что случилось. Лида ответила: «Ничего, просто нитка». И они пошли дальше.

Переход занимал часы, которые трудно было измерить. Солнце то появлялось в просветах между стволами, то совсем исчезало за тесной еловой крышей. На открытых местах снег лежал ровными надувами, в низинах — глубокими рыхлыми чашами. Несколько раз приходилось обходить поваленные деревья, осторожно перебираться через припорошенные ручьи, проверяя палкой прочность ледяной корки. В одной балке Костя остановился с фотоаппаратом: из снега торчала высохшая ветка, покрытая таким толстым инеем, что походила на белые кораллы. Он хотел сфотографировать её, но руки в перчатках плохо слушались, а остальным уже было холодно ждать. Сделал снимок торопливо и пообещал позже найти что-нибудь достойное настоящего кадра.

В полдень остановились у большой ели с низкими раскидистыми лапами. Сняли рюкзаки, уселись прямо на них, чтобы не намочить одежду. Достали сухари, сало, несколько кусочков сахара. В термосах ещё оставался тёплый чай из утреннего кипятка. Андрей делил его поровну, несмотря на уговоры Павла дать тому побольше «за лишние сухари Миронова». Нина заметила, что они впервые едят без Алексея, и тут же пожалела о сказанном. По кругу прошла странная пауза. Потом Елена рассказала, как в поезде Алексей полчаса искал собственную ложку, а обнаружил её за голенищем, куда сунул, чтобы не потерять. Виктор добавил, что у каждого настоящего механика должна быть запасная ложка в сапоге. Разговор снова пошёл, и с ним вернулось тепло человеческих голосов.

Алексей в это время ехал по старой дороге и пытался читать книжку, которую захватил ещё из Каменска. Буквы прыгали перед глазами, когда полозья налетали на корни, и после третьей страницы он закрыл книгу. Фёдор рассказывал о лесе: здесь раньше был пожар, там весной застрял грузовик, чуть дальше на болотце находили лосиные следы. Алексей слушал, кивал, задавал вопросы, но постоянно возвращался мыслями к тому, что происходит по другую сторону поворота. Он представлял, как Андрей останавливает колонну, как Сергей сменяет его впереди, как Миша записывает что-нибудь смешное. Всё выглядело настолько знакомым, что он почти мог идти рядом. И одновременно от этого воображаемого пути его отделяло не расстояние, а собственное решение.

— А вы сами в те горы ходили? — спросил он Фёдора.

— До долины ездил. В хребет — нет. Не моё ремесло. Мне бы груз довезти да домой вернуться.

— А местные охотники там бывают?

— Бывают. Тайга большая, зверь по границам не ходит. Кто промысел держит, тот знает тропы. Только к чужому шалашу без спроса не лезут. В тайге это не принято.

Фёдор сказал это без всякой таинственности, как сказал бы, что нельзя брать чужие сани. Алексей спросил, можно ли заблудиться, если идти по компасу. Возчик пожал плечами: можно, если карту читать плохо, если метель, если речки спутать. А если голова на плечах и не спешишь — можно и выйти. Такие простые ответы раздражали Алексея. Они оставляли его страх без оправдания. Он не видел опасности, которую можно было бы назвать, а потому не имел права тревожиться.

Ближе к двум часам девятеро спустились к долине Тальвы. Сначала услышали далёкое, почти неслышное журчание под снегом, потом увидели полоску более редких деревьев. Река лежала глубоко между берегами, в середине её снег был гладким, а у камней чернели отдельные проталины. Андрей осторожно проверил край льда палкой и велел не выходить на русло. Пошли вдоль берега, выбирая места, где корни елей удерживали снежный склон. Скоро ребята увидели следы зайца: две продолговатые ямки впереди, две маленькие сзади. Михаил присел, чтобы зарисовать их, а Елена заявила, что заяц явно знает дорогу лучше них и надо брать его начальником маршрута. Павел предложил выдать зайцу рюкзак с сухарями. Андрей не мешал болтовне. Он радовался, что люди не замыкаются от усталости.

По обе стороны долины поднимались невысокие лесистые холмы. Ветер иногда спускался сверху и пригибал снежную пыль к самой земле. В такие минуты казалось, что лес дышит. Лида шла рядом с Ниной и рассказывала о письме, которое обещала отправить младшей сестре. Нина говорила о лабораторной работе, которую придётся сдавать сразу после возвращения, и о преподавателе, не верившем, что спортивный поход может быть уважительной причиной отсутствия. Они обсуждали учебные долги с такой серьёзностью, будто университет оставался за ближайшими деревьями. Но по мере того как сгущался вечер, голоса становились тише. Уже никто не считал пройденных километров вслух. Все смотрели на Андрея, который время от времени сверял изгиб реки с картой.

На привале Белов вынул из внутреннего кармана тонкий лист — копию записанного графика, которую Алексей помогал переписывать перед отъездом. В нижнем углу аккуратным почерком Миронова стояло: «Проверить ремни у печки». Андрей провёл пальцем по этой строке и неожиданно вспомнил, как Алексей до полуночи возился в мастерской с недостающей трубой. Вспомнил запах горячего металла, его тихое довольное «подошло» и то, как все тогда благодарили его за находчивость. Белов поймал себя на нелепой мысли: надо было утром попросить Алексея ещё раз осмотреть крепление печной трубы. Потом вспомнил, что Алексей уже далеко и без него справятся. Он тщательно свернул лист, убрал обратно и велел искать стоянку.

Место нашли на небольшой террасе над рекой, где густые ели задерживали ветер. Снег здесь был глубокий, но ровный. Андрей распределил работу. Сергей с Павлом выбирали и утаптывали площадку под палатку, Виктор и Костя доставали стойки, Лида с Ниной готовили котлы и продукты. Елена собирала сухие нижние ветки; Михаил помогал ей и одновременно пытался записывать наблюдения. С первой попытки палатку поставили криво: один угол провисал, а растяжка цеплялась за сучок. Пришлось снять и переставить. Павел ворчал, что в институтском дворе всё казалось проще. Виктор ответил, что там никто не заставлял ставить палатку поверх сугроба. Спорили дружелюбно, работали быстро. К тому времени, как в сумерках затеплился огонёк у входа, каждый знал, где лежат его вещи и что надо сделать до темноты.

Внутри пахло влажной тканью, дымом и нагретым металлом. Походная печка, которую Алексей починил перед отъездом, сначала дымила и никак не хотела тянуть. Сергей постучал по соединению труб, Костя поправил подвес, затем тяга установилась и печка загудела уверенно. Все обрадовались так, словно внутри завёлся домашний кот. Нина повесила сушиться рукавицы, Елена растирала пальцы, Михаил переписывал дневниковую запись, стараясь не капнуть на бумагу чаем. Девять кружек выстроились у котелка. Павел, пересчитав их, вдруг сказал:

— Надо было десятую оставить. Для Лёхи.

Никто не ответил сразу. Потом Лида тихо произнесла:

— Он сейчас, наверное, в бараке греется.

— Если доехали, — уточнил Сергей. — Дорога не короткая.

— Доедут, — уверенно сказал Андрей. — Фёдор её знает.

Они обсуждали, что именно расскажут Алексею после возвращения. Виктор обещал воспроизвести все разговоры с лесорубами, Елена — придумать подробную легенду о том, как Павел провалился в снег. Михаил записал в дневнике, что первая настоящая лыжная стоянка прошла удовлетворительно, хотя из-за глубокого снега двигались медленнее расчёта. В конце страницы он добавил: «Алексея очень не хватает. Надеемся, доехал благополучно». Он не показал эту строку остальным.

К этому времени сани Фёдора действительно добрались до Сорокового участка. В сумерках показались освещённые окна бараков и косая крыша конюшни. На дворе скрипела цепь, кто-то колол дрова, из кухни пахло варёной картошкой. Алексей осторожно слез с саней, делая вид, что бережёт спину. Фёдор велел отнести сумку в тёплое помещение, а сам повёл Зорьку распрягать. Несколько рабочих узнали студента и удивились, что он вернулся один.

— Что же, не пошёл в горы? — спросил Семён Петрович, встретив его в дверях.

— Спина прихватила, — ответил Алексей привычной уже фразой.

— Эх ты. Молодой, а уже спина. Ну ладно, садись. Чай есть.

Алексей сел у той самой печки, возле которой ещё недавно сидели все десять. На столе виднелась царапина, оставленная Павловым топором, когда тот неловко прислонил его к лавке. В углу всё ещё лежала тонкая щепка, которую Виктор заострил ножом, пытаясь сделать импровизированную указку для карты. В комнате не изменилось почти ничего, кроме того, что теперь было слишком просторно. Алексей снял Лидин шарф и аккуратно сложил рядом с собой. Старший рабочий поставил кружку чая, спросил, как дошли до рудника, и ушёл к своим. Алексей остался один среди чужих голосов.

Позже он достал пакет с кернами. Бумага успела размокнуть в одном месте от растаявшего снега, и он разложил каменные цилиндрики на подоконнике, чтобы просушить обёртку. Светлая прожилка в самом маленьком образце вдруг показалась ему похожей на тонкую дорогу, уходящую между тёмных гор. Алексей провёл по ней ногтем. Камень был холодный, твёрдый, не поддающийся никакому воображению. Он пообещал себе, что завтра же запишет, кому что должен передать, чтобы не перепутать поручения. Потом вынул короткий карандаш. Грифель был стёрт набок, дерево потрескалось. Он осторожно заточил его ножом, положил на чистую страницу своей записной книжки и написал: «28 января. Вернулся с маршрута». Дальше рука остановилась.

Правда выглядела бы очень просто: «Я не болен. Я испугался и уехал». Но написать её было страшнее, чем произнести вслух. Алексей сидел над пустой строкой, пока чай совсем не остыл. Наконец вывел: «Дальше не пошёл по состоянию здоровья». Закрыл книжку и почувствовал, что обман стал чуть прочнее. Он уже существовал на бумаге.

А в палатке над Тальвой всё ещё горел слабый свет. Перед сном Андрей попросил каждого проверить одежду на завтрашний переход и разложить варежки так, чтобы утром не искать их по всему полу. Виктор тихонько перебирал струны мандолины, которую всё-таки протащил с собой, заглушая звук ладонью. Елена положила голову на свёрнутый свитер и попросила сыграть ту песню, что они пели в поезде. Виктор попробовал, но в тесной палатке звук вышел глухим и непривычным. Он сыграл лишь первые такты и убрал инструмент. Никто не попросил продолжать. Они устали и хотели спать.

Лида лежала ближе к стенке и смотрела на тонкую полоску света, скользившую по шву полотнища. По привычке она начала мысленно проверять, всем ли хватило еды, не забыли ли закрыть котелок, сухие ли носки у Нины. Потом вспомнила шарф на шее Алексея и улыбнулась. Она была уверена, что весной станет ругать его за потерянную вещь, даже если он вернёт шарф в точности таким же. Ей нравилась эта будущая шутка. Снаружи тихо поскрипывали деревья, и ветер перебирал ветви, словно осторожно искал вход.

В бараке Сорокового участка Алексей не спал. Рабочие давно погасили лампу, остались только отблески печи. В темноте он достал чужой карандаш и долго держал его между пальцами. Ему хотелось мысленно добраться до первой стоянки девятерых, убедиться, что у них хорошо горит печь, что никто не замёрз, что Андрей не сердится, что Елена шутит, а Михаил всё записывает. Он не знал, что именно так и было. Не знал и того, почему его тревога, прежде привязанная к одному страшному сновидению, теперь стала тише, но глубже. Ему казалось, что он оставил товарищей не на зимней лыжне, а по другую сторону невидимой двери, которую захлопнул собственноручно.

Утром всё должно было стать обыкновенным. Из участка он поедет в Яровое, затем автобусом в Северодольск, поездом в Каменск. Передаст фотографии и камни, сообщит в институт о маршруте, сходит для порядка к врачу. Через несколько дней начнёт ждать условленного срока возвращения. Он подробно представлял себе эти спокойные дела, чтобы не думать об одном: он уехал не потому, что путь оказался слишком тяжёлым, а потому, что впервые в жизни не смог заставить себя сделать следующий шаг.

Андрей тем временем погасил лампу в палатке. Темнота быстро поглотила лица, вещи, развешанные носки и стенку печки. Девять человек устраивались на ночь, переговариваясь уже сонными голосами. За пологом лежал лес, на снегу тянулась их дневная лыжня, и следы вели назад — к пустой избе, старой дороге и человеку, который теперь был далеко. Никто не думал о том, что эта дорожка когда-нибудь приобретёт другой смысл. Для них она была просто путём, пройденным за один день. А для Алексея — границей между той жизнью, в которую он возвращался, и той, от которой отказался.

Перед самым сном он всё-таки открыл записную книжку и дописал под казённой строчкой ещё несколько слов: «Ребята ушли. Все были весёлые. Мы скоро увидимся». Он перечитал написанное и впервые за долгий вечер заплакал — бесшумно, почти сердясь на себя, чтобы никто в бараке не услышал. Эти слёзы не приносили ни облегчения, ни ответа. Он вытер лицо ладонью, положил карандаш рядом с кернами и закрыл глаза. За окном скрипнула лошадь в конюшне. На другой стороне леса девять человек крепко спали после первого дня пути. И между двумя этими ночами ещё можно было вообразить счастливую встречу, шумный институтский коридор, смех и рассказы, которых пока никто не знал.

Глава третья. Чужая лыжня

Утром по крыше палатки зашуршал снег: ветер тёр сухие крупинки о брезент. Михаил Лавров проснулся и долго слушал, не решаясь открыть глаза. Ночью печка прогорела, железо успело остыть, и холод, словно вода, затёк под край спальника, к коленям и ступням. Справа сопел Виктор, подложивший под голову свёрнутый свитер. Слева, почти касаясь Михаила плечом, спала Елена. Весь мир пока состоял из тесного брезентового мешка, девяти человеческих дыханий и светлого прямоугольника у полога. Потом снаружи коротко треснула ветка, и Лавров вспомнил, где они находятся: над рекой Тальвой, в нескольких часах пути от покинутого Старого Рудника, на первой настоящей стоянке своего зимнего маршрута.

Он потянулся к часам, лежавшим в кармане куртки, и нечаянно толкнул Виктора.

— Враг не пройдёт, — пробормотал тот, не просыпаясь.

— Это я, — шепнул Михаил.

— Тем более.

С другой стороны палатки кто-то негромко рассмеялся. Андрей Белов уже сидел, застёгивая рубашку. В очках, слегка запотевших от дыхания, он выглядел удивительно городским, как будто сейчас собирался не пробираться по глубокому снегу, а идти на утреннюю лекцию.

— Подъём через пять минут, — сказал он. — Дежурные, приготовьтесь.

— А как ты узнаешь, что прошло пять? — спросил Виктор, теперь уже открыв глаза.

— По часам.

— Несправедливо. У командира всегда есть приборы против нас.

Дежурили сегодня Лида и Павел. Павел первым вылез из-под одеяла, неловко переступил через чужие ноги и чуть не наступил на крышку котелка. Лида успела подхватить её прежде, чем металлический лязг разбудил окончательно всех. Она не выговаривала ему, только взглянула поверх плеча, и Павел беззвучно развёл руками: виноват, исправлюсь. В институте он мог рассмешить целую аудиторию и без всякой причины затеять спор с преподавателем, но под этим взглядом почему-то становился послушнее первокурсника.