Смеющийся ветер

Аналогичным образом вся интеллигенция, выучившаяся в ходе политических движений столярному ремеслу и сколачивавшая мебель, обучившаяся готовить и стряпавшая для самых разборчивых едоков, освоившая радио и в домашних условиях собиравшая ламповые приемники, овладевшая мастерством каменщиков и глиномесов, возводившая стены и настилавшая крыши, обучившаяся электрике, сантехнике, малярке, приобщалась к физическому труду, перековывалась. Так что таких, как он, в те годы было немало.

Время и ситуация рождают героев, бурные потоки истории возносят их на своих волнах. Так было и в древности, и сейчас.

Благодаря своим умениям и энтузиазму приехавшая из деревни Бай Тяньмэй через какое-то время стала в Н-ске даже более известна, чем супруг. Ее приезд полностью изменил распорядок жизни и сам облик Дачэна. Она прошлась по его гардеробу, привела всю одежду в порядок, подшивая, ушивая, латая, – и все стало ладным и аккуратным. Носки Дачэна были разобраны по парам, не как раньше, когда он частенько надевал один длинный, а другой короткий, один – из плотной, а другой – из тонкой ткани, новый со старым, коричневый с синим. Не надо забывать, что в одежде все должно быть прекрасно, – в том числе и носки – что время быстротечно, а молодость коротка. Короче, каждый носок обрел в итоге свою пару, и не надо было им больше томиться в разлуке и тратить время в поисках друг друга.

Волосы Дачэна также подвергались регулярному контролю и уходу со стороны Тяньмэй, степень их чистоты и опрятности существенно повысилась.

«Тебе ведь нравится служанки молодой иссиня-черный локон? А мне так больно, что растрепана прическа господина».

Не хватит денег, чтобы каждый день ходить в салон (модельных причесок). Возьмусь-ка я за деревянный гребень, пусть он командует: «Растите густо, не седейте!» Для здоровья полезно, и настроение улучшается. Гребень пройдется – это перемен к лучшему верный сигнал, десять тысяч лет пылай, красный революционный запал!

Несмотря на то что в Н-ске бани работали не всегда и помыться часто было негде, Дачэн тем не менее ходил на службу с чистым свежим лицом, за ушами и на шее как впереди, так и сзади не было ни пылинки, ни складочки, ни морщинки. Здоровая чистота – это прекрасно! И не купался, а словно из бани.

Вроде бы обновок не стало заметно больше, однако на Дачэна было приятно посмотреть: волосы, уголки глаз, кисти рук, ладони, воротнички, рукава, пуговицы, края одежды и штанин, ремень и даже пупок, никогда не выставляемый на всеобщее обозрение, – все содержалось чистым, опрятным, свежим и бодрым.

Еще важней была искусность Бай Тяньмэй в приготовлении пищи.

В деревне, где главными были старики-родители, она все эти одиннадцать лет сидела тихо, не являя себя в полной красе – дешевый чай, обычная еда. Меньше съедим – больше сэкономим, утолить бы голод и ладно. Но вот переехали в город, в Н-ск, где Дачэн получает зарплату каждый месяц наличными деньгами, да еще Тяньмэй привезла с собой собственные трудовые накопления – шесть тысяч триста семьдесят с лишним юаней! Огромная сумма. Дачэн, можно сказать, сердцем вздрогнул и в душе похолодел. Тяньмэй же от природы умелица, и учителей ей не надо, все на лету схватывает. Один раз услышит – сразу понимает суть, раз увидит – вмиг поймет, в чем секрет, только возьмется что-нибудь делать – и сразу все получается. Известно, что смысл жизни у народа в еде, это как в родословной записано, и уж тут учет успехов и промахов идет до последней мелочи.

Сообразив, что к чему, Дачэн помчался в книжный «Синьхуа» и купил два больших тома: «Знаменитые блюда китайской кухни» и «Рецепты для предприятий общественного питания» – для расширения кругозора, повышения культурного уровня, и опять же с целью использования по назначению: для вкусной и здоровой пищи. Радости Тяньмэй не было предела. В условиях постоянного дефицита, когда нет то того, то другого, Бай Тяньмэй с никогда не изменявшей ей женской проницательностью действовала сообразно обстановке: тут отнимала, там прибавляла, пользуясь тем, что есть под рукой, проявляя находчивость и сноровку. Словно фокусник: махнет налево, махнет направо, и яства явятся, как в сказке, право! Домашняя обыденная еда под легкими движениями ее рук превращалась в лакомство, тающее во рту.

Пока не была еще подыскана ей работа, было свободное время, и она, пользуясь этим, постоянно подбивала Дачэна звать коллег, приятелей, чтобы посидеть тесным кружком, слегка перекусить, или на серьезное застолье – с холодными закусками, горячими блюдами шаньдунской, сычуаньской, дунбэйской кухни, с разливным самогоном или с магазинной водкой из гаоляна, или со знаменитым желтым шаосинским рисовым вином в резных кувшинчиках, а иногда и просто с обжаренным арахисом и креветочными чипсами на столе.

Готовила она прожаренные в кипящем масле с хрустящей корочкой тефтельки, тефтельки, вареные в бульоне с приправами, и тефтельки, тушеные в густом соусе; а также мясо, нарезанное тонкими ломтиками и обжаренное на сильном огне; томленое мясо, нарезанное маленькими кусочками; мясо с морскими ароматами, приготовленное на пару и выложенное на прозрачную бобовую лапшу; поджарку с замаринованной и провяленной сурепицей и мясо, обжаренное с бобовым творогом доуфу.

Она делала и более практичные повседневные блюда: просто капусту, просто отварное мясо, лапшу, просто доуфу и «побеги бамбука» из корочки доуфу; а еще она делала начинки из сушеных овощей, из маринованных овощей, из соленых и из свежих овощей, из чечевицы и из фасоли, и начиняла пампушки, лепешки, вареные пельмени и пельмени на пару.

Варила супы с клецками, с вручную тянутой широкой лапшой, с выдержанным в соленой воде тонко раскатанным тестом, нарванным вручную на кусочки, с обжаренными маринованными овощами. Все меню приветствовалось радостно и шумно, никто никогда не отказывался.

В особенности всех поразило, что Тяньмэй сама, без чьей-либо помощи овладела искусством приготовления сухих мясных хлопьев. Тогда мясо покупали по продуктовым карточкам, но проблема была в том, что в Н-ске мясные лавки стояли совершенно пустые: талоны есть, а мяса – нет. Как-то раз вечером им через «черного» мясника-сычуаньца удалось-таки достать свиной корейки – двадцать один цзинь. Мясо отварили, чтоб не испортилось, и для сохранности каждый день снова ставили на огонь и доваривали. Через пять дней осталось с полкотла жирного бульона с мясными крошками. Тяньмэй проявила инициативу – выпарила остававшуюся воду, насыпала немного муки для связывания жира, потом положила чуть-чуть кубинского коричневого сахара, понемногу добавляла мандариновой и апельсиновой цедры, сиропа из лепестков розы и цветков коричного дерева, постоянно перемешивала – и в итоге выкристаллизовались воздушные хлопья сушеного мяса. По качеству и соблазнительности внешнего вида, по своей свежести это намного превосходило все похожее, что можно было найти в магазинах. Далее опыт был распространен и расширен – на говядину, баранину, птицу, рыбу. Из них тоже получались воздушные хлопья, а поскольку в этих видах мяса жира меньше, чем в свинине, то и муки надо было класть меньше или можно было не добавлять совсем, тогда мясные хлопья становились мягкими и нежными. После дегустации гости дали Тяньмэй высшую оценку за мастерство и изобретательность.

Все говорили, что Тяньмэй в доме – счастье Дачэну. Позднее формулировка была расширена: приезд Тяньмэй в Н-ск осчастливил все категории его народонаселения, стал подарком свыше, она как волшебный горшочек – даже без риса накормит, без вина создаст веселье, без мяса сделает довольным и сытым!

Чем труднее живется, тем больше радости приносит хорошая еда, тем ценнее возможность вкусно поесть, тем больше ценятся дружеские чувства и человеческое тепло. Дачэн с Тяньмэй много думали, старались и разными способами завязывали отношения: со служащими железной дороги и автотранспорта, с водителями, проводниками, кассирами, инспекторами, а также с работниками розничных торговых точек, с секретарями и заместителями секретарей, начальниками отделов и подотделов, их заместителями в некоторых организациях. Дома тебе опорой служат отец и мать, вне дома опора – друзья, в доме тебе поможет жена, вышел из дома – поддержит стена. Каждый подбросит ветку в костер, и пламя поднимется высоко. Когда со всех сторон поддерживают влиятельные друзья-братья, то и стоишь ты прочно как большой бронзовый треножник, и если уж очень что нужно – продукты, приправы, всегда найдется. Либо же чем-то заменим. Ты мне помог на один чи, я тебе помогу на весь чжан, ты дашь мне один лян, я тебе – десять цзиней.

В Н-ске лучшие люди минимум шести десятков первых семей ощущали себя в долгу перед Дачэном с Тяньмэй в плане хорошо поесть; в плане общения – были решительно уверены, что с такими, как Дачэн и Тяньмэй, надо дружить, и всем бы такими быть, как Дачэн и Тяньмэй! Кто нравится, тому помогаем, кому помогаем, того любим; с такими все вкусно и всегда приятно, и мне хорошо, и тебе, и всем нам!

Удовольствие от еды – это первое и главное условие существования живых существ. В китайской культуре еду чтут как Небо, как важнейший из факторов, образующих человека, ведь то, как питается человек, – это основное из его слагаемых. Любовь и ненависть, симпатия и вражда, взлеты, падения, движение вперед или откат назад, то, к чему тянется сердце, и то, что сердцем отвергается, расцвет и упадок, победа и поражение – все это предпосылкой своей имеет важнейшее условие: есть ли у народа еда, накормлен ли он. И наша партия, и наша армия еще со времени похода в Цзинганшань особо внимательно относятся к обеспечению продовольствием и улучшению условий жизни. После хорошего обеда взгляд на мир становится правильным и уравновешенным, в рисе с овощами, супчике и просяной кашке содержится определенная доза позитива. Жена нужна, чтобы мужчина стремился обеспечить достаток, а хорошая вкусная еда служит для нежной любви семейной пары гарантией и опорой – своего рода балластным камнем в трюме кораблика, не дающим ему опрокинуться. Вкусная еда – это планы и фантазии, стремления и мотивы, воля, энергия, отправная точка душевных переживаний. Вкусная еда для отношений человечества с природой, для трудовой деятельности, для прогресса и цивилизации всегда была первым стимулом, первым экспериментом, первым благодарением и самым первым осознанным впечатлением.

В то далекое от идеального время, в годы, когда достатка не было и близко, когда даже наощупь невозможно было обнаружить смысл и механизмы происходящего, когда не то что завтрашний день – даже сегодняшний не вырисовывался в полноте, когда не получалось найти и ухватить рукоятки собственных ощущений, в моменты постоянного спотыкания на мало того, что неровной, так еще то и дело ускользающей из-под ног дороге, счастливый своим социальным происхождением из «бедняков и беднейших середняков» переводчик и по совместительству молодой писатель – он же по совместительству же умелец по части починки велосипедов мастер Фу Дачэн, и счастливая своими способностями налаживать семейную жизнь, все преодолевать своим организованным женским трудом, искусница-мастерица Бай Тяньмэй – были вдвоем как две маленькие рыбки, спокойно плывущие среди высоченных волн и грохочущего прибоя.

В годы всеобщего дефицита они делились хорошей вкусной едой, в дни уныния и тоски созывали гостей и, помимо угощения, оказывали друзьям-приятелям разнообразные услуги и помощь: пойти учиться дальше, устроиться на работу, поступить на службу в армию, напечатать остро отточенное литературное произведение, разящее, словно кинжал или меткий дротик – лаконичных обычно жанров, таких как «три с половиной строки» и куайбань. И еще помогали с пропиской, с заявлениями на материальную помощь, с финансовыми отчетами по расходам, сдачей или арендой жилья, получением отпуска по семейным обстоятельствам, с участием в лотерее на покупку телевизора и велосипеда шанхайской марки «Летящий феникс» с рамой из особо прочной марганцевой стали. В каждом их этих вопросов они могли оказать содействие, а коэффициент полезного действия у них доходил до сорока девяти процентов…

Ну и, естественно, они постоянно и непрерывно получали от своих хороших друзей, от самых разных людей всевозможные продукты, талоны и карточки, заботу, теплое отношение и внимание. В те трудные годы они смогли стать гениями социальных отношений на всех фронтах, центром единения и взаимопомощи, пунктом обмена, станцией экстренной помощи, когда что-то срочно требовалось, по-дружески облегчая другим их горести и беды, рука об руку стремясь к лучшей, нормальной жизни.

Один местный старикан, известный мастер китайской живописи гохуа и резчик по металлу и камню, Фань Байши, отобедав у них, после собственноручно начертал и преподнес им в благодарность пятистопный стих:

Далекий край так щедр, богат,Ветром радости наполнен и объят.Непринужденность чувств и ароматы яств,Как сладкое, душистое вино, пьянят.Созвучные, как звонких рифм ряд,Слова высокие здесь радугой горят.Хоть рыба была очень вкусна, —Я более красавице-хозяйке рад!

Он отдельно пояснил, что последние строки воспевают волшебницу – хозяйку домашнего очага госпожу Бай.

Когда с местом службы определились, Тяньмэй стала работать в дневную смену костюмером, а приходя домой, так же, как и раньше ухитрялась легко и непринужденно приготавливать кушанья для мужа и детей. Дачэн с удовольствием ел лапшу, обожал кунжутную пасту, любил ребрышки, булочки и пирожки, обжаренные до золотисто-румяной корочки. Тяньмэй крайне редко заранее интересовалась мнением тех, кого собиралась накормить. Ведь это было время, когда конечный пользователь еще не стал ведущим звеном в цепочке потребления: ели и пили то, что что было доступно, сообразно действительности. Однако и в этих условиях Тяньмэй проявляла чудеса чуткости и изобретательности, стараясь в максимально возможной степени удовлетворить малейшие пожелания Дачэна.

В одно воскресенье вдруг с визитом пришел приятель с доставшейся ему от Шорбулакского 72-го полка Четвертой дивизии Производственно-строительного армейского корпуса большой бутылкой знаменитой водки «Илийская». А в доме, как назло, не было ничего даже похожего на закуску. И вот, когда Дачэн уже был близок к отчаянию, Тяньмэй разыскала где-то остававшуюся длинную полоску жаренного в масле воздушного теста, одну-единственную, но большую луковицу, половинку морковки, кусок имбиря и уже желтеющий в рассоле огурец. Здесь же вдруг обнаружилось замаринованное в извести яйцо, и шеф-повар Бай стала быстро все нарезать, перемешивать, посыпать солью, сбрызгивать маслом… Через десять минут двое мужчин спокойно сидели и выпивали, неспешно закусывая, улыбаясь и нахваливая хозяйку, нить приятной беседы струилась, как шелк. Ну не сладко ли, не приятно ли? И с фонарем не сыщешь другую такую чудо-женушку, как красавица Тяньмэй!

…Возможно, в будущем это станет темой для научных исследований: почему именно в накаляющемся, звучащем на повышенных тонах, закручивающем гайки и ускоряющемся в масштабе целого народа и всей огромной страны Китае с 1966 по 1976 год появилась «партия перипатетиков», стремившихся не участвовать в политике и борьбе за место под солнцем, а спокойно наслаждаться жизнью. Откуда взялось так много свободы и своеволия, столько отходивших в сторону и отворачивавшихся, а потом, став в сторонке, ощущавших себя легко и свободно людей? Также повсеместно настало отпускное настроение, веселье, ощущение самостоятельности. Все стали брать отпуска, путешествовать, столько было издано поваренных книг, рождено так много детей, очень много стали играть в мацзян и повышать ставки, лазить под столы, пить холодную воду, нахлобучивать колпаки из папье-маше, чтобы штрафовать и высмеивать игроков, которые даже три подряд костяшки собрать не могут.

Только с этим шутовским бумажным колпаком на голове наконец понимаешь смысл слов «Если жизнь тебя обманула…»

Хотя вернее будет – «если ты обманываешь жизнь»! Потому что это сначала, в Великую революцию надевали колпаки на землевладельцев и богатых крестьян, которых сурово «правили», потом, через сорок лет, это стало острым орудием «исправления» тех, кто «шел по капиталистическому пути», а всего через год бумажные колпаки стали как мацзян, как повышение ставок в карточной игре, стали инструментом деконструкции и обращения негатива в фарс. И где же тут стояла великая мудрость китайского народа, учившего, что лодку надо толкать вдоль течения? Кто же кого в конце-то концов обманул?

Стало ненужным прилежно заниматься своим делом – и рабочие, и служащие освоили массу ремесел, сколотили огромное множество больших платяных шкафов, бросились разводить морских коньков и выращивать чайный гриб, занялись спасением фабрик по производству стеклянной посуды, воспитали как никогда много музыкантов – скрипачей, гармонистов, флейтистов, зурнистов, саксофонистов и вокалистов. Расплодились и повылезли завывающие, тараторящие, орущие чтецы-декламаторы и ведущие, конферансье; стройными рядами поднялись эксперты волшебных оздоровительных практик – от правильного размахивания руками до питья утренней мочи, со своими авторскими растяжками, сидением в шпагате и стоянием в позе летящей ласточки. Что-то из этих фокусов впоследствии состыковалось с мало-помалу набиравшей популярность йогой и, следуя встречными курсами, они неожиданно смешались в единое целое.

В это же время получили широкую популярность в народе разные способы гаданий – выкладывали спички, привязывали карандашики и раскачивали как маятник. Во множестве появились рукописные романы – «Рукопожатие», «Отряд Мэйхуа», «Го Дэцзе, жена Ли Цзунжэня». Разыскивались дальние родственники, волнами одна за другой пересказывались истории верной и нежной супружеской любви, образовался большущий демографический бонус, было устроено невообразимое количество увеселительных семейных банкетов – «есть сегодня вино – сегодня же и напьемся», «выпьем по одной и по второй скорей нальем»…

Именно в этот исторический период поженились проникнувшийся идеями Движения 4 мая за новую культуру сын представителя беднейшего крестьянства писатель и при этом известнейший в Н-ске велоремонтных дел мастер Фу Дачэн, у которого от этого всего душа болела так, что сжимало в висках, и Бай Тяньмэй. Стали они себе жить-поживать, словно рыбы в воде, словно креветки в иле, в ладу и согласии, как эмаль с глазурью.

Да уж, оглядываясь мысленно на эти прошедшие несколько лет, можно сказать, что все те крайне заманчивые картины будущей роскошной жизни, которые рисовали им односельчане в своих пожеланиях, были достигнуты с коэффициентом исполнения девяносто процентов.

А те десять процентов, которые относились к неопределенности, высунулись на данный момент следующим образом: оба их милых ребенка изменились, если сравнивать с тем, какими он их увидел, когда два года назад поехал навестить родных, пока родители еще были живы. Выдающиеся и многообещающие: талантливый и имеющий страсть к книгам Сяолун, смешливая и забавная Сяофэн – исходившая от них аура детей-ангелочков несколько потускнела, все в них становилось более и более обычным, ровным, практичным, повертывалось в том направлении, где не было романтизма и сентиментальности. Дачэн сразу определил для себя источник этого влияния, мать их…

Мать их требовала всего ровного, обыкновенного, стандартного. Она не была рада проявлениям индивидуальности, выделяющимся на общем фоне особенностям, а уж тем более всяким творчествам и непонятным возвышенным вещам.

Тем не менее, переехав в Н-ск, Дракончик с Фениксом все-таки выделялись: сын в свои одиннадцать лет уже бегло цитировал по памяти «Изречения Мао Цзэдуна», дочка в ее десять стала участником пропагандистской бригады «Маленькие красные солдаты», пела «Слушай, бабушка тебе расскажет» из классической революционной оперы «Легенда о красном фонаре» – там слов немного, но смысл глубокий. В то же время все-таки в ровном поведении, ровном настроении, ровной жизни – три «ровно» – есть нечто более высокое, своего рода философия, некоторым образом традиционная культура: схлынула волна «разобьем все старье!» и стали слышны отзвуки былых ароматов: прошлого, истории, обычаев.

Когда выводишь на бумаге иероглиф 平, «ровно», всегда ощущается сильный эмоциональный подъем. Особенно когда рисуешь сверху вниз самую последнюю вертикальную черту, пронзающую его, делящую ровно пополам. Каждый раз медленно ведя эту прямую вертикаль, Дачэн чувствовал, как становится героем, великим, непринужденно-свободным, уверенным и знающим все наперед. Внутренний смысл, заключенный в иероглифе «ровно», объединял и уравновешивал слова и мысли Дачэна, голову и сердце.

Пять земных поклонов тебе, за каждую из твоих пяти черт! Сколько в них прямоты, простоты, сколько счастья, удачи, как в них много Китая! Человек – это всего лишь человек, и хватит об этом. А жена – это жена. А дети – дети, и точка. Писатель – это писатель. Велосипед – всего лишь велосипед. Ровно-ровно-ровно – излом… Излом, излом, излом… Кончилось. И снова будет – ровно-ровно-ровно-ровно!

Да, сын и дочь – это сын и дочь, и точка; папа и мама – это папа и мама – и точка. Народ – это народ, а самая основа, самый корень – жена. Моя жена, ни на кого не променяю, никому не отдам. «Ровно» – это правильное слово, «ровно» – это значит по правде, на самом деле; «ровно» – это значит называть все как есть.

Нет под небесами проблем, пока глупые люди не создают их себе сами. Дураки, кто так делает. Полные. Глупцы, кретины, конченые идиоты! Хотя не стоит так резко, пожалуй. Ведь не слишком плохо все было, а потом будет вообще ровно-ровно-ровно-ровно, главное, что они тихо, спокойно, счастливо прошли, эти бурлящие годы!

Глава 5. Ах, Пекин!

Спасибо, Небо! Спасибо, Земля! Среди хаоса, грохота, ветра и огня они жили спокойно. Потом – ему было тридцать восемь, в конце 1978 года, – они дожили до партийного III пленума 11-го созыва. Дэн Сяопин сказал: «Реформы и открытость – это еще одна революция». И тогда поднялся, смеясь, резкий ветер реформ, хлынула весна и зашумел ее высокий прибой, стали богатеть народ и страна, головы поднялись к небу с радостным кличем.

В великий исторический момент усмирения хаоса и возврата на правильный путь Дачэн, кстати, исправил собственный возраст – убрал фиктивные два года, честно и прямо объявив, что его собственная жизнь начинается с 1940.

В конце 1978 года он опубликовал в городском литературном журнале Н-ска одно стихотворение и одну повесть.

В стихах шла речь о том, как однажды дальний ветер принес звуки девичьего смеха, как смех дал мечту, дал надежду и, главное, что его невозможно забыть.

Свойство врезаться в память уже само по себе имеет смысл и много значит. Оно делает возможным то наполнение жизни и утешение, которое дают мечты и воспоминания. Цветущие годы уходят в мгновение ока, но незабываемая весна навсегда остается с тобой. Мечты и надежды в конце-то концов сильнее, чем сумрак и пустота. Звуки смеха могут сменить с трудом сдерживаемые слезы, на практике проверено: они всегда в силах помочь еще не слишком готовой стать общепризнанной истине раскрыться и засиять.

А в повести рассказывалось о мастере, который ремонтировал велосипеды. Он помог одному попавшему под репрессии ответственному работнику, собрав для него с виду неказистый, но на самом деле очень прочный и удобный велосипед – лучше даже, чем известные английские марки «Три ружья» или «Феникс», – чтобы этот бывший начальник мог на нем ездить. А потом, когда этого чиновника восстановили в должности, велосипедный мастер получил благодарность, но не принял от руководящего товарища вознаграждения за это. Мастер твердо верил, что люди его страны обязательно будут ездить на автомобилях, мечтал о том, что когда-нибудь вместо своей велоремонтной мастерской он займется производством и обслуживанием автомашин. И еще он думал о том, что, наверное, лет этак через триста люди поймут – велосипеды все-таки лучше…

Оба произведения получили хорошую оценку. Крупная пекинская газета поместила рецензию, в которой восторженно отзывались о его вере в солнечный свет и приносящий смех весенний ветер. Один очень высокий – больше двух метров росту – романист и по совместительству еще и художник из Тяньцзиня похвалил его за внимание к жизни простых людей, за то, что вникает в мельчайшие детали труда велоремонтных дел мастера, за глубокий профессионализм, живые и реалистичные описания. Высокий писатель сказал, что «произведения Дачэна можно сравнить с копчеными сардинками в оливковом масле – послевкусие от них на целый месяц».

Вестники двух университетов также опубликовали научные статьи о жившем еще за шесть с лишним веков до новой эры, при цзиньском Вэнь-гуне, и совершавшем множество добрых дел Цзе Цзытуе, который не требовал себе за них вознаграждения и не принимал его. Оба профессора, рассматривая повесть Фу Дачэна о ремонте велосипедов и проводя параллель с Цзе Цзытуем, который жил уединенно, отличался чистотой и возвышенностью духа, задавались вопросом: «Не устарел ли этот дух? Почему у современников нет подобной щепетильности в таких вопросах?» Даже на какое-то время возникла на эту тему оживленная дискуссия.