Улики на верхней полке

Оксана судорожно выдохнула.

— Это она?

— По описанию похоже, — сказал Миронов. — Но пока не будем делать выводов.

В коробке лежали папка с тесёмками, пожелтевший конверт, несколько фотографий и пачка банковских квитанций.

Первой мне бросилась в глаза фотография молодого мужчины в военной форме. На обороте было написано: «Боря, июнь 1974».

— Это дядя, — тихо сказала Оксана.

Дальше обнаружились документы с фамилией Громов. Сначала доверенность на получение товара, давно просроченная. Потом два листа, скреплённые скобой.

Миронов прочитал верхний лист, не меняясь в лице, затем аккуратно положил его на стол.

— Оксана Сергеевна, ваш муж упоминал, что занимал у Зинаиды Матвеевны деньги?

Она покачала головой.

— Нет.

— Предположительно копия расписки на два миллиона четыреста тысяч. Подпись — Дениса Громова, дата — весна прошлого года. Надо будет проверить подлинность.

Оксана закрыла глаза.

Я посмотрела на неё. Вчера в кафе она почти уверенно предполагала, что муж мог занимать. Но одно дело предполагать, а другое — увидеть собственную фамилию под чужой тайной.

— Может, он вернул? — сказала она наконец.

— Это предстоит установить.

В коробке нашёлся лист с датами переводов и короткими пометками, выведенными крупным почерком: «Обещал в июне», «В сентябре попросил ещё месяц», «Ксюше не говорить — пока сам не объяснит».

Я узнала изгибающуюся букву «д». Очень похожую на ту, что была в записке «с того света».

Только здесь Зинаида Матвеевна писала «Ксюше».

— Павел Алексеевич, — сказала я, — посмотрите, пожалуйста, на это слово.

Он посмотрел, затем на меня.

— Вы правы. Разница сохраняется.

— Что за разница? — спросила Оксана.

— В посмертной записке обращение официальное, — ответил Миронов. — В личных бумагах — уменьшительное. Само по себе это ничего не доказывает, но в совокупности важно.

Оксана молча села на кровать. Хотелось утешить Оксану. Но любое оправдание Дениса сейчас звучало бы так, будто я помогаю ему скрывать долг.

* * *

Неожиданное обнаружилось на дне коробки.

Маленький прямоугольник картона, вырезанный из старой тетрадной обложки. На нём было написано: «Если не успею, отдать Ксюше лично».

Картон был прикреплён к конверту канцелярской скрепкой. Конверт оказался пустым. Конверт был пуст. Один край разорван, словно бумагу доставали поспешно.

— А что там было? — спросила Оксана.

— Пока не знаем, — ответил Миронов.

Он попросил её вспомнить, кому ещё тётя могла доверять свои финансовые документы. Оксана назвала Аллу, Кирилла и Дениса. Затем, немного подумав, добавила, что у Зинаиды Матвеевны была знакомая нотариус, но последние годы они почти не общались.

— Странно, — сказала я. — Копию спрятала в заедающий ящик, а то, что считала самым важным, — куда?

Миронов взглянул на коробку.

— Возможно, то, что она собиралась передать племяннице, лежало отдельно.

Мне вспомнилась новая тетрадь в клетку, которую приносила Алла. Тетрадь исчезла ещё в день смерти. Я рассказала об этом следователю, добавив дословно: «Птичка не в клетке. Птичка наверху».

Павел Алексеевич выслушал внимательно.

— Почему вы не сказали раньше?

— Я собиралась, но вмешались звонки. Исправляюсь.

— Макароны?

— Это длинная история с большими материальными потерями.

Миронов попросил повторить фразу ещё раз и записал её в блокнот.

— Значит, есть вероятность, что умершая оставила указание, где искать бумаги. Но не будем вскрывать все шкафы подряд. Сначала закончим осмотр, потом сверимся с теми, кто знал её привычки.

Я кивнула.

Обычно я не люблю, когда мной командуют. С Мироновым вышло досадное исключение: он предпочитал сначала подумать, и это обезоруживало.

* * *

В гостиной шкаф-витрина занимал почти всю стену.

За стеклом рядами стояли синицы, снегири, ласточки, воробьи и совершенно нелепый розовый фламинго. Каждую фигурку хозяйка подписала: где-то номер, где-то дата подарка.

Оксана устало прислонилась к косяку.

— Их не меньше ста двадцати. Тётя говорила, что каждая напоминает о каком-нибудь хорошем дне.

Я внимательно посмотрела на полки.

— А что она называла клеткой?

— Она шутила: «Птички у меня под стеклом, зато ни одна не улетит». Может, сервант называла клеткой?

Я невольно распрямилась.

— Повторите.

— «Птички под стеклом, зато никто не улетит». Почему?

Я посмотрела выше стеклянных дверец. На самом верху шкафа, почти под потолком, стоял один-единственный фарфоровый скворец. Не за стеклом.

С пола почти не различить, что стоит наверху. Но Зинаида Матвеевна, похоже, оставила подсказку для человека, который знал её привычки.

Птичка не в клетке.

Птичка наверху.

— Павел Алексеевич, — осторожно сказала я, — вам не кажется, что пора позвать стремянку?

Миронов подошёл, запрокинул голову, посмотрел на скворца.

— Кажется. Но сначала всё сфотографируем.

И тут раздался звонок в дверь. Не один раз. Три длинных, настойчивых звонка подряд.

Оксана побледнела.

— Это Денис, — сказала она.

Я посмотрела на скворца.

До скворца было два метра. До двери — несколько шагов.

Мне совсем не хотелось, чтобы Денис видел, что именно привлекло наше внимание.

Глава 8. Гость, который пришёл за чужим

Денис Громов вошёл в квартиру с таким видом, будто явился принимать ремонт у нерадивых строителей.

Высокий, аккуратно подстриженный, в дорогой куртке. Такие мужчины умеют нравиться с первого взгляда и раздражаться, когда перестают управлять впечатлением.

— Ксюша, я же просил тебя позвонить, когда освободишься.

— А я просила тебя объяснить, какие бумаги ты ищешь, — ответила Оксана.

Только теперь Денис заметил Миронова.

— А вы кто?

— Павел Алексеевич Миронов. Нам нужно задать вам несколько вопросов.

Денис быстро оглядел гостиную, открытый шкаф и коробку на столе.

— Что, устроили следствие против моей жены?

— Мы проверяем сообщения о проникновении и пропавших вещах, — ответил Миронов. — Заодно выясняем происхождение документов. Начнём с вашей просьбы забрать коробку.

— Там мои бумаги.

— Почему они оказались у Зинаиды Матвеевны?

— Зинаида Матвеевна помогала моему бизнесу. Держала кое-какие мои бумаги.

— Договоры?

— В том числе.

— А расписка на два миллиона четыреста тысяч рублей тоже ваш рабочий документ?

Оксана подняла голову. Денис посмотрел на неё, затем на Миронова.

— О какой именно расписке вы говорите?

У Дениса дрогнул уголок рта. Он посмотрел на коробку так, как смотрят на закрытую дверь, за которой уже кто-то услышал весь разговор.

Я почти не дышала. Денис успел за минуту переменить и тон, и выражение лица.

— Копия расписки с вашей подписью, — уточнил Миронов. — Подлинность и обстоятельства её составления ещё предстоит установить.

— Эти деньги я уже вернул.

И сказал это слишком поспешно.

Оксана побледнела.

— Ты только что спросил «какая расписка».

— Потому что не понял, о какой именно речь!

— Сколько ты у неё брал, Денис?

— Ксюша, мы дома поговорим.

— Нет. Мы сейчас поговорим. Тётя умерла, а я узнаю о её деньгах от чужого человека.

— От сотрудника полиции, — спокойно уточнил Миронов. — Вопросы о долге будут проверены, но семейный спор я предлагаю не устраивать здесь.

Денис сжал челюсти.

— Хорошо. Брал. Но это между нами. Семья тут ни при чём.

Я посмотрела на Оксану.

Двадцать лет общего стола, двое детей, общие покупки — и долг перед тётей жены вдруг объявляется делом, к которому семья не имеет отношения.

— Подтверждение возврата денег у вас есть? — спросил Миронов.

— Есть. У бухгалтера. Принесу.

И тут Денис вдруг повернулся ко мне.

— А вы зачем здесь? Я вас вчера видел у дома.

— Работала, — ответила я. — А вы, кажется, сидели в машине.

— Вы за мной следите?

— Нет. Я даже за собственным псом уследить не могу.

Миронов кашлянул, скрывая улыбку. Денис улыбаться не собирался.

— Оксана, мне очень не нравится, что чужая женщина участвует в наших семейных делах.

— А мне не нравится, что в наших семейных делах участвуют деньги умершей тёти, о которых я ничего не знала.

Мысленно я снова пожала ей руку. На этот раз — за то, что она не стала извиняться за свои вопросы.

* * *

После разговора Денис ушёл не сразу. Долго искал в телефоне какие-то файлы, просил Оксану отойти на минуту, потом снова спрашивал, когда сможет забрать документы.

Миронов объяснил ему, что вопрос об их принадлежности и значении предстоит проверить. Громов оставил контактные данные и наконец направился к выходу.

Уже в коридоре у него зазвонил телефон.

— Да, Вера, — сказал он негромко. — Я сам разберусь. Ничего не делай.

Я услышала только эту фразу, потому что следователь как раз попросил меня показать, где мы вчера видели гладкую шкатулку.

Когда я вернулась в прихожую, Денис уже стоял у лифта.

— Павел Алексеевич, — сказала я, — а кто такая Вера?

— Откуда мне знать?

— Денис с ней разговаривал. Сказал, чтобы ничего не делала.

— Запишу. Но не додумывайте остальную часть беседы.

— Я и не сочиняю. Первая половина пока не очень хороша.

Он явно устал от моей способности оказываться там, где кто-то недоговаривал.

— Софья Андреевна, вы замечательно наблюдаете. Давайте на этом и остановимся.

Я вздохнула.

Даже если Миронов когда-нибудь пригласит меня на свидание, прежде попросит не нарушать порядок осмотра меню.

* * *

Когда специалист закончил с документами, Миронов разрешил при нас осторожно снять с высокого шкафа скворца. Перед этим его положение сфотографировали. Оксана принесла устойчивую стремянку, которой пользовалась ещё тётя.

— Вы не полезете, — сказала я следователю. — У вас работа ответственная, а у меня страховка от несчастных случаев имеется.

— У вас тоже работа, — возразил он.

— Зато я лучше знакома с чужими верхними полками.

Скворца снимал специалист. Я стояла рядом с видом человека, которому строго запретили открыть собственный подарок. Фигурка оказалась тяжёлой, с тёмно-синими крылышками и маленькой сколотой точкой на хвосте.

— Тётя его очень любила, — прошептала Оксана. — Дядя Борис привёз ей скворца из Ленинграда. Он был первым в коллекции.

Миронов осторожно повернул фигурку. На дне было приклеено круглое суконное основание. Оно немного отходило по краю. Под сукном виднелась тонкая полоска белой бумаги.

Мне показалось, что воздух в комнате закончился.

— Значит, это и правда не просто поговорка, — тихо сказала Оксана.

Миронов не стал извлекать бумагу на месте. Попросил упаковать предмет отдельно и зафиксировать состояние основания.

— Вскроем аккуратно, чтобы ничего не повредить, — пояснил он.

— А вдруг там записка? — спросила Оксана.

— Возможно.

Я посмотрела на следователя.

— Вас в детстве никогда не дразнили за слово «возможно»?

— Постоянно. Зато теперь за него иногда благодарят.

Он улыбнулся, и мне вдруг стало немного легче.

В этом безумии нашёлся хотя бы один человек, который не стеснялся сказать «не знаю».

* * *

На улице возле моего автомобиля стояла Лидия Романовна. В одной руке — хозяйственная сумка, в другой — зонтик, хотя небо было ясное.

— Ну что, разобрались? — спросила она вместо приветствия.

— Пока нет.

— А я вспомнила одну вещь. Про ту женщину в пальто.

Я насторожилась.

— Какую?

— Сумка соскользнула у неё с плеча, и я увидела серебристую заколку. Три маленьких камушка. Зина такие никогда не носила.

— А почему раньше не сказали?

Лидия Романовна обиделась.

— Так меня никто про заколки не спрашивал! Всё спрашивали лицо да лицо. Я лица-то и не видела.

Я поблагодарила её и позвонила Миронову. Он выслушал сообщение без единой шутки, уточнил, когда соседка разглядела украшение, и сказал, что сам поговорит с ней.

Я убрала телефон.

Серебристая заколка с тремя камушками.

Мелочь.

Иногда одна мелочь отделяет мистику от плохой человеческой выдумки.

Глава 9. Женщина с серебряной заколкой

В пятницу утром я собиралась вести себя образцово.

В планах было разобрать два шкафа на Преображенке, помириться с будильником и забыть о привидениях.

Он посмотрел на меня, взял зубами ботинок и ушёл под стол.

Первый пункт плана провалился ещё до завтрака.

Вторая рухнула в девять сорок, когда позвонила Оксана.

— Соня, можно вас попросить об одном?

— Смотря о чём.

— Встретиться со мной в обед. Я не хочу снова разговаривать с Денисом одна.

— Он что-то сказал?

— Денис признался: денег не возвращал. Говорит, скоро получит платёж и всё отдаст. Но меня теперь тревожит другое.

— Что именно?

— Он спросил, почему я не сказала ему про птицу.

Я медленно села на край кровати.

— Про скворца?

— Да. Я сказала, что эту фигурку нашли при осмотре. А он побелел и спросил, что внутри.

— Но ведь мы ещё сами не знаем, что внутри.

— Вот именно.

Я помолчала.

— Вы не спрашивали, откуда он знает, что внутри что-то есть?

— Спросила. Он ответил: «Тётя любила прятать деньги в старых вещах». И сразу ушёл в другую комнату.

Я посмотрела на лежащий посреди кухни ботинок. Пуговица уже успел вернуть добычу и теперь сидел у миски с видом невинного свидетеля.

— Оксана, вы Миронову сказали?

— Отправила сообщение. Он ответил, что свяжется со мной после проверки.

— Тогда встретимся. Только без попыток выяснять, кто во что переодевался.

— Соня, вы снова говорите так, будто уговариваете прежде всего себя.

К сожалению, она была права.

Я пообещала себе не устраивать никаких проверок. Оксане нужна была поддержка, а не ещё один самозваный следователь.

* * *

В кафе Оксана появилась с женщиной, которую я раньше не видела. Лет сорока, светловолосая, в бежевом пальто, с сумкой на плече. Волосы придерживала серебристая заколка с тремя маленькими камушками.

У меня мгновенно исчез аппетит.

— Софья, знакомьтесь, это Вера Николаевна, — сказала Оксана. — Она работает у Дениса бухгалтером. Хочет объяснить насчёт долга.

Вера протянула руку. На среднем пальце левой руки белел широкий пластырь. Рукопожатие у неё было сухим и коротким.

Я пожала ей руку и постаралась не смотреть на заколку.

— Очень приятно.

— Взаимно, — сказала она. Голос был низкий, чуть хрипловатый.

Мы сели. Оксана заказала чай. Вера отказалась от всего, даже от воды, и аккуратно положила перед собой папку.

— Денис Сергеевич попросил меня подготовить сведения о переводах, — сказала она. — Все деньги были направлены на закупку материалов. Мы ничего не присваивали.

— А вернуть должны были? — спросила Оксана.

— Вернуть мы должны, — ответила Вера и на секунду отвела глаза. — Просто сроки сдвинулись.

— На сколько?

— Без денег в срок не всегда получается, — добавила она.

Когда «сроки сдвинулись» произносят про чужие миллионы, мне хочется уточнить, куда именно они сдвинулись и кто должен их догонять.

— Вера Николаевна, — спросила я, — вы лично знали Зинаиду Матвеевну?

Она поджала губы.

— Один раз видела.

— Когда?

— Год назад. Приходила подписывать документы.

— А после смерти заходили в её квартиру?

Вера выпрямилась. Сумка упёрлась ей в колени.

— С какой стати?

— Просто уточняю.

Оксана положила чашку.

— Соня, ты что-то хочешь сказать?

Я не успела ответить. Телефон завибрировал. Миронов. Я извинилась и отошла к окну.

— Софья Андреевна, вы сейчас с Оксаной Сергеевной? — спросил он.

— Да. И с Верой Николаевной, бухгалтером её мужа.

Пауза затянулась.

— Где вы?

Я назвала адрес.

— Никуда не уходите. И не пытайтесь её задерживать, если захочет уйти.

По его голосу я поняла, что на этот раз он говорит не из любви к служебным инструкциям.

— Что случилось?

— На записи с камеры человек в синем пальто расплачивается в понедельник около девяти вечера. Чуть позже женщина снимает берет и поправляет волосы. На ней заколка с тремя светлыми камнями. Мы пока не говорим, что это конкретный человек.

Я посмотрела сквозь стекло на столик. Вера что-то быстро объясняла Оксане и вдруг обернулась.

— У меня эта женщина перед глазами, — сказала я.

— Поэтому я и прошу: не предпринимайте ничего. Я сейчас приеду.

Я вернулась к столу.

— Простите, рабочий звонок.

Вера встала.

— Мне пора. В офисе ждут документы.

Оксана придержала её за рукав.

— Подождите. Вы же хотели объяснить про расписку.

— Я всё сказала. Остальное пусть решают юристы.

И тут я заметила, что Вера смотрит не на Оксану. На мою сумку. Точнее, на блокнот, который выглядывал из бокового кармана.

Она быстро отвела глаза.

— А вы, — сказала она мне, — вообще не должны вмешиваться. Вы же просто женщина, которая убирает квартиры.

Меня задело не слово «убирает», а презрительное «просто». За эту работу я платила аренду, кормила пса и отвечала перед людьми за их вещи.

Я не ответила грубо лишь потому, что увидела, как побледнела Оксана. Бухгалтер уходила, а ей предстояло возвращаться домой и решать, что делать с человеком, которому она верила двадцать лет.

— Да, — ответила я. — И поэтому привыкла замечать, когда вещи оказываются не на своих местах.

Вера резко взяла сумку и направилась к выходу. Я не встала. Оксана хотела броситься следом, но я удержала её за руку.

— Не надо. Павел Алексеевич уже едет.

* * *

Миронов приехал через двенадцать минут. Мы сидели за столиком, перед нами остывал чай. Вера ушла. Удерживать её никто не пытался.

Миронов внимательно выслушал Оксану, записал фамилию бухгалтера и попросил описать её одежду и заколку. Потом задал ещё несколько вопросов.

— Почему вы не сказали мне, что встречаетесь с ней?

— Я сама только здесь узнала, — призналась я.

Он перевёл взгляд на Оксану.

— Я рассчитывала, что Вера объяснит ситуацию с распиской, — сказала Оксана.

Оксана помолчала и посмотрела на следователя.

— Вы думаете, это она изображала тётю?

— На записи виден человек в пальто, затем — женщина с заколкой. Это серьёзный повод проверить Веру, но украшение само по себе ничего не доказывает.

— Но пластырь, — сказала я.

Миронов посмотрел на меня.

— Что пластырь?

— Продавщица сказала, что покупательница взяла два широких пластыря. У Веры один на пальце.

— Это тоже не доказательство, — ответил следователь. — Но вы правильно сообщили о наблюдении.

Он спрятал блокнот.

— И ещё. Мы исследовали бумагу, которую нашли под сукном скворца. Пока могу сказать только то, что на ней есть рукописный текст, имеющий отношение к денежным обязательствам Дениса Громова. Оксана Сергеевна, нужно будет оформить необходимые действия и поговорить о происхождении документа.

Оксана побледнела.

— Тётя сохранила настоящую расписку?

— Похоже на то, но подлинность ещё предстоит проверить.

Я вспомнила зелёную коробку, пустой конверт, пропавшую тетрадь, слова Аллы и разговор Кирилла возле машины. Всё постепенно обретало очертания.

Не привидение искало забытое имущество. Живые люди пытались найти бумагу, которая могла разрушить аккуратно устроенную ложь.

Миронов попросил Оксану подойти к его машине, чтобы обсудить дальнейшие формальности. Я осталась у окна, размешивая сахар в давно остывшем чае.

Телефон неожиданно загорелся. Номер был незнакомый.

Пришло сообщение:

«Хватит ходить за Громовыми. Вы даже не знаете, что Зинаида Матвеевна собиралась рассказать племяннице. И лучше вам не узнавать».

Я перечитала его дважды.

Потом посмотрела на улицу.

Оксана стояла возле машины Миронова. Они разговаривали, не замечая меня.

Резная шкатулка всё ещё не нашлась. Где-то оставалась и новая тетрадь Зинаиды Матвеевны.

И, судя по сообщению, кто-то очень боялся того, что она успела в ней написать.

Глава 10. Покойница просит объяснений

Если вам когда-нибудь придёт угрожающее сообщение с неизвестного номера, не отвечайте сразу. Особенно если первая мысль — посоветовать отправителю обратиться к врачу.

Я перечитала эсэмэску ещё раз.

«Хватит ходить за Громовыми. Вы даже не знаете, что Зинаида Матвеевна собиралась рассказать племяннице. И лучше вам не узнавать».

Первым делом хотелось написать: «А у меня две одинаковые крышки от кастрюль. Не знаете, откуда?» Но я всё-таки удержалась.

Я сделала снимок экрана и вышла на улицу. Миронов как раз провожал Оксану к машине.

— Павел Алексеевич, — позвала я.

Он обернулся. Наверное, по моему лицу сразу понял, что речь пойдёт не о потерянном собачьем мячике.

— Что случилось?

Я показала телефон.

Он прочитал сообщение, попросил не удалять его и записал номер. Потом спокойно уточнил, отвечала ли я отправителю.

— Нет. Хотя желание было сильное.

— Чего именно хотелось?

— Предложить ему писать понятнее. «Лучше не узнавать» — это ведь совершенно неинформативно. Если человек старается запугать, мог бы хотя бы объяснить, чего опасаться.

Миронов посмотрел на меня без улыбки. Шутка оказалась не ко времени.

— Софья Андреевна, это не приглашение к переписке.

— Я уже догадалась.

— Тогда сегодня — домой. И никаких встреч с Верой Николаевной, Кириллом или Денисом по вашей инициативе.

— Я не собираюсь ни с кем встречаться.

— Хорошо.

— У меня вообще другие планы.

— Прекрасно.

— Купить новые полотенца. Пуговица уничтожил последнее приличное.

Он наконец улыбнулся.

— Вот этим и займитесь. А если придёт ещё что-нибудь подобное, сразу звоните.

Оксана всё это время стояла рядом. Я видела, как она напряглась, когда услышала имя мужа.

— Соня, что за сообщение?

Я колебалась. Но Миронов сам кратко объяснил, что мне написали с неизвестного номера.

— Тётя собиралась мне что-то рассказать? — переспросила Оксана. — О деньгах?

— Возможно, не только о деньгах, — сказал он. — Пока давайте не гадать.

«Возможно» было любимым словом следователя. Я уже подумывала вышить его на подушке.

Мы договорились созвониться утром. Когда Оксана уехала, я ещё немного постояла рядом с Мироновым.

— А вы верите, что тётя умерла сама? — спросила я.

Он не ответил сразу.

— По имеющимся медицинским документам смерть была связана с болезнью сердца. Оснований утверждать обратное сейчас нет. Почему спрашиваете?

— Потому что в этой истории все так старательно врут, что начинаешь подозревать неправду даже там, где её нет.

— Это понятное чувство. Но подозрение — не доказательство.

— Знаю.

— И всё-таки вы продолжаете искать.

— Я ведь начинала с разбора квартиры. Ужасно не люблю оставлять работу незаконченной.

— Тогда надеюсь, нам обоим удастся её закончить.

Я хотела закончить это дело не ради остроумной истории для Кати, а ради Оксаны. За несколько дней она узнала о своём браке больше, чем за предыдущие годы.

* * *

Дома меня ждала Катя с двумя пакетами продуктов и Пуговица, сделавший вид, что именно он ходил за покупками.

— Я тебе звонила, — сообщила подруга.

— Видела.

— Пять раз.

— Телефон был занят.

— Если ты попадёшь в криминальную хронику, я узнаю об этом от стоматолога. У нас пациентки приносят новости раньше телевидения.

Я сняла сапоги и рассказала о сообщении. Катя перестала расставлять пакеты.

— Тебе угрожают?

— Похоже, пытаются.

— И ты стоишь тут, как будто тебе прислали рекламу натяжных потолков?

— А что надо делать? Кричать?

— Хотя бы испугаться!

Я села на кухонный стул.

— Испугалась, Кать. Просто не хочу показывать это тому, кто меня запугивает.

Она посмотрела на меня уже без улыбки.

— Хорошо. Тогда ты сегодня ночуешь с закрытой дверью, телефон держишь рядом и никуда не ездишь одна. Я останусь.

— Ты завтра работаешь.

— У меня смена после обеда.

Пуговица воспользовался паузой, вытянул морду к пакету и аккуратно потянул из него батон.

— А этот, — добавила Катя, отбирая хлеб, — будет охранять нас от преступников, если они принесут колбасу.

Я рассмеялась. Впервые за весь день — совершенно искренне. Но ночью долго не могла уснуть.

Перед глазами стоял шкаф Зинаиды Матвеевны. На верхней полке — обувная коробка, гладкая деревянная шкатулка и металлическая коробка с розами.

Две деревянные шкатулки мы обсудили со всех сторон. О металлической почти забыли. А о третьей коробке никто так и не спросил.