Смеющийся ветер

То есть Сяолун, который был еще только в третьем классе, уже смог запомнить и пересказывать наизусть эту трогательную сказку, причем так выразительно, особенно финал, что слезы подступали к глазам. Дачэн стал думать о собственном страстном увлечении литературой, о своей мечте стать писателем и поэтом. Кто знает, может ему суждено создать неразрывную связь поколений? Как Су Сюнь и Су Ши, Янь Шу и Янь Юдао, как Дюма, старший и младший…

Еще поразительнее было то, что через три дня после возвращения Дачэна домой маленький Сяолун вдруг выдал готовое стихотворное приветствие приехавшему родителю. После ужина он быстренько вскарабкался повыше, на кровать, и стал громко декламировать всей собравшейся семье:

Папа домой приехал,Папа привез мне ватную куртку,Папа сказал, что я – маленькое сокровище,Папа хвалит мою учебу.Мама… мама такая добрая,Мама всегда мне финики варит,Мама говорит: «Ты – большое сокровище,А маленькое сокровище – это сестренка».Моя сестренка очень послушная,Моя сестренка – всех лучше!

Дачэн был поражен: практически идеально, придраться не к чему, Сяолун просто чудо! Особенно про ватную куртку: куртка вообще-то для мамы, то есть по факту не так, но – как бы это сформулировать – у Сяолуна в его восемь лет уже есть и художественный вымысел, и поэтический умысел, и сюжетный замысел, и переносное употребление!

Спустя тридцать лет, вспоминая этот детский шедевр Сяолуна, он бы даже, пожалуй, добавил: только по одному этому примеру вполне можно было судить, что литературный уровень его сына повыше будет, чем у Чжан Айлин, или Эйлин Чанг, как она сама себя называет. Этот ребенок, безусловно, природный талант, самому ему это решительно ясно, однако говорить этого нельзя. Такое сказать вслух было бы не к добру, это было бы неосмотрительным вызовом Трем великим стихиям – Небу, Земле и Миру людей…

Все-таки он сказал Тяньмэй. Тяньмэй сдвинула брови: «Да он всегда такой был». И добавила: «Не надо, чтобы он уже с малолетства себя изнурял, в крестьянской семье так не должно быть». Радостные речи Дачэна для Тяньмэй были только вываленной на ее голову грудой старых, нелепых понятий и категорий; она ощутила некоторое беспокойство.

«Маленький феникс» Сяофэн была младше брата всего на один год. Она слышала, как Сяолун на память декламирует отрывок про «Девочку со спичками»: малышка ходила по улицам босиком, от холода ноги у нее покраснели и посинели; в ее стареньком переднике было много спичек, и еще горсть спичек зажата в руке; девочка так ходила весь день, но никто не купил у нее ни одной спички, никто не дал ей ни одного гроша… Тут Сяофэн не выдержала и громко выкрикнула несколько раз: «Согрейте ее! Согрейте! Согрейте же!» А сельские произносили «согрейте» проглатывая гласные и слегка в нос, получалось что-то вроде «згрейте» или «взгрейте».

Сяофэн видела папу первый раз после долгой разлуки, к тому же много раз слышала, как брат читает про маленькую замерзающую на улице девочку и, похоже, на эмоциональном подъеме выдала собственный комментарий – потребовала «взгреть» ее, да еще с прямо-таки социалистическим революционным накалом, как лозунг, обращенный ко всем эксплуатируемым классам, жаждущим освобождения. Она все повторяла свое «взгрейте!», а папа стал вскидывать вверх правую руку – в такт призыву – и вторил «взгрейте! взгрейте ее!» Получалось складно, и он расхохотался.

Папе даже пришло в голову, что его дочурка, можно сказать, естественным образом, от природы – стихийный гуманист и коммунист. Потом Маленький феникс вдруг рассыпалась смехом, как серебряный колокольчик – словно это был порыв прохладного ветерка, связка звонких бубенчиков, маленькая птичка, раскачивающаяся на тоненькой веточке, словно чистый горный ручеек.

Дачэну подумалось: тот, случившийся десять лет назад один миг мечты, ощущение весеннего ветра, принес ему снова детский волшебный голосок птенчика феникса – значит, прекрасное не только в воспоминаниях. А все воспоминания навечно остаются в сердце человека, и пока есть человек – есть его воспоминания, воспоминания это и есть человек! А люди разные потому, что их воспоминания неодинаковые. Время течет неостановимо – и дни, и ночи – и вместе с ним новая жизнь пускает свои ростки. Жизнь вечно жива, свежа, чиста и прекрасна! Звуки смеха разлетаются с ветром, порхают, кружатся, а потом новый смех прилетает к тебе откуда-то, именно тогда, когда ты не ждешь. Он сам выбирает свой путь, ему нет нужды подстраиваться под ветер. А смеху не надо дожидаться поэта – смех сам слагает свои стихи. Закон Пути – естественность, стихи тоже рождаются сами, и самое естественное это, конечно же, смех.

В этот раз Дачэн даже увидел что-то похожее на улыбку на лице Тяньмэй.

И улыбка ее тоже была загадкой – то ли была, то ли не было ее. Ну вот такая она, его женушка Тяньмэй… Дачэн чуть не пустил слезу.

Часа через два с лишним Тяньмэй вдруг сказала: «Вижу, как ты любишь детей. Теперь я спокойна. Этим летом я привезу их в Н-ск, будем жить все вместе. Тебе очень тяжело, зачем…»

Слова Тяньмэй упали четко и звонко, и Дачэн замер в испуге – деваться ему, похоже, было некуда. Он сказал: «А отец, мать… а как же с ними-то? И потом, там, в Н-ске, мы… где жить будем?»

В ответ Дачэну была решительно поднятая голова Тяньмэй, и еще холодный смешок, и еще оценивающий взгляд, которым она смотрела на супруга. У Дачэна в сердце образовалась пустота, он не смел поднять головы, не осмеливался прямо посмотреть жене в глаза.

Дачэн никак не мог принять осознание того, что у жены все уже определено и отформатировано. В Н-ске он, конечно, прятался от жены четыре года, стыдясь ее и думая о ней как о душевном расстройстве. При том, опять же, не сказать чтобы не строил сладких мечтаний о близости с Тяньмэй. Когда через четыре года родители заставили его приехать, он, как и должно было быть, заключил ее в свои объятья, хотел ее и по поводу их с Тяньмэй образовавшихся сына и дочки счастливые, теплые, растроганные слезы тут и там проливал. Тоже было.

Но главное, что за детей он переживает. Дачэн хорошо знает сельское золотое правило семейной жизни, то самое, испокон веков идущий закон нравственной самодисциплины. Народ на селе всегда верил в его железную логику: если мужчина и женщина – супруги, хорошо ли плохо ли, хоть по-красивому, хоть через пень-колоду, но живут вместе, родили и растят детей, то какие уж тут могут быть позорные выверты и жалкие мерехлюндии?

Все, что говорить не положено, сказано, все, чего с другими делать категорически нельзя, да и не позволят такое они выделывать, сделано, что уж тут говорить. Что теперь еще можно придумать? Без отца или без матери детям-то каково, чем они виноваты? Этого даже в рыбацкой деревне среди чешуи и хвостов люди не понимают разве? Болеешь о детях – должен и о матери их подумать, кто же этого не понимает. Женщина болеет за детей – это значит и за их отца тоже… Если о детях думаешь, то надо как положено чтоб было, не иначе, так ведь? По-настоящему о детях думаешь – должен, значит, и о семье заботиться, нет? И мужчина, и женщина, у которых любовь к детям и боль за них в кость врезана и на сердце пропечатана, могут разве при этом стать подлым распутником или развратницей, негодяем, злодеем, бандитом каким-нибудь, мерзавцем-пьяницей, погрязнуть в азартных играх, лодырничать?

Особенно если со стороны женской судить: кроме любви к детям, чего еще от мужа требовать? Болеет за детей – значит в семье порядок, значит о тебе тоже переживает, значит чист сердцем и верен долгу. Думает, беспокоится о детях – стало быть брак счастливый, хорошая судьба, счастливая звезда высоко сияет и светит тебе. А по-другому сказать: главное, чтобы не был он как развратник Симэнь Цин, как вероломный Чэнь Шимэй, как какой-нибудь распутный бражник, порхающий с цветка на цветок, из романа «Три героя и пять праведников», а она – не была бы как Пань Цзиньлянь, Янь Поси или Пань Цяоюнь!

После, вернувшийся к месту работы в Н-ск, укрывшийся наконец от семьи своей, остывший, он может только всеми силами и средствами, как девять быков и два тигра, стремиться мыслями к родным своим, ждать их, готовиться встретить и принять их. Он сам себя не может уговорить, сам решиться и окончательно определиться не в состоянии, сам себя понять не в силах. Чего же в конце концов он хочет?

Вернувшись в свой Н-ск, Дачэн пошел к начальству. Раз пошел – не получилось, с этим не вышло – пошел к другому. В пору политических движений слова начальства ничего не значили, поэтому пошел в ревком и в отряд рабочих-пропагандистов.

Он был на эмоциональном подъеме, ежедневно напоминал себе про Сяолуна и Андерсена, дочку и спички, снова и снова – про девочку, замерзшую до смерти в Копенгагене, и – эх! – счастливо живущих, вообще-то, маленьких Дракона и Феникса. Пошел в универмаг, купил Алуну ватную куртку, чувствовал себя богачом, хотя пока еще не надел ее на сына, не дал ему тепла – не «взгрел»…

У него хорошее происхождение, он из революционных народных масс, он – не из идущих по капиталистическому пути, облеченных властью. Его жена тоже – из упорно и тяжело работающих тружеников, трудящихся – работает каждый день минимум пятнадцать часов; а семья ее – зажиточные середняки, а не богатые крестьяне-кулаки, и не землевладельцы-помещики. Политические движения они как огонь, как волны камыша от сильного ветра, их жар поднимается до самых облаков…

Дачэн понемногу приходил к осознанию, что семейный союз с Тяньмэй сложился удачно. Рассуждал: вот в их с Тяньмэй браке, наверное, недостает или совсем отсутствуют «Ромео и Джульетта», «Пионовая беседка», «Анна Каренина»…

Ну не было у них нетерпеливого ожидания восхода месяца у Западного флигеля и ветерком приоткрытой калитки в саду…

«Ветер качает тени цветов на стене… Уж не идет ли ко мне друг мой милый?..»

Да, не хватает маленькой ночной серенады, ночной иволги, аромата роз и атрибутов нежных чувств в китайском стиле: нефритовых браслетов, иссиня-черной пряди волос…

И что, без этого нет любви? Она какая-то не такая? На сельском кане «взгретая», но все равно детки – звездочки, святым духом, ангелочки, посланцы Неба…

А еще главнее тот умиротворенный покой, какого нигде кроме как дома. Не найдя в себе места для современной любви, бросаются в объятья ангелу, а не найдя в собственной жизни Андерсена, по-настоящему, наяву «взгреваем» друг друга.

От таких мыслей, самим придуманных фраз – горячие слезы в глазах. Представляется в воображении, будто слышится в ответ гром бурных аплодисментов, и он сам себя поздравляет с тем, что не попал ненароком в «Историю Белой змейки»…

Белая змейка Бай Сучжэнь, кстати, тоже по фамилии «Бай». Почему-то вспомнив «Историю Белой змейки», он сразу подумал о Тяньмэй. Хотя ему нет необходимости, как в той легенде, сражаться ни с монахом Фа Хаем, ни с преданной долгу Сяо Цин – она же Сестричка И, – а тем более опасаться, что однажды, выпив глоток вина, он увидит, как жена превращается в ослепительно белую змею-удава.

Это не каждый день бывает, чтобы внешне рядовой и телосложением обыкновенный, отнюдь не выдающихся геройских качеств китайский парень мог бы взять в жены такую сияющую белизной, красивую, прекрасную, здоровую крепкую и работящую женщину. Что там ни говори, Бай Тяньмэй горяча, упруга, мягка, как шелк – натянутый, гладкий, эластичный и нежный на ощупь. Смехом дополнит ее Сяофэн, грамотностью и талантами подтянет вверх Сяолун. Путь Неба в постоянстве, кто постоянен тому – добро, Инь и Ян будут в гармонии, Небо и Земля умягчатся, сольются, друг друга поддержат и жизнью наполнят.

А Дачэн это не Гао Цзюэминь и даже не Гао Цзюэсинь в «Семье» у Ба Цзиня, а Бай Тяньмэй это вам не сестра Цинь и не их младшая Поющий феникс, Минфэн… Тяньмэй чем та же, к примеру, Минфэн, счастливее в сто восемьдесят девять раз! И сам он, Фу Дачэн, ни капли не похож на того другого господина – в смысле на увлекшего и погубившего Анну Каренину графа Вронского – и уж конечно не прельщает его участь Нехлюдова, раз по пьяни ставшего насильником и каявшегося потом всю жизнь… Конечно же, он, Фу Дачэн, не простой парнишка Продавец масла, и Бай Тяньмэй – не блистательная Фея цветов; он при этом, однако, не У Далан, а она уж точно не коварная Пань Цзиньлянь, даже и не сравнивайте! Да, не прекрасная Сиши, но и не плюгавенькая Дунши. А это значит, это значит, значит… Да что он в конце-то концов все это на себя примеряет?!

Благодаря политическим движениям он понял, что должен быть – и это единственное, чем он может быть и чем очень кстати и является – обычным рядовым представителем народных масс Фу Дачэном со славной табличкой на груди: «Революционные массы». Его же жена уже является – конечно же уже является, и совершенно точно является – тружеником, мастером, она настоящий шифу – Фу-Бай Тяньмэй! Каждый отдельный человек является собой и только собой, вот что называется смирением и покоем. За смирением идет самоограничение и самоконтроль, за самоконтролем наступает успокоение сердца. Со спокойным сердцем можно понять причины и истоки. А понимая, держаться подальше от бед. Отдались от бед – счастье и долголетие низойдут на тебя.

Он должен благодарить Тяньмэй. Она сделала его не по возрасту взрослым, зрелым, готовым уравновешенно и спокойно принять свою долю, не впутываться в протесты, которые дело правое, ни в словесные либо силовые битвы, ни во всякие группы «обучения великому единению», ни в бунтари-цзаофани, ни в подручные партии «за императора» или «указующих путь» – все они в итоге плохо кончили. Кстати, обошедший его на карьерном поприще Чжао Гуанцай-то, говорят, в своем приморском большом городе попал под раздачу, да так, что не до веселья – били сильно и теперь оглох на одно ухо. Он же, с фамилией Фу, ни к крупным ни к мелким «идущим по капиталистическому пути» не относится, «буржуазным авторитетам» не сопричастен, до Чжао Гуанцая и то не дотягивает. Ему трястись не из-за чего, нет на нем никакой вины, он чистыми открытыми глазами смотрит на мир…

…Оглядываясь на несколько предыдущих лет в Н-ске: жившие в его общежитии для холостяков молодые мужчины нередко являли странности, особенно когда возвращались глубоко за полночь, едва успевая к общему подъему; столкнувшись друг с другом в туалетной комнате, то и дело зевая, любили поговорить про то, что де «вот захотелось расправить крылья», «рвануть хоть разок», поминали каких-то там «богинь милосердия», рассуждая, что «в свои тридцать она – волк, в сорок – тигр, а в пятьдесят – леопард»… Конечно, ему нужна Тяньмэй. Чтобы, может быть, вместе петь романсы, может быть, писать друг другу любовные стихи, говорить нежные слова. Ведь не обязательно же – «сестричка», пусть будет и старше, вон в «Пионовой беседке», например, только и слышишь – «сестра» да «сестра». И не надо оглядываться на старые книги и иностранные тоже, на все, чему учили, – какая разница, откуда и почему это все. Не нужны ему разные из древних книг типа «Троецарствия» Дяо Чани или Кармен от Мериме, не надо пытаться ассоциировать себя с ними. С Тан Боху или Дон Жуаном не надо соревноваться из кожи вон. И потом, раз уж наши соотечественники единоутробные начали обновлять свое мировоззрение, ускоряться по части собственного облика, хотят исполнить тройной прыжок – пускай! Он-то ясно понимает: пока ты учишься в старших классах, разве можешь хоть в большей, хоть в меньшей степени быть свободным от этой жизни и от родной почвы, от женушки Тяньмэй, от воли отца и матери, от суждений односельчан?

Коллеги видели, как он хочет, чтобы жена приехала; старое начальство по памяти ему приводило из классики про то, что, мол, старому положен упокой, крепкому должно давать применение, малому надо расти; одиноким и вдовам, и сиротам, и увечным должна быть забота, мужу – дело, жене – кров… Все как писано в «Ритуалах»[10]. Вздыхали: сколь велико понимание было у людей древности – ежели не грудятся вокруг отца с матерью дети, то воистину подобны те будут вдовцу и вдове, одиноким сиротам, калекам увечным и хворым, ввергнутым в чащобу бед и пучину волнений! Еще, по крайности, со времен чжоуского Вэньвана, имя которому было Цзичан, – а это с 1152 года до новой эры по 1056-й – мудрые уже озаботились тем, как следуют Путем естества и темное Инь, и светлое Ян, и Небо – Цянь, и Земля – Кунь. Или вот, например, кукушка кукует – что это значит? Тут на севере люди верят, что в ее весеннем приятном для слуха птичьем пении слышится: «Одинокому – плохо! Одинокому – плохо!»

Глава 4. Покой и счастье на фоне бурных лет

Как раз в то самое время, когда Тяньмэй с детьми была готова на всех парах мчаться к мужу, дедушка с бабушкой слегли и уже не вставали; вернувшийся из родных мест в Н-ск Дачэн не пробыл там и месяца, как пришлось ехать обратно в уезд Биньхай, в свою рыбацкую деревню, прощаться с уходившими из жизни родителями.

Отец с матерью все время повторяли сыну и невестке: «Живите хорошо, ладно, вместе, так будет правильно!» Сын и невестка со своей стороны дали прощальное твердое обещание: будем растить детей, останемся вместе до старости, до седых волос… Когда Дачэн обещал близящимся к концу жизни отцу и матери жить с женой в согласии, сын Алун и доченька Афэн понимающе глядели на родителей, на уходящих навсегда дедушку с бабушкой и непроизвольно то и дело кивали в знак одобрения, поддержки, сочувствия, желания, чтоб все так и было.

Дети видели, что между родителями есть проблемы, даже когда были еще совсем маленькими. Такая их чувствительность была понятна Дачэну, он ее замечал, и сердце его наполнялось нежностью и печалью.

В 1970 году зарплата сотрудников в Н-ске, по нормам приграничных районов, была вполне приличная. Дачэн сам понимал, что получает немало, а в этот раз по семейным обстоятельствам на работе еще и дали материальную помощь сто двадцать юаней. Впрочем, отцу и матери это было уже не важно. Пока ты в мире людей – самое главное, что надо успеть, это отдать долг уважения родителям, и ждет тебя самая большая печаль и муки совести, если не успел.

Дерево хочет покоя, но ветер дуть не перестает. Хочется детям быть рядом с родителями в их старости, да только те этого дождаться не смогут. Как все же точно и тонко сказано, какое сочувствие и любовь слышатся в этих словах Конфуция!

Дачэн в это время был довольно сильно занят – работал переводчиком на приграничных встречах. Съездить туда и обратно вышло всего-то четыре дня, но потратить пришлось три месячные зарплаты. Он вспоминал, как отец с матерью нашли ему невесту, как они с женой родили и вырастили сына и дочь, и сердце сжало. Он решил, наконец, что будет с женой и детьми, никогда с ними не расстанется, не бросит, что будет любить их до конца своих дней. Думал о родителях – как они по-родственному устроили его семейную жизнь. Весь Китай – это семьсот миллионов человек, это поколение за поколением, подумать только… Дед твоего деда, прадед твоего прадеда составляют самый многочисленный во всем мире народ, семьсот миллионов человек – откуда они все взялись?..

Через два с лишним месяца Тяньмэй с Драконом и Фениксом явились в Н-ск. На время они поселились у Дачэна на работе: «Доедем до горы, а там видно будет, куда путь повернет». Спустя еще три месяца, они въехали в новое жилье, за которое в месяц платить надо было всего-то девяносто два фэня; еще чуть больше двадцати фэней за воду и семьдесят с лишним фэней за электричество – двухкомнатные хоромы, тридцать два квадратных метра в одноэтажной постройке…

Ах, бедной семье есть о чем погрустить —За то и за это придется платить!Но все-таки здорово, как ни крути, —В далеком, чужом городкеСидеть у печурки и в тесном кружке —Огромное счастье найти!

Город Н-ск – это не деревня: за что ни возьмись, за все надо платить. Вместе с тем Н-ск – это и не в полном смысле, не совсем уж настоящий город. Он не полностью охвачен торговой инфраструктурой и сетью социальных услуг, так что если что-то тебе нужно – сам бегай, сам делай, сам доставай. И они сами сложили печку, чтобы готовить, сами выкопали погреб, чтобы хранить припасы, сами пилили и сколачивали лавки и табуреты, навешивали полки, плели из веревок циновки, кроили и шили себе обновки, кур завели, чтоб те яйца несли. Они с карточками в руке стояли в очередях за зерном, с карточками в руке прокрадывались через заднее крыльцо, чтобы купить мяса. Это же далекий приграничный Н-ск: бывает, что талоны есть, а мяса – нет.

Они мешками покупали арбузы и везли их домой, навьючив на велосипед, они белили комнаты, оклеивали стены обоями, чинили отопление, сами установили маленький бойлер… В глазах Бай Тяньмэй все старые ненужные вещи были драгоценными, а все трудности лишь указывали направление, чтобы улучшить жизнь и наслаждаться ею.

Особую гордость вызывало у Дачэна то, что с помощью коллег по работе, подбадриваемый Тяньмэй, пользуясь размахом политических движений, от которых прежнее руководство в полном составе впало в ступор и у людей образовалось много свободного времени, которым они сами могли распоряжаться, он устроил мастерскую по ремонту велосипедов! Набрал разных инструментов и приступил: выпрямлял «восьмерки», латал шины, правил рули, затягивал спицы, чинил вилки, седла, корзины, брызговики, ободы, цепи, втулки, подшипники, рамы. Все делал сам, осваивая по ходу разные тонкости этого дела, а заодно и марки: «Летящий голубь», «Вечность», «Красное знамя», «Производство», «Феникс», а также английские – «Синий колокольчик», «Голова феникса», «Филип», еще «Бриллиант» с реверсным ходом педалей из Восточной Германии.

В то время в тех местах как для людей в массе, так и для абсолютного большинства кадров и руководства велосипед был главным транспортным средством. В народе про велосипед говорили «мой верный конь», на одну семью приходилось аж до четырех велосипедов, а на старой разбитой машине гоняли на расстояния в десятки километров, а то и за сотню. Если взять семью Дачэна, например, то когда было надо, или он, или Тяньмэй садились за руль, Сяолуна либо Сяомэй сажали спереди на раму, жена или он сам садились сзади на багажник, обхватывая руками другого ребенка, которому места на раме уже не оставалось. Для грузового с усиленной рамой велосипеда «Вечность» максимумом было двести семьдесят килограммов груза в двух мешках, связанных между собой, перекинутых через задний багажник и свисающих до земли по бокам. От этого центр тяжести перемещался вниз, и велосипед двигался непривычно устойчиво: и захочешь – не упадешь, даже если специально постараться, все равно не опрокинешься. При этом из-за ужасного состояния дорог и постоянных перегрузок велосипед раз в три дня выдавал мелкую поломку, раз в пять дней ломался по-крупному. Если позавчера лопнула шина, то назавтра шла трещинами передняя вилка. А за месяц ломались оси, летели спицы, рвались цепи и все, что только можно.

Если говорить о склонном к возвышенным вещам типа печатания стихов и од, рассказиков и миниатюр составителе информационных докладов Фу Дачэне, то он чем дальше, тем больше входил во вкус. Как говорится: «Вода прибывает, плотнее трамбуйте дамбу» или «Пошли полки, вперед выходят генералы», – чем больше он прилагал усилий, тем лучше спорилось дело. Он ощущал в себе все больше энтузиазма и сил и был готов претендовать на звание «всего города велосипедных дел мастер Фу». Дачэн не просто сам чинил собственный велосипед, но также еще и обычно без платы делал это для коллег по работе и разного рода начальства, чем являл другим великодушие и широту понимания долга и справедливости, сам при этом получая радость от помощи людям.

О том, что ради правого дела стоит развязать кошель, говорили еще древние, а в современную эпоху, если конкретно о Дачэне, то посильный вклад в великое и справедливое он делал своим умением чинить велосипеды, иногда дополняя эти инвестиции кое-какими нужными деталями. Только на данном этапе уже значительно и в лучшую сторону изменилось впечатление масс о товарище Фу Дачэне, улучшились личные отношения, как и общественное мнение о нем в целом, установились нужные связи. Комитет по Великому единению в организации Дачэна определил его в активисты и назначил выступать с рассказами о том, как изучение трудов Мао и пример Лэй Фэна повысили его личную сознательность и привели к правильным поступкам и правильному пониманию в плане починки велосипедов для всех. Сотрудники и работники в его организации говорили о товарище Фу, не скрывая одобрения: «Да уж, это, можно сказать, наш удалец-молодец!»

А вначале, в 1966 году, когда началась политическая движуха, приехавший только что в Н-ск к месту работы Фу Дачэн по причине написания в свое время буржуазных и мелкобуржуазных литературных произведений был обвиняем в «подбрасывании отравы», как поступали уже такой-то и такой-то, и не минул он некоторых неприятностей. Лишь много позже, когда он занялся самообразованием, добился заметных успехов в деле починки велосипедов и тем внес свой вклад, значительно улучшив все-все-все, – и не будем забывать о корнях, происхождении из бедняков и беднейших середняков – он сблизился и примкнул к своим классовым братьям – рабочим, со всеми установил тесные и искренние отношения. В доме – книги, а в душе – богатые залежи прозы и стихов, что намного лучше, чем пыльный шлейф обыденной вульгарности. Дачэн по сути являет образчик созидательного труда, строящего этот мир на принципах и основаниях исторического материализма, и одновременно – формирующий его образ рупор.