Перевал

Сергей стоял ближе всех. Он поймал лямку её рюкзака и рывком притянул назад, к прочному берегу. Нина ударилась коленом о наст, замерла, потом резко выдернула плечо из его руки.

— Я бы сама встала!

— Может быть, — сказал Сергей. — Только сначала ты бы промочила ноги.

— Не промочила бы.

— Значит, я ошибся. Хорошо.

Нина отвернулась, потому что разозлилась гораздо сильнее, чем следовало. От обиды у неё защипало глаза. Она сама испугалась, когда увидела под собой чёрную воду; сильнее испугалась мысли, что это заметили остальные. Ей хотелось немедленно доказать, что ничего страшного не произошло, но Сергей уже помогал Елене перейти ручей, ничего не говоря и ничем не выдавая, что только что удержал человека от падения.

На следующем привале Нина обнаружила, что колено цело, зато ботинок натёр пятку. Она сама ослабила крепление, пытаясь не привлечь внимания. Лида подошла будто случайно, присела рядом и протянула сухую мягкую тряпицу.

— Подложи сюда. Не станет тереть.

— Я могу сама.

— Я знаю. Поэтому и даю тебе тряпицу, а не надеваю ботинок.

Нина подняла голову. Лида смотрела на неё без насмешки. Они несколько секунд молчали, потом обе тихо рассмеялись. Нина взяла тряпицу и, помедлив, призналась:

— Я испугалась у ручья.

— Это я видела.

— Только Сергею не говори.

— А ему зачем? Он тоже испугался.

— С чего ты взяла?

— У него после этого руки дрожали, когда он снимал палку.

Нина удивилась. Она успела увидеть в Сергее только снисходительную силу старшего товарища. Оказалось, у неё и у него был один и тот же страх, только выражался по-разному: её страх заставлял спорить, его — действовать. Позже, догнав Орлова, она какое-то время шла молча рядом, а потом сказала:

— Спасибо за рюкзак.

— Не за что.

— И за то, что не рассказал всем.

Сергей посмотрел на неё поверх плеча.

— А что тут рассказывать? Перешли ручей.

После короткой остановки они снова двинулись по лыжне. Для Нины этот короткий разговор оказался важнее длинных поучений, от которых она обычно только сердито отмахивалась.

После обеда день потянулся спокойнее. Солнце опустилось, свет стал холоднее, тени от стволов вытянулись поперёк лыжни тёмными длинными полосами. Ветки над головой поскрипывали, иногда с них осыпалась серебристая пыль. Костя попросил остановиться у поваленного дерева, на котором снег лежал ровной белой волной. Он поставил Павла на передний план, но тот тут же принялся делать торжественное лицо, как на фотографии для доски почёта. Снимок не получался. Елена засмеялась, Павел повернулся к ней и сказал что-то резкое и смешное, Костя мгновенно поднял аппарат и успел поймать именно это движение: человеческое лицо, неожиданно изменившееся на секунду, и снег за его плечами.

— Ну? — спросил Павел. — Красиво вышел?

— Теперь да.

— А раньше?

— Раньше ты на лесника, потерявшего лес, был похож.

На следующем изгибе Михаил отстал от группы. У края тропы, возле молодой лиственницы, виднелись странные короткие отпечатки. Он присел, потрогал снег, затем осторожно отодвинул нижнюю ветку: под ней тянулась тонкая звериная тропка, уходившая к небольшой норе между корнями. Возле норы лежали чешуйки шишек, аккуратно разбросанные по белой земле. Михаил начал зарисовывать находку, забыв и про часы, и про товарищей. Когда поднял голову, впереди уже не было видно никого.

Он услышал собственное дыхание. Лес словно раздвинулся, став вдруг огромным, хотя ещё минуту назад казался уютным коридором. Михаил поспешно сунул блокнот в карман и двинулся по лыжне. На ближайшем повороте его уже ждал Андрей.

— Отставать без предупреждения нельзя.

— Там следы были. Интересные.

— Я рад. В следующий раз скажешь кому-нибудь прежде, чем уходить.

— Я же никуда не ушёл.

— Ты исчез из виду.

Михаил приготовился оправдываться. Но увидел, что Белов злится не на него, а на собственную оплошность: руководитель слишком увлёкся картой и не заметил, как последний участник задержался. Андрей привычно превращал тревогу в строгость, потому что иначе пришлось бы признаться, как легко потерять человека среди совершенно одинаковых елей.

— Ладно, — сказал Михаил. — Виноват.

— Пойдём.

Они догнали остальных. Виктор сразу осведомился, не открыл ли Лавров новый материк. Михаил ответил, что нашёл беличью столовую, на которой завтрак явно был лучше их собственного. Потом задумался и всё же сделал в дневнике короткую запись: «Не отставать от группы даже ради наблюдений». Ниже хотел написать, что Белов излишне строг, но оставил строку пустой. Его упрёк был справедливым.

Ближе к вечеру чужая лыжня раздвоилась. Одна полоса уходила на север, к пологому лесистому пригорку; вторая, более широкая, продолжалась вдоль речной долины. На развилке стояла большая ель с обломанной вершиной. Кора на её стволе была поцарапана на высоте человеческого плеча. Следы у дерева перемешались: кто-то здесь разворачивался, ставил лыжу поперёк движения, возможно, отдыхал или перекладывал груз. В нескольких шагах от развилки нашлась примятая снежная площадка, а под веткой — две сухие берестяные ленты, свёрнутые так, чтобы их не унесло ветром.

— Вот здесь охотники разошлись, — уверенно заявил Павел.

— Или один ходил туда и обратно, — возразил Сергей.

— Не разрушай красивую версию.

Михаил принялся исследовать развилку глазами, без прикосновений. У него возникла соблазнительная мысль пойти по северному ответвлению хотя бы на несколько десятков шагов: там могли оказаться зимовье или охотничьи ловушки, о которых хотелось расспросить местных. Но Белов уже раскладывал карту. Гора Серебряная лежала дальше по долине; северная ветка уходила к невысокому боковому хребту и явно не приближала их к цели.

— Нам направо, — сказал Андрей, показывая на долину. — И хватит сегодня приключений. До темноты надо выбрать лагерь.

— А туда кто-то живой ушёл, — задумчиво сказал Костя, взглянув на боковой след.

— Вероятно, — ответил Сергей.

Ничего странного в этом не было. В здешних лесах люди жили и работали, проходили по своим делам, проверяли промысел, возвращались в зимовья. Туристы не считали себя первыми, кто увидел эти места. Они были рады, что кто-то уже проложил удобный путь, и не видели причин бояться его хозяев. Михаил, например, даже немного сожалел, что не удалось встретиться и расспросить их о снежных отметках на сосне. Елена сказала, что местным людям, вероятно, вовсе не захочется отвечать на тысячу студенческих вопросов. Виктор тут же обещал взять вопросы на себя и задавать не больше тысячи в час.

Через полкилометра Андрей остановился. От лыжни вниз уходила узкая прогалина между елями, защищённая с двух сторон возвышениями. Снег там лежал глубоко, но деревья стояли крепко и сухих нижних веток было достаточно. До открытой реки оставалось несколько десятков шагов, воду можно было добыть из чистого снега на затенённом берегу. Сергей проверил направление ветра, прошёл по будущей площадке и кивнул.

— Тут встанем. Только к самой воде не лезем.

Ребята обрадовались остановке. Они не были измучены так, как вчера, но короткие подъёмы, возня с подлипом и часы на морозе накопились в ногах тяжёлой усталостью. Павел снял рюкзак и обнаружил, что лямка оставила на плече красную полоску. Он привычно хотел отмахнуться, однако Лида попросила показать. Переставила ремень, подложила под него свёрнутую ткань и велела завтра менять плечо на остановках. Павел сначала посмеивался, будто получал заботу совершенно незаслуженно, но потом негромко сказал:

— Спасибо, Лид. Я бы не додумался.

— Ты вообще редко думаешь о себе, — ответила она и сразу пожалела о резкости.

Но Павел не обиделся. Он посмотрел на рюкзак, на тяжёлые мешочки, которые взял из вещей Алексея, и понял, что она сказала правду.

Площадку утоптали широкими лыжами. Костя и Сергей натянули палатку, Андрей проверил стойки и растяжки, Лида вместе с Ниной принялась за ужин. Елена, собирая сухие нижние ветви, обнаружила под снегом сухой кусок коры и понесла его к костру с таким видом, будто нашла редкую драгоценность. Михаил зачерпнул котелок чистого снега и на обратном пути увидел, как последние лучи заходящего солнца легли на широкую полосу реки. Он позвал Костю, но тот ответил из-под палатки, что занят с растяжкой. Михаил не стал настаивать. Он постоял у края площадки один, глядя на далёкий солнечный просвет, а потом попробовал описать его в голове: «Снег голубой, а солнце рыжее». Фраза показалась слишком простой, и он оставил её для дневника — может быть, вечером найдётся лучше.

Когда загудела печка, внутри стало тесно и весело. На короткое время установился тот особенный порядок, который возникает лишь после долгой общей работы: никто не спрашивал, что ему делать, потому что все знали. Нина сушила рукавицы, Сергей подвешивал над полом мокрые ремни, Павел резал хлеб крупными ломтями и получал замечания за неравные куски. Виктор нашёл среди своих вещей мандолину, потрогал струны и снова убрал её: руки устали, да и инструмент успел набрать холода. Вместо музыки он начал рассказывать, будто встреченный утром охотник оставил лыжню специально для них, получив письменное распоряжение от ректора института. Елена подхватила историю, придумала возчику Фёдору должность заместителя ректора по лошадям, а Михаил сообщил, что в таком случае Сороковой участок следует переименовать в кафедру практической тайги. Смеялись долго, почти до слёз.

Но спустя некоторое время разговор неожиданно сделался серьёзным. Лида, разливая чай, спросила, всегда ли они будут брать чужую лыжню, если та появится и завтра. Андрей положил ложку на крышку котелка.

— Пока она помогает и не уводит с маршрута — почему нет?

— А если человек, который её сделал, не хочет, чтобы по ней ходили посторонние?

— Мы же не ломаем ему ничего, — ответил Павел.

— Не ломаем, — согласилась Лида. — Но мы и не знаем, куда он идёт.

Михаил оживился: ему хотелось обсудить кострище, затёсы и развилку, понять, откуда идут охотники и что отмечают на деревьях. Однако Сергей опередил его.

— Тут надо помнить простое, — сказал он. — В лесу чужую работу уважай. Нашёл тропу — хорошо. Увидел промысловую вещь — не трогай. Встретил человека — сначала поздоровайся, а потом уже вопросы задавай. В общем, как в любом доме.

Белов кивнул. Он припомнил предупреждение Жарова на лесозаготовительном участке. Тогда слова начальника прозвучали почти между делом, среди разговора о ветре и старых просеках. Сейчас они получили ясный смысл. Андрей сказал, что завтра будут держать прежнее направление, но фотографировать чужие стоянки с близкого расстояния без необходимости не станут и с лыжни в сторону промысловых сооружений сходить не будут.

— Запишу, — сказал Михаил.

— Только не в виде приказа, — попросила Елена. — А то потом сам же заставишь нас расписываться.

— Подпись Корнеева точно не помешает, — ответил Белов.

Виктор поднял ложку, как руку школьника.

— Согласен, но требую одно исключение. Если встречу охотника и он окажется на лыжах быстрее меня, разрешите попросить урок.

— Урок получишь и от Сергея, — сказала Нина.

— Сергей слишком хорошо меня знает. Чужой человек ещё может во мне разглядеть талант.

Позже, когда ужин закончился, Андрей пересчитал продукты. Несмотря на ещё не до конца устоявшийся порядок, они уложились в дневную норму. Павел, заметив, что руководитель снова склонился над цифрами, без слов передвинул к нему последний сухарь. Белов хотел отказаться, но обнаружил, что действительно голоден. Он съел сухарь медленно и впервые за день поговорил с Павлом не о нагрузке, а о доме. Павел рассказал, как его младший брат учится кататься на лыжах во дворе и каждый раз упорно съезжает в соседский забор. Андрей вспомнил отца, который перед отъездом молча поправил ему ремень рюкзака, хотя тот был пристёгнут совершенно правильно. Они заговорили о вещах, о которых днём, на ходу, не бывает времени рассказать. Павел спросил:

— А ты не устаёшь от того, что всё время за нас решаешь?

— Устаю, — признался Андрей.

— Так сказал бы.

— Кому? Тебе?

— Хоть мне. Сухари я уже несу.

Белов рассмеялся, но ответом не ограничился. Сказал, что боится не тяжести рюкзаков и не холода. Боится однажды пропустить что-то маленькое, из чего потом вырастет большая беда: незатянутый ремень, усталость человека, неправильно прочитанную складку местности. Павел слушал без обычной шутки. Ему прежде казалось, что уверенность Белова дана от природы, как сильные руки или хороший слух. Теперь он понял, сколько труда Андрей вкладывает в то, чтобы остальные могли не думать об опасностях каждую минуту.

— Тогда завтра я сам первым проверю печку, — предложил Павел.

— Проверь. Только не оставь её в снегу.

— Это уже недоверие.

— Это опыт.

Перед сном Михаил открыл дневник. Он записал, сколько прошли, как изменялась погода, где встретилась лыжня и в какой момент пошёл подлип. Ниже нарисовал план маленького кострища у сосны, а на полях — обломанную вершину ели возле развилки. Когда он дошёл до слова «охотники», карандаш на миг остановился: ведь самих охотников они не видели. Он зачеркнул слово и написал «неизвестные лыжники». Ему стало приятно от собственной точности. Можно было выдумать сколько угодно интересных подробностей, но только в рассказе у вечерней печки; дневник должен был оставаться правдивым.

Лида смотрела, как он пишет, и попросила дописать от неё две строчки про хорошее настроение. Михаил протянул книжку. Она вывела: «Сегодня идти было легче. Никто не отстал. Нина у ручья не пострадала». Нина, заглянув через её плечо, возмутилась последней фразой, затем подумала и попросила оставить. Она хотела запомнить не своё падение, а то, как Сергей мгновенно протянул руку и потом сделал вид, будто ничего особенного не случилось. Костя взял дневник следом и на свободном уголке страницы изобразил в двух линиях лесной склон. Виктор предложил нарисовать к склону начальника лыжни с наградной грамотой, но его выгнали спать прежде, чем он нашёл подходящее место для портрета.

Ночь за пологом сгущалась тихо, без ветра. От костра на снегу осталось тёмное пятно, которое Сергей забросал и утоптал, убедившись, что внутри нет жара. Их девять лыж лежали рядом с палаткой, носками в одну сторону, как аккуратно припаркованные лодки. Чуть выше по склону проходила чужая колея. За день её края осели, а там, где по ней прошли студенты, две широкие борозды стали глубже и плотнее. Теперь нельзя было с первого взгляда отделить работу неизвестного путника от работы девятерых, и это не казалось никому важным. Они всего лишь воспользовались удобной дорогой, как воспользовались бы мостиком через ручей или старой просекой.

Костя перед тем, как залезть в палатку, ещё раз вышел к тропе. Небо между верхушками деревьев было темно-синим. Он поднёс фотоаппарат к лицу, но сразу опустил: света для снимка не хватало. Он постоял, слушая негромкий разговор товарищей за брезентовой стеной, и подумал, что завтра нужно будет непременно сделать хороший групповой снимок в пути, не у старой избы, как при расставании, а здесь, среди деревьев. Сфотографировать девятерых — такими, какими они становятся, когда перестают играть в путешественников и действительно идут далеко от дома. Потом он увидел, как Андрей открывает полог, и вернулся внутрь.

— Ты чего? — спросил Белов.

— Смотрел, сколько света останется для фотографий.

— И сколько?

— На сегодня — нисколько.

— Значит, спать.

Они устроились рядом с остальными. Павел ещё пытался договорить какую-то историю про младшего брата, Елена просила его отложить конец до утра, Виктор сонным голосом считал, сколько раз они за день произнесли слово «лыжня». Лида укрыла ноги запасной курткой, Нина долго возилась с подсушенной повязкой на пятке, Сергей проверил входную растяжку и наконец затих. Михаил, уже убравший блокнот, внезапно вспомнил одну мысль и снова достал карандаш. Под дневной записью он дописал совсем коротко: «Чужой след сегодня оказался удачей».

Андрей услышал шелест бумаги, но ничего не сказал. За день они прошли больше, чем он надеялся утром. На карте красная линия отодвинулась ещё немного в сторону Серебряной, и до цели, казалось, стало ближе не только в километрах, но и в человеческой уверенности. Печка негромко потрескивала. В палатке пахло дымом, шерстью, мокрым деревом и чаем. Девять человек, до сих пор не вполне привыкших к этому числу, засыпали рядом и уже знали, как каждый дышит, ворочается и ищет во сне место для локтя. Им было хорошо вместе. Им казалось, что сам лес сегодня помог им — просто потому, что на нужном повороте кто-то прошёл раньше и оставил за собой лыжню.

Ни один из них не думал, что завтра след может привести не только к более лёгкому пути, но и к человеку, для которого эта дорога значит совсем другое.

Глава четвёртая. Запретное место

Михаил Лавров проснулся с мыслью, что вечером написал неправду. Не настоящую неправду, такую, за которую краснеют и оправдываются, а маленькую, почти незаметную. «Чужой след сегодня оказался удачей», — значилось в дневнике. Вчера он вывел эту строчку с удовольствием человека, сумевшего подобрать точное слово. Теперь, лёжа в тесной палатке под серым брезентом, Михаил впервые задался вопросом: для кого чужая лыжня была удачей, а для кого — нет? Для одного это короткая дорога, для другого — место, куда он шёл с определённой целью. Просто вчера им повезло, что оба пути на какое-то время совпали. Он поворочался, натянул одеяло на плечо и решил, что это, пожалуй, слишком сложная мысль для шести часов утра.

Возле входа Андрей Белов уже искал в темноте рукавицу. Он вытащил одну из-под котелка, затем другую — из собственного сапога, куда вечером сунул её сушиться, и недовольно хмыкнул. По палатке прошёл привычный утренний шорох: заскрипели ремни, зашуршала одежда, кто-то задел локтем кого-то в бок. Печка прогорела задолго до рассвета. Воздух был настолько холоден, что голоса сначала получались хриплыми и тихими, будто ребята разговаривали в чужом доме и не хотели разбудить хозяев. Виктор Корнеев попробовал приподняться, упёрся лбом в промёрзшую куртку, повисшую на верёвке, и снова лёг. «Утро, — объявил он, — официально признаю неудачным». Елена Ветрова, даже не открывая глаз, ответила, что утро ещё не успело начаться, а Корнеев уже требует пересмотра результатов.

Сергей Орлов вышел первым. Откинутый полог впустил узкую полосу голубоватого света и вместе с ней такой мороз, что Нина Соколова разом села, придерживая ворот свитера. Сергей постоял снаружи, оглядел лагерь и вернулся с докладом, который состоял из трёх слов: «Тихо. Ясно. Морозит». Этого было достаточно, чтобы Андрей разрешил не откладывать выход. Вчерашняя лыжня, сэкономившая им несколько часов тяжёлой работы, могла за ночь оказаться заметённой; пока ветер не поднялся, следовало воспользоваться хорошей погодой. Лида Морозова, заворачивая в тряпицу хлеб на дневной привал, услышала его распоряжение и напомнила, что хорошая погода бывает хорошей лишь для тех, кто успел позавтракать. Её замечание встретили одобрительным гулом, и вопрос о времени выхода немедленно уступил вопросу о каше.

Дежурили в это утро Лида и Павел Громов. Они растопили снег, помешивая в котелке крупу, и устроили возле входа целую мастерскую по спасению промокшей одежды. У Павла за ночь высох ремень рюкзака, но подкладка под лямкой сбилась в твёрдый комок. Лида заставила его снять рубашку и показала длинную красную полосу на плече. Павел посмотрел через плечо, насколько позволяла шея, и сказал, что это не рана, а след признания его заслуг. «След заслуг, — ответила Лида, — завтра станет волдырём, и тогда заслуги придётся нести другим». Она распорола край ненужного лоскута, переложила ткань и туго прихватила двумя стежками. Павел сидел смирно, что само по себе было зрелищем редким. Нина наблюдала за ним с ухмылкой, но когда Лида отвернулась, незаметно попросила проверить и повязку на своей натёртой пятке.

Костя Руднев вышел к лыжне ещё до завтрака. Он обещал себе вчера сделать снимок группы в настоящем пути, а не на фоне избы или саней, и теперь высматривал место, где девять человек могли бы разместиться так, чтобы в кадр попала не только их одежда, но и сама дорога. Небо между елями было цвета выстиранного полотна. Снег на деревьях за ночь не прибавился, зато по краям чужой лыжни лёг тонкий слой искристой крупы. Костя присел и потрогал её пальцем. На дне двух борозд виднелась вчерашняя твёрдая корка, оставленная неизвестным путником и затем углублённая их собственной группой. Чуть в стороне от следа, у невысокой ели, он заметил отпечаток узкой лыжи с необычно загнутым носком. Отпечаток пересекал привычную колею под углом, уходил между деревьями и там терялся. Костя хотел позвать Сергея, но тот как раз выносил снег из-под костровища; фотограф решил, что успеет показать находку после еды.

За завтраком Михаил сообщил всем про дневниковую запись. Он ожидал, что его похвалят за точность, но Виктор немедленно предложил исправить её: «Чужой след сегодня оказался нашей удачей, а его хозяин пока не уведомлён». Елена добавила, что хозяину следует отправить благодарственное письмо на адрес «Лес, третья ель справа». Нина сочла это недостаточно научным и предложила составить акт приёмки лыжни. Пока они спорили, Андрей вытащил карту, разровнял бумагу на коленях и провёл ногтем по синей линии Тальвы. Сегодня им предстояло идти вверх по долине, затем пересечь невысокую лесистую седловину, где река делала длинную петлю. Если чужая колея продолжит держаться нужного направления, можно будет срезать этот изгиб и выиграть немало сил. Сергей сдержанно заметил, что укороченная дорога на карте и удобная дорога под ногами не обязательно одно и то же. «Поэтому сначала посмотрим», — ответил Андрей. Он любил, когда возражение не мешало решению, а помогало его проверить.

Собирались необыкновенно слаженно. Кто-то вытряхивал снег из чехла палатки, кто-то сворачивал тяжёлые полотнища, Павел проверял задвижку печки, Сергей укладывал горячие ещё трубы отдельно от ткани. Елена обнаружила под своей курткой ложку, которую все искали накануне вечером, и заявила, что та явилась к ней самостоятельно в поисках лучшей жизни. Михаил сделал об этом запись на свободном поле дневника. Лида проверила, чтобы у каждого в наружном кармане были запасные рукавицы, и получила от Нины раздражённое «мама»; через минуту та же Нина, застёгивая рюкзак, попросила Лиду завязать ей шарф так, чтобы он не полз на лицо. К девяти утра лагерь исчез. На утоптанном месте остались лишь холодное пятно кострища, несколько вмятин от лыж и два ряда следов, ведущих к чужой колее.

Первый час шли быстро и почти не разговаривали. Утренний холод делал дыхание коротким, и каждый берег его для подъёмов. На ровных участках лыжи скользили мягко. Кое-где вчерашнюю колею припорошило, однако под лёгким слоем лежал плотный след, и ноги сами находили привычную ширину движения. Андрей шёл впереди, иногда останавливался, чтобы сверить курс по компасу, и снова давал знак продолжать. За ним держалась Нина, сегодня особенно собранная: после вчерашнего неловкого случая у ручья она старалась ни разу не оступиться. Михаил шагал третьим и мысленно подбирал слова для вечернего отчёта. Остальные распределились привычным порядком, который сложился за два дня без обсуждений: Сергей замыкал, Павел подхватывал груз у тех, кому становилось тяжело, а Елена и Виктор, если оказывались рядом, превращали любой подъём в словесное состязание.

К половине одиннадцатого солнце поднялось над левым берегом Тальвы. Река внизу ещё угадывалась по гладкой белой полосе, местами пересечённой тёмными кустами. Лес то сгущался, то отступал от склона. Деревья стояли неподвижно, и только с самой высокой ели изредка осыпалась сухая снежная пыль. У корней попадались звериные следы: широкие отпечатки зайца, изящные точки какой-то небольшой птицы, тёмные росчерки на снегу, где пробежала белка. Михаил пытался определить по следам направление, но Сергей однажды остановил его и показал, что два одинаковых отпечатка на самом деле сделаны одним животным на разных этапах прыжка. «Не торопись давать имя тому, чего не видел», — сказал он. Михаил смутился и тут же записал эту фразу: она годилась не только для охотничьих следов.