Смеющийся ветер

Во всех отношениях повесть Дачэна была очень кстати. К тридцати восьми годам иметь изданное произведение как визитную карточку – самое время. В эпоху реформ и открытости так попасть в ногу со временем называлось «благоприятная возможность». Эти возможности необходимы для развития, что для страны, что для отдельной личности, без них никуда. Раз – и вместо толпы зажавших друг друга со всех сторон, топчущихся на одном месте крабиков – скачи, лети, куда хочешь! Возможности и шансы носились в воздухе, погоня за удачей началась и постепенно набирала обороты.

Ранней весной 1979 года, в феврале, когда Фу Дачэну исполнилось тридцать девять, он поехал в Пекин для участия в творческой конференции одного крупного литературного издательства. По сути это было совещание на производственную тему, речь шла о размещении заказов. Поселили его в ведомственной гостинице номер один в районе Чунвэньмэнь. Рассказывали, что эта и еще другая ведомственная гостиница, номер два, расположенная в квартале Сюаньумэнь, по-простому «Первая» и «Вторая», были построены специально для гостей из других провинций, ехавших посетить мавзолей и почтить память Председателя Мао.

Заселившись в столице, в Пекине, в ведомственную гостиницу номер один, Фу Дачэн почувствовал себя бурно растущим и зацветающим сезамом. Казалось, синие облака несут его высоко в небо. Все стало вдруг быстро меняться самым решительным образом и вот докатилось до маленького незаметного Фу Дачэна. Улыбочка.

В «Первой» он увидел во всем удачливого Лю Синьу, простого искреннего Цзя Дашаня, двадцать с лишним лет назад отовсюду отставленного, уже за сорок, даже, пожалуй, за пятьдесят, но на то время еще считавшегося «молодым писателем» Лу Вэньфу; видел Фан Чжи, Дэн Юмэя, Чжан Сяня, Цун Вэйси, Ван Мэна, видел потрясающую с первого слова Чэнь Жун, писательницу от Бога, видел Чжан Цзе, видел вездесущего Цзя Пинва, Мо Шэня, Чэн И, Ван Епина и других из сияющего созвездия молодых звезд; также видел несколько писателей еще никому не известных, «молодую поросль».

Старый руководитель издательства и главный редактор, старый революционер, которого пошвыряло бурными волнами то вверх, то вниз, с таким выражением, что «ну вот, наконец-то мы дожили до этого дня», призвал молодое поколение – даже два поколения: «Ну вы пишите, давайте в общем, освобождайтесь».

На такой вот конференции молодых писателей в Пекине у Фу Дачэна открылись глаза и уши. Он вслушивался в пекинский выговор и интонации, смотрел на ситуацию и действовал сообразно, перенимал манеру разговаривать и смеяться, держать себя непринужденно, старался не упустить ни капли из пекинского потока высоких тем и пространных рассуждений, выслушивал интимные подробности, разгадки секретов, бомбы-сенсации, прогнозы, перспективы, пустой треп, встраивался. Дачэн говорил о сокровенном, не забывая приправить юмором, мелькал тут, втискивался там, лавировал, маневрировал, искрил и вспыхивал, являл себя то твердым, то податливым, хватал удачу, отступал, когда грозил провал, шел за изгибом обстановки, одним лишь словом мог спасти страну – как и вся пекинская писательская элита среднего и помоложе возраста, готовая языком завоевать весь мир…

Он чувствовал себя так, словно эти предыдущие сорок лет в Биньхае и в приграничном городке, вместе с семьей и без семьи, все эти застолья, пьянки, бессчетные собрания – все было лишь пустой тратой его, Фу Дачэна, жизни.

Разве же нет?! О, великий огромный Пекин, сияющая заря, торжественная величественная площадь и башня ворот Тяньаньмэнь, развевающееся на ветру пятизвездное знамя – мы поем тебе песни, мы храним тебя в сердце своем…

Здесь иначе. Здесь все – драконы, хоть пруд их пруди. Все знают – от астрономии до географии, и древность, и современность, про Китай и про другие страны, что было пятьсот лет назад и что будет на двести веков вперед. У них все проанализировано, разобрано, отмечено, на будущее распланировано. Вот где настоящие собрания, вот кто настоящая литература, вот где все могут, знают людей, судят о мире. Править странами и народами им то же, что мелкую рыбку обжарить!

А еще на конференции блистал один, про которого не было раньше ничего слышно, из национальных меньшинств. Держался он непринужденно: высокий, крупный, выпуклый, с рыжеватыми усами и бородой, с черными глубоко посаженными большими глазами под густыми бровями, с улыбающимся лицом; смеявшийся так, что все вздрагивали. Он был глубоко обеспокоен тяготами народа и, как бык, наклонял голову, словно собираясь горы и реки свернуть, до неба добраться в своем запале. Особенно странно было слышать, как он выговаривает имена зарубежных политических деятелей – ну совершенно на иностранный манер: говоря об оппортунисте Каутском из Второго Интернационала, он произносил «Кау-» не третьим тоном, а первым (как, извините, «зад»), и «Ле-» в имени Ленина у него выходило как «ле» первого тона, ассоциирующееся со значением «болтун и пустомеля». Конечно же, все, включая Фу Дачэна, мелкие провинциальные писатели, таращились на него с разинутыми ртами, как на пришельца с небес!

Благодаря буквально только что опубликованным стихам и роману Фу Дачэн тоже оказался в центре событий. Его фотографировали, про него писали в газетах, его имя стало известным. Самому себе он казался ужасно смешным. Однако уже немало деятелей литературы знали его фамилию и имя, и даже говорили что-то вроде «вот в древности у нас был Фань Чэн-да[11], а теперь есть у нас Фу Да-чэн»… А госпожа Ду, преподающая в университете, прямо процитировала известные строки Фань Чэнда, которые Дачэн, вообще-то, и сам помнил наизусть: «Вода в пруду как аметист. Лишь с тонкой пылью на своем лице. Морщинок даже нет на водной глади. Так нежно ласков ветерок восточный».

Сердце Дачэна радостно встрепенулось, и он упрекнул себя за это. «Ну кто ты такой, ты всего лишь мелкий, поверхностный человечек!» Но звезда удачи засияла и удержаться было невозможно, он, похоже, был и сам обманываться рад.

Предыдущие несколько десятилетий обнаружившаяся у кого-либо любовь к литературе вызывала подозрение, что такого рода человек не совсем от мира сего, одержим какой-то нечистью. Дачэн даже заучил специально одно слово для обозначения всей какая ни есть нечисти: «чи-мэй-ван-лян».

Только глянешь на эти иероглифы и уже страшно:

魑魅魍魉

Объясняют так: когда человек умрет, он становится духом «чи» (魑), а чи, умирая, превращается в «мэй» (魅), мэй после смерти становится демоном «ван» (魍), потом ван умирает и превращается в «лян» (魉). Все, хватит. Не будем о «ядовитых травах литературы и искусства», не будем о «нечистых, испорченных, разложившихся писателях». Этих сочетаний слов из четырех иероглифов он не знает и даже не видел никогда.

Теперь повсюду веет ветер больших перемен. Любой, кто может связно написать несколько слов, кто может без устали говорить громко и убедительно, тот теперь редкий зверь, громадный кит африканский или по крайней мере золотистый ливанский хомячок. Вообще-то они, эти экзотические хомяки, тоже относятся к семейству грызунов, как и обычные мыши. Вот нынче и серой мышке выпал такой случай, что она может высоко прыгнуть и стать золотистым хомячком.

Дачэн не знал, плакать или смеяться ему теперь, вспоминая свое прежнее бытие – жизнь креветки, резвящейся в мелком пруду и без малейших перспектив роста. Грянула эпоха перемен, время лезть и карабкаться вверх, он уже живет в «Первой ведомственной», а имя его ставят рядышком с жившим за тысячу лет до него при Южной Сун великим мастером Фань Чэнда. Удача? Или не к добру? Бред? Позор?.. Вот ведь беда-то!

На выходных вечером собравшиеся на конференцию писатели отправились на кафедру китайского языка и литературы одного знаменитого университета, чтобы пообщаться со множеством мечтающих стать поэтами и писателями студентов. Фу Дачэн познакомился с Чэнь Цзяньгуном, Хуан Пэйцзя, Ван Сяопином. Они весело беседовали, смеялись, пели и танцевали, подписывали книги, фотографировались, даже обменивались адресами. Потом вместе обсуждали программу. Перед каждым на столе – зеленый чай, тыквенные семечки, еще было несколько ломтиков арбуза. Дачэн декламировал на русском стихотворение Пушкина «Если жизнь тебя обманет». Почему по сравнению с Биньхаем и Н-ском в Пекине так много молодежи знает Пушкина? В Пекине знающих Пушкина даже больше, чем тех, кто в Н-ске знает известную на весь город Сяо Ляньхуа, поющую частушки под бамбуковые колотушки…

Нет слов, он ужасно рад – из уст его звучит: «Если жизнь тебя обманет…», а в душе, если подумать о реальной ситуации, слышится «если жизнь тебя возносит». Уже так высоко вознесла!

Программа студентов была намного богаче: аккордеон и зурна, скороговорки шулайбао и речитативы куайшу, а особенно интересное – самые разные песни и арии из опер. Встретившая Дачэна уже как старого знакомого декламировавшая ему из Фань Чэнда «Посещаю Цзиньмэнь. Аметистовый пруд» коллега по литературному цеху госпожа Ду – она же университетский преподаватель Ду – под бурные одобрительные возгласы студентов пела из оперы хуагу, хунаньской, своих родных мест. Опера называлась «Проданная в рабство мать»:

Год за годом,День за днем —Лето проходит, зима настает.Цветы расцветают,Цветы опадают,Повсюду летит аромат.Вот уже пришла весна,Текут зеленые реки.Все вокруг – как прежде,Только нету моего сына.Он дорожный халат надел и ушел.На ветру вьются седые пряди моих волос.Двадцать лет не видала ни сына, ни внуков.Двадцать лет все мечтаю увидеть,Двадцать лет беспрестанно болит мое сердце.Пойду искать его хоть на край земли,Железные сапоги истопчу – но сына найду.Я обязательно сына родного, милого сына – найду!..

Оказалось, что у преподавателя Ду пробирающий до слез голос, который вызвал гром аплодисментов, цунами восторженных возгласов. Затем она спела совершенно другую по настроению песню из кинофильма «Следы слез»: «В моем сердце расцветает роза, я напою ее водой своей души…»

Вот сегодня осуждают «идущих по капиталистическому пути» – тех, кто шел по нему, когда приговаривали «Банду четырех»[12] – «Вана, Чжана, Цзян и Яо», а что же искусство? Во что оно целится, куда бьет, причем без промаха бьет? Ее голос чист, как лунное сияние, сладок, хрупок, как у девочки-подростка. Дачэн был опьянен этим чистым и нежным голосом, пьянел от ее жестов, движений, приподнятой брови, откидываемых волос, похожих на ветви ивы, с которыми играет ветер, от глаз, то смеющихся, то глядящих из-под нахмуренных бровей… Ах, роза в цвету!

Закончив петь, она сказала фразу, которую Дачэн в тот момент совсем не понял: «Эта мелодия, похоже, испытала на себе влияние концерта для скрипки ми-минор Мендельсона…» От непонятных слов Дачэну только больше захотелось мысленно пасть ниц. Он внезапно прозрел, сияющая заря ослепила его радужными лучами, новое солнце взошло на востоке!

Под сумасшедшие крики и аплодисменты всего зала преподаватель Ду попросила подойти к ней пару – юношу и девушку из числа студентов, представив их всем присутствующим известным писателям и заявив, что они начинающие таланты, уже подающие большие надежды и пытавшиеся теперь издать что-то из написанного. Оба громко протестовали, настаивая, что только преподаватель Ду имеет право считаться подлинным литературным талантом и спустившейся с неба в бренный мир звездой мелодий и изящной словесности.

Вместе с этой парой преподаватель Ду исполнила «Песню Маринэ» из вышедшего лет десять с лишним назад советского кинофильма «Стрекоза», в которой поется о том, какие советские женщины умные, активные, упорные и всепобеждающие. Дойдя до фрагмента речитативной вставки, трио наперебой принялось щелкать языком и напевать в невообразимом темпе: абадэр-ладэр-ладэр-ладэр-ладэр-ладайла, абадэр-ладэр-ладэр-ладэр-ладэр-ладайла, стремясь передать ощущение молодости и чувство счастья, чувство удовлетворения, чувство превосходства рабочего класса Страны Советов…

Снова зазвенел голос преподавателя Ду и ее смех, звучащий словно небесная музыка, словно голос волшебной феи. Оказывается, это была новая песня – «Казахский вальс», которую пела во время приезда в Китай в 1952 году народная артистка СССР Халима Насырова:

Над Красной площадьюзвенят раскаты песен,развеваются красные знамена,Озаряя всю землюсиянием звезд…<…>Как вода в ручейке бежит к морю,Так и я стремлюсь сюда —Навсегда,Навсегда,Навсегда.

Ха- и – ха – смех Ха-лимы и вальс каза-ха слились вместе, песня и смех смешались в одно. О-о-о! Песня и смех вальсируют с ветром, налетают порывами… Как там в прописях? «Думать начинай с начала, сиди прочно, как колокол, стой прямо, как сосна…» Смейся, как ветер, пой, как бегущий поток, трам-парам-парам и па-ра-ра-рам! Семнадцать лет юноше бывает только раз, те самые, единственные семнадцать… Реформы и открытость, старое обратится в юное, вспомни свой сладкий сон!..

О том времени и правда можно сказать, что было тогда довольно много необъяснимого. Вот, например, никто тогда ничего не говорил, ничего не сообщалось, специально не распространялось, однако китайско-советские отношения явно стали немного теплее. Без слов было понятно, никто не говорил этого, но все видели сами. Еще один пример: в Китае второй половины двадцатого века выскочило столько «босоногих врачей»[13], «босоногих писателей», а были ведь еще босоногие политики, да! Ха-ха… А как кончились восьмидесятые, то не пойми каким образом все эти босоногие господа разом «обулись», понадевали сапоги, туфли, ботинки. Или тихо-незаметно покинули нас…

В самом конце концерта одна иностранная госпожа-преподаватель пела для всех присутствующих оскароносную мелодию из ностальгического голливудского кинофильма «Какими мы были»: «Воспоминания таятся глубоко, они подобны выцветшей картине / Их можно воскресить, наверно, но хотим ли мы того? / Может быть, воскреснув, они превратятся в смех, а может станут ноющей раной… / Воспоминания минувших дней… Тоскую я о том, как было все тогда, вначале…» Слова песни перевела преподаватель Ду, получилось, пожалуй, и правда неплохо.

Сто чувств переплелись и смешались, картины прошлого пролетали перед ним. И в этот момент в глазах у Дачэна потемнело, все вокруг начало кружиться, быстрей и быстрей, стало темнеть, словно настали сумерки, люди вокруг превратились в черные тени, фигурки театра теней. Голоса, смех, болтовня, гам вдруг отдалились, стали не шумнее вздоха, не громче трепыхания комариных крылышек…

Плохо дело – Фу Дачэн потерял сознание.

Очнулся он в машине скорой помощи. Сотрудники издательства, отвечавшие за организацию конференции, отвезли его в госпиталь района Хайдянь. После обследования сказали, что скорее всего это заболевание внутреннего уха и вестибулярного аппарата. Ему прописали пилюли для нормализации работы мозга, успокоительное и сосудорасширяющее в таблетках, проводили обратно в «Первую ведомственную», и скоро ему стало лучше.

Дачэн сам-то понимал, что этот его обморок такого же рода, что и те два – двадцать лет назад и сразу после свадьбы. Первый был от возбуждения из-за голоса весны и звуков смеха, во второй раз – из-за свалившейся на него с неба большой белой пушистой жены. Тогда Тяньмэй повела его к кудеснику по фамилии Бай, вылечила, а тут чудный рассвет и прекрасные перспективы реформ и открытости, сердце прыгает, как обезьяна, и скачет, как резвый конь, вот старая болезнь и вылезла снова…

Он вспомнил прошлые свои переживания. Снова слышал тот голос смеющегося ветра, услышанный двадцать лет назад смех девушки, песню весны, мелодию из кинофильма, голоса студенток, веселые стуки и звуки сердца. Это были звуки Пекина, студентов, любви. Обращенные к нему, они взывали. Как стихи Шу Тин и Бэй Дао, как строфы Лю Юна и Нара Синдэ, как сказки Андерсена…

Одного только он в самом деле не понял: из какой это оперы – концерт Мендельсона для скрипки ми-минор?

В столице Фу Дачэн вместе с участниками конференции ходил в центральный киноархив на Синьцзекоу смотреть фильм с мегакинозвездой еврейского происхождения Барброй Стрейзанд «Какими мы были», получивший премию, тему из которого он уже один раз слышал.

В фильме описывались давние события молодежного левого антивоенного движения в США пятидесятых годов против маккартизма и губительного «закона Тафта-Хартли». История несложившейся любви совсем еще юной девушки, пламенной и чистой, и тонкого, элегантного, вынужденного идти на компромиссы и конце концов склониться голливудского сценариста, где в финале девушка по-прежнему мечется, собирает подписи против ядерного оружия, а молодой человек находит себе новую привязанность… Музыкальная тема глубоко тронула Дачэна.

Еще они посмотрели французский фильм «Последнее танго в Париже». Очень много телесной обнаженности, очень много внимания сексуальной мотивации поведения Дачэн смотрел, вытаращив глаза и открыв рот, тяжело дыша и охая, он чуть было опять не отключился со своим недолеченным недугом. Ну просто нет слов, это же просто черт его знает что! Или это уже он сам в человеческой страсти, в человеческих отношениях нарочно видит только бесовщину?

Если жизнь тебя обманет… – Да! (Это по-русски так – «Если жизнь тебя обманет», и «да» – тоже русское слово). В смысле – ну ладно, бывает. Но вот если это ты обманул жизнь и себя самого? Ведь ты и есть и твоя жизнь, и ты сам… Кто же кого обманул?

Он вернулся домой.

Хотелось улыбаться. То и дело находило такое настроение, что вот-вот вырвется смешок. Жена все больше и больше выкладывалась на работе, сдельная зарплата все накапливалась и росла. Сяолун и Сяофэн поступят в вуз.

Он не думал даже, что Тяньмэй буквально через пару дней после того, как он вернулся из Пекина с конференции, вроде как что-то заметит:

– Что случилось?

– Нет, ничего, – ответил он. За то время, что они женаты, за двадцать один год, жена первый раз задала ему такой вопрос. – Я очень устал, немного утомился… – он сам толком не понимал, что говорит. Говорил, а нос при этом дергался. – Глянь – что же это у нас, мыльница не закрыта как следует?.. – говорит он.

Когда сказать нечего, говоришь первое, что придет в голову.

Вспоминались новые недоговорки, которые услышал в Пекине от тамошних писателей молодого и среднего возраста. Например: «Как заботливая свекровь о невестке – не знает, какими словами назвать», «Бить детей в пасмурный день – все равно делать нечего», «Брить голову шилом – у каждого учителя своя метода», «Как собаке поднять дверную занавеску? – лишь на свой рот полагайся».

– Пекинцы такие бойкие на язык… Если ехать в Пекин, то даже не знаю, смогу ли я их переговорить… – говорит Дачэн. И это тоже первый раз, когда он делится с женой тем, что на сердце, что его тревожит и беспокоит.

– Что? – беззвучно спрашивает жена еле дрогнувшими губами. Она идет поставить воды на огонь. Вечером ему кажется, что он слышит, как Тяньмэй разговаривает сама с собой: «Я жду… Я боюсь… Боюсь…»

Глава 6. Болезнь все расставляет по местам

Ничего не поделаешь – Дачэн, к сожалению, изменился.

Только-только он вроде бы нашел себя, как вот уже этого прежнего-то и нет. Он уже покинул уезд Биньхай, деревню рыб и черепашьих хвостов, Н-ск, он не видит себя вместе с Тяньмэй. Но ведь есть же еще семья и тот он, который в реальности. А как же Дракончик и Феникс? Как это глупо. Он получил от преподавателя Ду по почте тетрадку, он знает теперь ее имя – хотя, может быть, это не имя, а псевдоним – она подписалась: «Ду Сяоцзюань». Сяоцюань. Кукушечка. В тетрадке – ее критические заметки о любовных романах. Автор вопрошает:

«Со времен строк «когда женщина носит в себе весну, избранник ее обольщает» до наших дней прошло уже больше трех тысяч лет, «Заколка для волос в форме феникса» отстоит от нас на восемьсот лет, после «Движения 4 мая» прошло больше полувека. Много ли было тех, кто испытал чувство настоящей любви, на всей необъятной земле прекрасного Шэньчжоу – нашего Волшебного края с его идущей из древности культурой?..»

У него защипало в носу. Тетрадку Кукушечки Ду он сунул между книг. Оказывается, она может рассуждать на высокие темы, способна к творчеству, хорошо знает древние книги и слагает поэмы. Вот, пожалуйста, рядом с вами, жутко талантливая. В своей прозе она описывает первую любовь девочки подросткового возраста, встречающую грубое и жестокое к себе отношение. Он все время думает о преподавателе Ду. Она родом из Хунани, говорят, что ее отец очень известный ученый-историк, а сама она – незаурядный талант и из знатного рода. Вообще-то она не такая белая и сияющая, как Тяньмэй; лицо у нее удлиненное, а у Тяньмэй округлое.

Что касается Дачэна, то он только после тридцати стал понимать, что удлиненное лицо, оно, наверное, более утонченное, более поэтичное. Когда ему не было еще шестнадцати, приятели заметили, что его собственное лицо со временем становится все более вытянутым, начали над ним подшучивать, говоря, что у него голова становится как у лошади, а лицо похоже на ослиную морду. С перепугу он раз за разом рассматривал себя в зеркале. Сельские жители любят, чтобы лоб был высокий и выпуклый, чтоб подбородок был округлым и увесистым. Основательный внушительный подбородок – это сила, энергия, счастье. Фигурой Тяньмэй по сравнению с преподавателем Ду крупнее и выше, полнее; кисти рук и ступни у преподавателя Ду заметно меньше, чем у Тяньмэй…

Дачэну вспомнились две строки из перевода поэмы Пушкина «Евгений Онегин»:…Обойди хоть всю землю России, у женщин / Не увидишь и пары красивых ступней… (…только вряд / Найдете вы в России целой / Три пары стройных женских ног).

Гм… Люй Ин переводил. Люй Ин в те годы считался «одним из тех, кто с Ху Фэном[14]», хуфэнский элемент, короче.

Разве у больших тетушек из большого Советского Союза самый ходовой размер ноги европейский сорок второй? А если вспомнить, как наши собственные почитатели китайской старины ахали и млели от затягиваемых обмотками так, что становились словно пирожки-цзунцзы, женских ступней – так называемые трехвершковые золотые лотосы: Ах, лотоса бутон роняет лепестки! Ах, серпики молодой луны! Ах, остроконечные тоненькие нежные узорчатые комочки!..

Эти литературные кружева авансом пьянили его, затем приходило чувство раскаяния и стыда, хотелось куда-нибудь спрятаться.

И вот что еще вызывало сожаления: почему, уже попав на картину, выходящую из-под волшебной кисти литературы, мужчина и женщина все равно описываются в ней согласно биологической, предметной логике, с линейкой, прикладываемой к их телесной форме, скелету, плотским чувствам, внутренним органам и интимным местам? Цинично и неприкрыто. Глаза у Тяньмэй больше, чем у преподавателя Ду, рост выше, зато преподаватель Ду фигурой изящнее, тоньше, одухотворенней. У преподавателя Ду верхнее веко с двойной складкой, это очень красиво, а у Тяньмэй обычные веки, к тому же немного отечные…

Это недееспособность литературы? Или это недостаточное понимание с его, Дачэна, стороны?

В прошлом не смели прямо смотреть на тело, все такое подавлялось, извращалось. Теперь же и в будущем можно надеяться, что мужчины и женщины станут правильно относиться к своему здоровому, совершенному телу, доставшемуся от родителей, подаренному свыше, будут любить его, трезво и бережно к нему относиться. И это не пошлость, не распущенность, а нормальное правильное отношение, открытое, честное воспевание жизни, развитие того, что было в Древнем Китае.

Дачэн тогда, в тот вечер в прославленном пекинском университете, очень мало говорил с преподавателем Ду, однако ее смех, манера держаться, голос, слова, движения настолько с Фу Дачэном совпали, совместились, как до этого никогда с ним не бывало в этой жизни…

Ничего не поделаешь. – Пекин – это Пекин, а Биньхай, рыбацкий Юйбе, городок Н-ск – это именно Биньхай, Юйбе и городок Н-ск…

Преподаватель Ду говорит: «Здравствуйте!» – в Пекине это звучит как капли росы или как цветущая ветвь; а «Добро пожаловать» преподаватель Ду говорит, как будто поет, улыбаясь…

Да, она так хорошо поет, как та девушка-«стрекоза», что время разворачивается, течет на двадцать лет вспять… «Угасли волны, но по-прежнему от них расходятся круги, и музыка любви навечно поселилась в сердце. Ты беспрестанно думаешь об этом, и днем, и ночью. Я очарован юною весной, пусть десять тысяч раз она ко мне вернется!»

Прошло еще три дня, и Дачэн понял, наконец, в чем его проблема. Неудивительно, что он кажется Тяньмэй странным. После поездки в Пекин на конференцию он потерял вкус к еде, утратил покой во сне, говорить стал бессвязно, взгляд, застывший и ничего не выражающий. Самый классический пример того, что «надо думать о лошади», если хочешь выиграть скачки, а его мысли где-то в другом месте.

Тот мир, с которым он начал соприкасаться, тот другой мир, в который он вроде бы стремился, стал для него ярким и бурным и настолько прекрасным, как раньше никогда и представить было нельзя, а имевшийся в реальности мир – как никогда прежде чуждым, делался все несуразнее, ну просто до невозможности пресным и пошлым.