Перевал

— Хорошо, если так. Там у людей вся зима на одном запасе держится. Для вас находка, а для них хлеб.

— Учтем.

В словах начальника не было ни угрозы, ни загадки. Он говорил о лесе так же, как механик говорит о работающем станке: у каждой вещи свое место, и ошибка чужака может обойтись дорого. Но Алексей, слушавший у печки, запомнил разговор почти дословно. Когда Жаров свернул карту, Миронов спросил:

— А бывали здесь случаи, чтобы люди уходили в горы и не возвращались?

В комнате ненадолго стало тихо. Петровна поставила кастрюлю в мойку с таким стуком, что все обернулись.

— Всякое бывало, — ответил Жаров. — Но чаще потому, что торопились или погоду не слушали. Горы — не место для спешки.

Андрей посмотрел на Алексея с легким удивлением. Тот опустил глаза и принялся застегивать уже застегнутый чехол фотоаппарата Кости.

Ночевали в бараке. Рабочие освободили для гостей длинный стол, а потом принесли из соседней комнаты несколько матрасов. В печи ровно гудел огонь. За стеной кто-то кашлял, в коридоре скрипели половицы, с улицы временами доносилось ржание лошади. Виктор достал мандолину, но сыграл всего пару мелодий: у всех уже слипались глаза. Сергей долго сушил возле печи промокшие рукавицы, Андрей перелистывал маршрутную книжку, а Миша записывал описание лесопилки, выбирая между словами «огромная» и «внушительная». Лида посоветовала ему записать, сколько раз Павел за день потерял шапку. Получилось три, хотя Павел настаивал на двух.

Алексей лежал на матрасе возле двери и ждал сна. Он пытался убедить себя, что после хорошего отдыха его нелепая тревога исчезнет. Вместо этого она стала спокойнее и отчетливее. Здесь, за лесопилкой, заканчивались пути, по которым возвращались обычные люди; дальше каждый километр был бы решением, которое сложнее отменить. Будущая дорога представлялась ему не маршрутом, а приближением к событию, в котором ему почему-то уже не находилось места. Он понимал, как смешно это звучало бы вслух. Поэтому лежал неподвижно и внимательно слушал дыхание друзей.

Утром Фёдор, возчик с седыми усами, сказал, что сможет выехать только после обеда: нужно сначала отвезти сено на кордон. Задержка всех раздражила, но Андрей велел использовать время с пользой. Вещи вынесли во двор и ещё раз пересчитали; Лида перераспределила продукты, чтобы у двух самых легких рюкзаков появился запас на случай непредвиденной остановки. Костя снял лесопилку и лошадей у конюшни. Павел помог рабочим разгрузить телегу, а потом долго отмывал руки от смолы. Виктор завел разговор с молодым лесорубом и обменял несколько институтских баек на историю о том, как однажды зимой в склад зашел лось и чуть не разнес дверь.

Алексей провел утро в мастерской. Там нашлись тиски, молоток и обломок старой железной полосы. Он поправил погнувшуюся пряжку на рюкзаке Нины и починил замок ящика с инструментами. Работа давалась легко, и это было почти обидно: руки были крепкими, голова ясной, спина не болела ни секунды. Когда он выходил из мастерской, на двери блестела новая петля, которую он поставил за двадцать минут. Он посмотрел на неё с неприязнью. С замком и железом всё было ясно: неисправность можно было увидеть и исправить. С собственной тревогой Алексей не знал, что делать.

Перед отъездом Жаров вышел проводить их к саням. Фёдор, не торопясь, крепил мешки ремнями. Лошадь переминалась в сугробе и поводила ушами. Андрей уточнил у него направление и примерное время пути. Жаров снова посоветовал не держаться за вершину любой ценой. На прощание Петровна вынесла завернутые в полотенце горячие лепешки. Виктор заявил, что теперь готов пройти хоть весь Урал, но первую лепешку съел ещё до околицы.

По старой дороге ехали и шли попеременно. Сани скрипели, упряжь звенела негромко, снег под лыжами отдавался сухим хрустом. Сначала все держались возле Фёдора и расспрашивали о руднике. Потом цепочка растянулась: Андрей ушел вперед проверять удобный участок, Сергей замыкал движение, а посередине то вспыхивали, то затихали разговоры. На одной поляне Елена провалилась лыжей в рыхлый снег почти до колена и потребовала внести это место в карту как «болото Ветровой». Миша пообещал, что так и сделает, если она повторит научный опыт на обратном пути.

Ближе к вечеру лес стал плотнее, небо между макушками потемнело до стального цвета. Старую дорогу здесь трудно было отличить от пространства между деревьями. Фёдор ехал уверенно, узнавая повороты по приметным елям и низкой сопке слева. На коротком привале Костя сфотографировал остальных у саней. Андрей наклонился к карте, Павел держал лошадь за уздечку, девушки пили чай из общей фляги. Алексей остался за кадром: присел над лыжным креплением и долго возился с исправным ремнём. На самом деле он смотрел на уходящую за спины друзей дорогу и прикидывал, сколько часов нужно, чтобы вернуться по ней одному.

Старый Рудник показался, когда уже начинало темнеть. Несколько заброшенных строений стояли среди сугробов, напоминавших застывшие волны. Одна избушка ещё годилась для ночлега: дверь висела ровно, в окне уцелели стекла, внутри была печка. Павел и Сергей разгребли снег у входа, Костя осмотрел крышу, а Алексей занялся дымоходом. Дрова нашли под навесом — отсыревшие снаружи, но ещё сухие в середине. Спустя час в комнате запахло дымом и горячей кашей. Вещи повесили сушиться, лыжи поставили у стены; Фёдор занял место ближе к двери, чтобы ночью слышать лошадь.

За ужином Андрей ещё раз объяснил порядок движения. Наутро они заберут общественное снаряжение с саней, распределят остаток груза и выйдут вверх по Тальве. Фёдор повернет обратно, когда увидит, что все готовы. До ближайшего жилья оттуда будет уже далеко; главное — не растягиваться и не скрывать усталость. Нина попросила разрешения вести часть маршрута по компасу. Андрей согласился при условии, что Сергей будет сверять направление. Все начали обсуждать, кто с кем пойдет первым, и разговор затянулся до тех пор, пока Фёдор не попросил их оставить хоть немного тишины лошади и самому себе.

Алексей сидел в дальнем углу с кружкой чая. Вокруг шумели друзья, топилась печь, были слышны шаги по доскам — всё было обычным. Эта обычность и мучила сильнее всего. Для них завтрашний день был продолжением вчерашнего; для него он казался чертой, за которую нельзя переступать. Он вспомнил вечернюю запись Миши, сделанную на станции: «Начинается настоящее путешествие». Возможно, настоящим путешествием был уже весь путь до этого места. И он имел право закончить его здесь. Но как объяснить?

Ночью Алексей не спал. Он лежал неподвижно и перебирал причины, которые могли бы звучать правдоподобно. Семейная телеграмма — слишком легко проверить. Забытая важная вещь — Андрей найдет замену. Простуда — Лида даст таблетки и велит лечь ближе к печке. А вот спина... В институте все видели, как он однажды поднял тяжелый ящик. Тогда он лишь неловко поморщился, хотя ничего не повредил. Сергей ещё спросил, не потянул ли поясницу. Алексей отшутился. Теперь та давняя неловкая гримаса могла послужить объяснением возвращения.

Ему стало противно от собственной находчивости. Он сел, осторожно, чтобы не разбудить остальных, натянул свитер и вышел на крыльцо. В морозном воздухе было трудно дышать. Над крышей медленно двигались звёзды. От конюшни тянуло сеном, а где-то в стороне глухо стукнула плохо закреплённая доска. Алексей прислушался и заставил себя улыбнуться: вот он, стук из сна, всего лишь доска на ветру. Мир не подавал никаких знаков. Знаки придумывал он сам. Он вернулся в избу, лёг рядом с товарищами и закрыл глаза. Утром ему предстояло произнести ложь, которая откроет дорогу домой. И чем дольше он об этом думал, тем сильнее боялся не того, что ему не поверят, а того, что поверят сразу.

Глава вторая. Последнее прощание

Фёдор не любил, когда лошадь долго стояла запряжённой на морозе. Она начинала переступать ногами и трясти головой, а когда Фёдор наклонялся к хомуту, дышала ему в воротник тулупа и смотрела на хозяина с таким терпеливым укором, будто тот нарочно задерживал дорогу. Лошадь звали Зорькой, и от её тёмной спины поднимался лёгкий пар. На верёвке у оглобли уже побелел иней. Фёдор дважды выходил из избы посмотреть на упряжь и дважды возвращался с одним и тем же вопросом: «Вы там скоро?» Отвечать ему было некому. Все были заняты делом, которое не входило ни в один из тщательно составленных Беловым списков: учились отпускать человека, с которым ещё вчера собирались пройти весь маршрут.

В избе не умолкали голоса. Павел, стоя на коленях возле раскрытого рюкзака, пытался утрамбовать в него мешочек с сухарями, доставшийся от Алексея. Мешочек не входил, как ни надавливай. Павел сердился, вытаскивал из рюкзака свитер, перекладывал котелок, снова брался за сухари. На печи вскипал чайник, крышка подпрыгивала с тонким дребезгом. В дверях то и дело возникали чьи-то плечи, и вместе с человеком внутрь вваливался мороз, несущий запах сырых дров и конского пота. Над всем этим, как над шумной мастерской, возвышался голос Андрея: он просил не класть продукты поверх спальных вещей, напоминал о запасных варежках и искал карандаш, который куда-то пропал. Карандаш лежал у Алексея в кармане — короткий, отданный Виктором на счастье. Алексей трогал его сквозь ткань и не напоминал об этом, боясь, что друзья потребуют вернуть чужую удачу тому, кому она нужнее.

Утром, когда он наконец сказал Андрею о якобы больной спине, всё произошло слишком быстро. Белов выслушал, вызвал Сергея, а затем, как всегда в трудных случаях, превратил беду в последовательность выполнимых задач. Если человек не идёт, надо перераспределить груз; если возвращается с возчиком — сообщить об этом на участке; если группа уменьшается, пересмотреть расход продуктов. В этих делах Андрей держался уверенно, и Алексею оттого становилось только тяжелее. Он думал, что будет достаточно произнести несколько слов и получить разрешение уехать, но никак не ожидал, что за этими словами последует столько доброты, хлопот и чужой работы.

— Вот теперь войдёт, — сказал Павел, всем телом навалившись на рюкзак. Застёжка щёлкнула. — Если я к концу похода стану ниже на вершок, виноват Миронов.

— Будешь ниже, зато шире, — отозвалась Елена. Она сидела у окна и зашивала лопнувшую петлю на варежке Нины. — Наша экспедиция вернёт науке новый вид человека: Павел Громов, переносной склад.

Павел поднял голову и показал ей язык. Все засмеялись, в том числе Алексей. Он почувствовал, что смеётся слишком громко, и замолчал прежде остальных.

Лида подошла к нему с жестяной коробкой. Они стояли у полки, на которой ещё вчера лежали десять кружек, а теперь осталось девять; свою Алексей уже уложил в сумку. Лида открыла коробку и высыпала на ладонь несколько таблеток, завернутых в бумагу.

— Возьми на дорогу. Там, на участке, ещё неизвестно, найдёшь ли врача.

— Мне не нужно, Лид. Я доеду.

— Это решать не тебе. Возьми.

Он взял, стараясь не коснуться её ладони. В институтском клубе Лида могла часами спорить с руководителем о неправильной раскладке, но в походе никогда не спорила из желания оказаться правой. Она безошибочно замечала, кто устал, кто замёрз, а кто потерял рукавицу. Для неё его болезнь была настоящей, и он видел, как тщательно она сдерживает раздражение на его прежнее молчание. Алексей едва не признался, что боль выдумана. Он не мог объяснить Лиде своего страха — и потому молчал. Он уже приоткрыл рот, но услышал, как у печи Андрей просит перевязать общую верёвку, и испугался собственного признания сильнее, чем незнакомого леса.

— А письма? — спросила Лида.

— Какие письма?

— Ты же говорил, что напишешь матери, когда выйдем на лыжню. Теперь сможешь раньше.

— Напишу, — сказал Алексей. — Как доберусь.

Она закрыла коробку, но не ушла.

— Лёш, ты ведь очень хотел идти.

Он поднял глаза. От этой простой фразы Алексею стало стыднее, чем от упрёка.

— Хотел, — ответил он. За всё утро это были самые правдивые его слова. — Очень.

За дверью Фёдор глухо стукнул каблуком по ступеньке. Ему не терпелось в обратный путь: до лесозаготовительного участка ещё нужно добраться засветло, а на старой дороге между валежником и перемётами лошадь шла медленно. Андрей вышел к нему и вернулся через минуту с красными щеками.

— Ещё четверть часа, — объявил он. — Потом идём. Не будем заставлять человека ждать.

Четверть часа показалась им ничтожным сроком. Елена опустила варежку, Нина перестала копаться в чехле, даже Павел не придумал шутки. Время, которое всю дорогу тянулось от станции к станции и от поворота к повороту, вдруг сжалось до нескольких минут. В эти минуты нужно было успеть сказать человеку всё то, что обычно откладывают до следующего вечера, до следующей встречи, до случая, когда никто не торопится.

Сергей Орлов занялся грузом, как собирают в дорогу младшего брата: без лишних слов, проверяя каждый узел. Он поправил Алексею воротник, показал, как лучше уложить сумку на санях, проверил узел, которым Фёдор притянул запасное покрывало. Потом отвёл его к стене, где их никто не слышал.

— Уезжать не стыдно, — произнёс Сергей. — Стыдно было бы промолчать и свалиться через три дня. Правильно сделал, что сказал.

Алексей сжал губы. Сергей был старше, служил в армии, редко тратил слова без пользы. Алексей думал, что любое замечание он пережил бы легче, чем эту спокойную похвалу.

— Я понимаю, — выговорил он.

— Документы у тебя? Деньги отдельно? На обратном пути поезд может задержаться, не трать сразу все на буфет.

— Всё у меня есть.

— И напиши Андрею, как доедешь. Он будет думать.

Сергей тронул его за локоть и вернулся к общей куче вещей. Алексей смотрел ему вслед. Вот так легко, без торжественной речи, человек возложил на него обязанность быть честным хотя бы потом: сообщить, что добрался. Он решил, что напишет обязательно, и даже подумал, какими словами. «Доехал нормально. Со спиной лучше». Вторая фраза была ложью, и он ещё не успел уехать, а уже готовил следующую.

Под окном обнаружилась неожиданная проблема: не хватало маленькой жестянки для лыжной мази. Нина уверяла, что положила её у печи; Павел говорил, что видел рядом с пилой; Андрей несколько раз перелистал тетрадь, хотя прекрасно знал, что в тетради жестянка не появится. В конце концов коробку нашли в сумке Алексея: вчера он взял её, чтобы подтянуть крышку, и забыл вернуть. Ничего страшного не произошло, но Алексей почувствовал почти благодарность к этой маленькой ошибке. Она давала повод ещё минуту побыть полезным. Он достал складной нож, поджал выступающий край жести и передал Нине коробку, которая теперь закрывалась с приятным тугим щелчком.

— Видишь, — сказала Нина, — без тебя мы замёрзнем намертво. Кто нам ещё всё будет чинить?

— Костя починит, — ответил он.

— Костя снимет на плёнку, как мы замерзаем.

Из дальнего угла донёсся возмущённый голос фотографа:

— Я вас, между прочим, хорошо снимаю.

— Вот это и пугает, — сказала Елена.

Они заговорили разом, перебивая друг друга, и снова стало похоже на обычное утро похода. Но когда смех оборвался, оказалось, что тишина после него гуще прежней. Алексей оглянулся на комнату, стараясь сохранить в памяти мелочи: подгоревшее пятно над печкой, белую полоску света на полу, обломанный зубец у расчески Виктора, лежавшей возле рукавицы, металлическую кружку с отколотой эмалью. Алексей не знал, зачем удерживает в памяти такие мелочи. Но запоминал: кто где сидел, чья кружка стояла у печи, кто смеялся первым.

Михаил Лавров присел рядом с сумкой Алексея и достал тетрадь в потёртой клеёнчатой обложке.

— Слушай, я хотел тебя попросить об одном деле. У меня здесь адрес сестры. Отправь ей открытку, что мы добрались до Старого Рудника. Я написал, только конверта нет.

— Давай.

Михаил вырвал аккуратный листок. На нём сверху значилось: «Добрались благополучно. Завтра выходим дальше. Погода ясная, настроение хорошее». Внизу размашисто стояла подпись: «Миша». Алексей внимательно сложил листок, нашёл в своей сумке плотную книжку и спрятал между страницами, чтобы бумага не измялась.

— И ещё вот, — Михаил вынул несколько маленьких тяжёлых камешков, завернутых в газету. — Это керны от старой разведочной выработки. Семён Петрович разрешил взять из отвала. Обещал показать их преподавателю минералогии. Не будешь же ты тащить сюда обратно пустой рюкзак.

Алексей развернул газету. Среди камешков был тёмный цилиндрик с ровным срезом, по которому проходила тонкая светлая прожилка.

— Для чего они ему?

— Для коллекции. А мне интересно, что это за порода. Видишь, слоистость?

— Вижу.

— Только не спутай с мусором. Здесь записал, откуда что взято.

Он протянул бумажку, исписанную мелким почерком, и Алексей вложил её в тот же пакет. Камни оттягивали ладонь, хотя каждый умещался между пальцами. Уезжать с чужими поручениями оказалось легче: теперь у его возвращения возникал смысл, который можно было назвать вслух. Он отвезёт керны, плёнку, которую собирался доверить ему Костя, письмо Миши, расскажет в клубе, где расстался с группой. Будет занят настоящим делом и сумеет не думать о том, почему на самом деле не пошёл с ними.

Костя, услышав о кернах, попросил снять с Алексея фотографию. Не одиночный портрет, а общий снимок возле избы — пока все ещё вместе. Фёдор с улицы буркнул, что сниматься можно сколько угодно, если не заставлять его лошадь позировать, однако тоже подошёл посмотреть. Ребята с шумом повалили во двор. Снег был мелким, сухим, и на солнце казался рассыпанной солью. Позади избы торчала кривая труба, по крыше протянулась длинная ледяная бахрома; за ней над белой поляной стояли неподвижные ели.

Костя установил фотоаппарат на невысоком пне, подложив под него сложенную рукавицу. Он хотел использовать задержку спуска, но механизм капризничал на морозе. Тогда Фёдор предложил нажать кнопку сам. Ему долго объясняли, как держать аппарат, куда смотреть и почему нельзя нажимать до того, как все встанут. Фёдор слушал с серьёзным видом, будто ему поручали управлять незнакомой машиной на лесопилке.

— Сюда, Алексей! — позвала Елена. — Ты на середину. Ты у нас сегодня главное действующее лицо.

Алексей стал между Лидой и Виктором. Павел сзади положил обе руки им на плечи, Нина велела ему убрать локоть из кадра, Михаил всё пытался закрыть тетрадь, которую почему-то захватил с собой. Андрей стоял у края, не выпуская из руки карту в чехле. Секунду никто не мог удержаться серьёзным, а потом Фёдор крикнул: «Не шевелись, сейчас птичка вылетит!» — и все расхохотались. Щёлкнул затвор.

— Ещё один, — потребовала Лида.

— Плёнки не жалко? — спросил Костя, забирая аппарат.

— На это не жалко.

Сделать второй снимок вызвался Алексей. Костя удивился: тот обычно предпочитал чинить фотоаппараты, а не пользоваться ими. Но спорить не стал, только показал, как держать камеру, навести на резкость и не дрогнуть в момент спуска. Фёдор в кадр не пошёл — отмахнулся, сославшись на лошадь, — а девятеро встали возле стены избы, ещё не успев разойтись за вещами. Павел, как обычно, оказался выше остальных; Нина подняла лыжную палку, чтобы её переставили с края; Андрей смотрел не в объектив, а куда-то поверх плеча Алексея. Костя, впервые стоявший перед собственной камерой, никак не мог решить, куда деть руки. Алексей попросил их не двигаться. Ему хотелось запомнить не стройную шеренгу туристов, а всех девятерых вместе — с измятыми шапками, раскрасневшимися лицами и лыжами у стены.

Щёлкнул затвор. Позднее именно этот кадр со Старого Рудника станет самым дорогим для Алексея: на нём стояли девятеро его товарищей, а самого Алексея не было видно — он находился по другую сторону объектива. Уже в избе Костя осторожно перемотал отснятую плёнку, вложил кассету в плотную бумагу и передал её Алексею для проявки, а в аппарат поставил новую. Тогда никому не пришло в голову, что среди этих обычных фотографий появится последняя.

Когда вернулись в избу, Андрей попросил всех проверить карманы и ремни в последний раз. Под лавкой нашлась варежка Виктора, в угол закатился ложечный черпак, а у Алексея отыскался запасной компас, которым он пользовался ещё на осенней тренировке. Компас был небольшой, с потускневшей латунной крышкой. Он собирался вернуть его в клуб после похода, но теперь выложил на стол.

— Возьми, Андрей. Лишний не помешает.

— У нас два есть.

— Пусть будет третий. У него стрелка быстро успокаивается. Проверял.

Белов открыл крышку, подождал, пока дрожание стрелки стихнет, и вернул прибор Алексею.

— Нет. Этот оставь себе. Наши проверены, а тебе он ещё пригодится.

Алексей хотел возразить, но Андрей уже повернулся к Павлу. Компас остался у него в ладони. Эта нелепая мелочь задела глубже, чем должна была: он протянул друзьям последнее полезное, что нашёл, а они не взяли. Не из недоверия: нужных вещей у них хватало. Впервые Алексей почувствовал, что после его ухода группа не распадётся и даже не остановится. Девять человек спокойно продолжат путь. Значит, его не удерживали потому, что без него невозможно. Его удерживали потому, что любили.

Фёдор появился на пороге в третий раз.

— Ну всё, ребята. День не резиновый. Через час солнце за лес уйдёт, а мне по перемётам ещё ехать.

— Сейчас, — отозвался Андрей. — Уже всё.

Он сказал это привычно и твёрдо, но голос предательски задержался на последнем слове. Белов повернулся к Алексею. Они знали друг друга не первый год: вместе мерзли на тренировках, сдавали экзамены, носили из спортклуба сырые палатки, спорили о маршрутах. Руководителю оставалось пожать товарищу руку, но Андрей задержал её в своей и долго молчал.

— Ты там не задерживайся с письмом, — сказал он. — Мне надо, чтобы в институте знали, что ты вернулся нормально.

— Не задержусь.

— И врачу покажись.

— Покажусь.

— Не спорь с ним, как со мной.

— С врачом не буду.

Белов хотел сказать ещё что-то, но только кивнул. Алексей подумал, что если сейчас Андрей спросит прямо: «Ты ведь не из-за спины?», он, возможно, сломается и расскажет всё. Однако Андрей этого не спросил. Он не мог представить, что человек, столько дней готовившийся к маршруту, откажется от него из-за безымянного страха. Даже сам Алексей с трудом представлял это.

Последними из избы вышли Лида и Елена. Лида вынесла небольшой шерстяной шарф — серый, с неровно связанным краем. Шарф принадлежал ей, она надевала его в поезде под пальто.

— Держи. На санях холоднее, чем кажется.

— Лида, у меня свой есть.

— Я вижу, какой он тонкий. Возьмёшь, потом вернёшь.

— Обязательно верну.

Она обмотала шарф вокруг его шеи сама. На мгновение её пальцы задержались у воротника, поправляя складку. Елена стояла рядом, улыбаясь, но вдруг сказала совсем не своим привычным тоном:

— Лёша, только не расстраивайся. Мы скоро приедем и так тебе всё расскажем, что пожалеешь, что остался дома. Будешь нас слушать до самого лета.

— Буду, — ответил Алексей.

— И спорить будем, и фотографии смотреть. Виктор снова всех замучает своей музыкой.

— Я всё слышу! — крикнул Виктор от саней.

Елена хотела отшутиться, но вдруг обняла Алексея. Крепко, по-родственному, уткнувшись ему в плечо. Через секунду отступила, будто сама удивилась своему порыву. Глаза у неё блестели — то ли от мороза, то ли от слёз.

— Дурак, — сказала она ласково. — Надо же было так не вовремя.

— Сам знаю.

Нина не стала его обнимать. Она сунула ему в руку пакет с двумя сухарями и куском сахара, как будто отправляла ребёнка в соседнюю деревню, и строго сказала:

— На обратной дороге не геройствуй. Сразу садись, если устанешь. И не смей нам завидовать, когда будет метель.

— Постараюсь не завидовать.

— Вот именно. И можешь считать, что я за тебя схожу лишние пять километров.

— Только не пятьдесят.

— Там видно будет.

Павел крепко пожал ему руку обеими ладонями. Обычно Громов толкал его плечом или хлопал по спине. Сейчас ограничился крепким рукопожатием. Теперь он стоял серьёзный, заметно смущённый непривычным проявлением чувств.

— Ты там, Лёха, расскажи нашим, что мы живы-здоровы. А то они после последней недели сборов наверняка думают, что мы уже пропали среди коробок.