Смеющийся ветер

В это самое время Дачэн стал задумываться о том, что ему чего-то не хватает. Он хорошо понимал, что имеет намного больше, чем его братья по классу – односельчане, так что ему пришлось не просто задуматься, а думать очень и очень упорно, настойчиво, неотвязно – чего же все-таки ему недостает?

У него есть красивая жена, есть сын-Дракон и дочь-Феникс, в институт он поступил, от сельской прописки откреплен и может в перспективе стать ответственным работником администрации. Поэтому он еще сильнее переживал и мучился, все отчетливее понимая, что у него чего-то нет. Люди так устроены – они вечно беспокоятся о том, чего у них нет, а не о том, что уже имеется.

Он, наверное, должен был испытывать любовь, но в итоге точно понял, что нет, не испытывает; он завидовал тому, как другие говорят с любимыми, с супругами по телефону – нежные слова, сладкие речи, милое воркование… А у него было не так.

Он никогда не звонил Тяньмэй, не говорил с ней по телефону, и Тяньмэй никогда ему не звонила. У них дома не было телефона. И в поселковый центр Тяньмэй не пошла бы, не стала бы тратить немалые деньги, чтобы позвонить ему. Любовных писем и стихов он Тяньмэй не писал, и от нее тоже не получал. Она не говорила ему нежных слов, не строила глазки, не надувала губки. Ни разу. Она не требовала от него ласки и тепла.

Когда у человека есть и это, и то, и еще много чего, тогда он, вроде бы, должен начать понимать, что ему нужно для счастья. Но на самом деле нет, счастливым от того, что приобрел, он себя не чувствует. А особенно горько и досадно, когда не понимаешь, что сам себе это устроил. Он видел, слышал, как преподаватели говорят с любимыми или с объектами своего внимания по телефону – нежно и ласково, возвышенно, раскованно, с наслаждением – и тихо завидовал.

Кроме того, ему не хватало улыбки и смеха жены. Удивительно, но Тяньмэй очень редко смеялась. А даже если смеялась, то почти беззвучно. При этом она наклонялась вперед и прикрывала рот рукой. Чего она боится?

Выучишься – поймешь, как мало знаешь, достигнешь чего-то – узнаешь, чего не достиг; в день получки становится наконец ясно, что ты – нищий, а повышение по службе раскрывает тебе глаза и становится понятно, сколь мелка и ничтожна твоя должность. Таков человек, так уж он устроен.

Еще два года спустя, в 1965-м, после окончания вуза его распределили в далекий приграничный город Н-ск переводчиком. А Чжао Гуанцая отправили в большой приморский город, к тому же, как говорили, блестящий Гуанцай блестяще женился – на дочери высокопоставленного ответственного работника. Едва закончив институт, он в мгновение ока оказался в том большом городе на должности замсекретаря комитета комсомола, и это стало его основной работой.

А Дачэн думал о поэзии и прозе, много писал. Он знал, что уже известен, что на него обращают внимание, когда он где-нибудь появляется. Молодые девушки вроде бы провожали его взглядами, вроде бы кто-то говорил, что его произведения заметны и упоминали «Смеющийся ветер», а иногда добавляли, что еще в школе он получил за эту вещь предупреждение.

Меньше всего ему хотелось слышать, как другие, говоря о нем, произносят: «женат», «жена, дети» и еще «неграмотная». Собственно, Тяньмэй не была совсем неграмотной, она отучилась в начальных классах, и, на самом-то деле, по его ощущениям, знания у нее были на уровне средней школы.

Непонятно, почему везде – в школе, в институте и в Н-ске – все без исключения общавшиеся с ним особы детородного возраста так до этого докапывались? Не может быть, чтобы они поголовно испытывали к нему интерес, однако всех очень занимала его личная жизнь. В нем не было особенной притягательной силы, а факт раннего брака сам по себе не стоил того, чтобы уделять ему много внимания.

Имелось некоторое беспокойство, неловкость, ощущение, что в его жизни что-то не так. Вспоминая, как ему приписали лишние два года, взгромоздили на жену, белую и пышную, – после чего некоторые интересовавшиеся им женщины стали посматривать на него кто с сочувствием, кто насмешливо, – он задавался вопросом: «А что я, собственно, собой представляю? Кто я – послушный сын? Муж на содержании? Инструмент для плотских утех? Или это самообман? А может все дело в судьбе, просто в жизни?» Припомнилось, как взрослые – и мужчины, и женщины – то и дело теребили деревенских ребятишек за их маленькие писюльки и веселились. Писюлька мальчика – это что, общественное достояние? Игрушка для всеобщего развлечения? Хотя, впрочем, – кто из нас по-настоящему является хозяином своей маленькой писюльки…

Он то и дело возвращался к деталям событий и своих ощущений в процессе собственной женитьбы.

Были: чувство неловкости, отторжения, разочарования, что-то приятно удивляло новизной; было радостное оживление и заячий испуг, восторг скачущего олененка и наивная романтичность, смущение и стыд, а потом – эх, была-не-была! – решительная отвага…

Не было: чувства свободы, самостоятельности, уверенности в себе, чувства благодарности Земле и Небу, отцу и матери, не было мужского куража; было давящее, тягостное чувство вины и огромная радость от того, что наконец-то все кончилось!

Было ощущение, что его унизили и соблазнили одновременно. Он был игрив и вместе с этим подавлен; к совершенно незнакомой женщине он испытывал, скорее, жалость, сочувствовал ей, а еще больше – боялся ее и наслаждался при этом.

Женитьба для мужчины абсолютно точно является и огромным удовольствием, и огромным соблазном – это как на небо взлететь, как раскачиваться на качелях, как… как скакать на буйволе или осле, как канаву копать или плугом пахать, и еще – как огромное рисовое поле заливать водой, как выиграть приз. В конце концов он признался себе, что Тяньмэй очаровала его, что он утонул в ней, весь распался, расплавился и потек, он полностью удовлетворен физически, он стал полным и целым, одновременно с этим обнаружив, однако, в себе недостатки. Душа его истекала сладким соком и кровью.

В особенности же худо ему стало, когда он начал читать. Он прочел трилогию Ба Цзиня «Стремительное течение: Семья. Весна. Осень», затем стал читать Сюй Чжимо, Ли Шанъиня, Лю Юна, потом – Чжан Хэньшуя, Цинь Шоуоу с писательским псевдонимом «Тощая чайка» и Чжоу Шоуцзюаня с псевдонимом «Худая кукушка». Затем пошел далее, этажом ниже: Лю Юньжо, Гэн Сяоди, а затем – иностранцев: Шелли и Байрона, Мериме и Тургенева. Дачэн проникся острейшей болью от осознания собственной неполноценности и несовершенства. Он почувствовал себя как при последнем издыхании, словно частички того немногого, что оставалось в нем, – старого китайского, феодального, загустевают внутри комочками ядовитых опухолей, разрастаются, становятся все больше и больше, ему хочется, чтобы его вырвало, вытошнило, но ему нечем. Кажется, что надо делать хирургическую операцию, вот только непонятно, куда втыкать скальпель? Он… он… он ненавидит эту жизнь! Ненавидит свою зависимость от этой жизни, но может только притворяться и делать вид, будто все хорошо, когда ничего не хорошо. Мможет только принять все как есть и даже пробовать получать удовольствие от этой картины – картины совершенно другого рода, чем те, что он сам себе рисовал когда-то…

Любовь, женитьба – что это? Любви нет – наоборот, категорическое отсутствие трепета и какого-либо душевного подъема. Нет любви – еще можно бы жить, ведь есть тело, в котором есть жизнь, а значит, будет и любовь, будет желание стать сильным, бороться, свободно расправить плечи… но сколько же, как же много досады и отчаяния!

Опять же, ему не очень-то хотелось кому-либо говорить, что с ним что-то не так. При этом он вовсе не считал, что родителям теперь совсем нет дела до такого рода проблем своих детей, что свахи остались без работы, что любовь стала, так сказать, свободная, и что мужчины и женщины все разом обрели счастье.

Через много лет он прочтет роман писателя Ван Мэна «Метаморфозы, или Игра в складные картинки» и узнает, каким воздухом дышала интеллигенция, жившая во времена Движения 4 мая[5], среди которых были и великие люди, и мелкие, такие, чей голос звучал высоко и громко, а иные несли не пойми что, кто-то искал новой жизни и хотел новой культуры, а кто-то впал в безысходность, потерял опору и невыносимо страдал, вися, как тот никчемный У Далан[6] на перекладине – ни спрыгнуть, ни подтянуться.

Это называется «старое развалилось, а новое не построили». Посмотреть, так все, что у тебя осталось – это сплошные руины, груда битого кирпича и осколки черепицы. Даже если приходит что-то настоящее, новое, сверкающее – Свобода, Независимость, Любовь, – да все равно что, – ты совершенно к этому не готов. Никак. Ничего не готово, ты не готов. Все наперекосяк, все набекрень, ничего не складывается. Это может понять только тот, кто пережил подобное.

Как человек разумный, он понимает, что в сравнении с устроенным браком свободная любовь категорически прекраснее и волшебнее, что ни говори. Однако, если сравнивать коэффициент счастья, вычисленный по формуле, где свобода в знаменателе, а любовь в числителе, то будет ли он в конце концов выше, – и насколько выше – чем счастье, у которого в знаменателе брак по расчету, а в числителе «порядок в семье» (то есть все устроено, как положено)? Это очень индивидуальный вопрос, и тут нужна особая арифметика. Поэтому ответ будет: «одному Небу известно».

Те, кто принципиально стоит за новую культуру и свободу любви, должны решительно сказать себе: будет ли счастье, нет ли – я хочу свободной любви, даже если из-за этой свободы любовь загонит меня под землю или в пылающую бездну! Я не пойду на отказ от собственной индивидуальности, не склоню голову перед феодальным обычаем устраивать брак по расчету, принуждающим, как слепой кот в поговорке, ловить мышей наощупь. Ведь только дохлую мышь так поймаешь!

Здесь, кстати, наблюдается большое сходство с преувеличенно категоричным подходом начавшихся в то время и последовавших далее политических кампаний: «Пусть будет одна только трава, зато – социалистическая трава! Лишь бы не ростки капитализма». А готов ли он заявить так же: «Даешь свободу в любви, хоть кровь из носу и трава не расти! – лишь бы не старорежимная обустроенность и практичное благополучие по-родственному»? Вот ведь в чем вопрос.

У Тяньмэй большие глаза. В деревнях на Севере такие большие, такие сияющие глаза из ста человек ни у кого не встретишь. У нее прямая высокая переносица, и вообще все в семье Бай от других чем-нибудь отличаются… Бай Тяньмэй совершенно явно – своей белизной. На постели она как что-то белое и воздушное… Как белый лотос… как белый корень лотоса… как белый лебедь… как белый сыр, белопенная волна, белый песчаный пляж. Не желто-золотистый.

От этого его голова кружится, от этого хочется громко рыдать. Она все может, за что ни возьмется, что ни делает – все получается. Она умеет готовить, шить одежду, вышивать узоры, умеет вязать, в доме у нее всегда порядок… Она освоила или сама придумала одиннадцать видов узорной вязки, выучила и сама создала полтора десятка рецептов засолки, маринования, копчения, засахаривания, заквашивания, вымачивания… А что она делает с печкой, лучше вообще не упоминать. И варит, и парит, и жарит: в кипящем масле, на сухой раскаленной сковородке, в кляре, на вертеле; запекает, вываривает, ошпаривает, томит в горшочках!

Она делает детям всяческие игрушки: двухголовых обезьянок из глины, вощеные бумажные крутящиеся фонарики-карусельки, свистульки в виде тигрят, бамбуковых стрекоз, которые, если их удачно подбросить, могут целую минуту порхать в воздухе. Она – мастерица-волшебница, она – королева женского рукоделия, она пришла в этот мир, в зажиточную середняцкую семью Бай, а потом в итоге в бедняцкую семью Фу именно для того, чтобы трудиться. По Марксу, труд сам по себе высшая радость, а не первейшая необходимость обеспечить свое существование. Это она фактически руководит и управляет домом Фу. Когда самый пик «Большого скачка» миновал, а у нее уже родились мальчик и девочка, в 1963 году, она получила работу в уездном центре на фабрике по пошиву одежды и очень скоро, работая на сдельной оплате, по выработке, имела весьма внушительный доход.

Вот только одного никак не понимал Дачэн, и это его угнетало и даже пугало, – Тяньмэй очень мало говорила. Она молча делала всю домашнюю работу. Когда все вместе ели или даже выпивали по паре рюмочек, она молчала, хотя тоже могла выпить немного. Когда супруги отправлялись на кан[7], ну и все такое – она молчала, вообще не издавала ни звука, лишь изредка можно было услышать ее напряженное, сдерживаемое дыхание, но губы все равно оставались плотно сжатыми. Это напоминало Дачэну пробивающееся в оконную щель холодное дыхание поздней осени.

Он то и дело видел хмурое выражение на лице Тяньмэй. Почему она так любит хмуриться? Намертво завязанный узел сошедшихся бровей портил ее красивое лицо. Словно на свежеиспеченную румяную горячую красивую булочку уселась муха. Сколько он ни спрашивал, Тяньмэй ни в какую не признавалась, что ее что-то печалит или тревожит. «Нет, ничего, да все хорошо, да не знаю я…» Немногословная, она давала возможность говорить Дачэну, и он все говорил и говорил, пока в конце концов не почувствовал, что все его слова и бессильны, и бесполезны. Тяньмэй была «устойчивой к словам»: ты ей сто слов, она в ответ – ничего, и это тревожило Дачэна, было непонятно, пугало. В конце концов он смирился и стал принимать все как есть.

Дачэн принялся анализировать, доискиваться, представлять себе, какой бы могла быть разгадка. Он вспомнил один странный случай. У них в доме был старый кот. На третий день после их с Тяньмэй свадьбы, когда они ужинали вместе с родителями, Дачэн совершенно ясно видел, как кот поймал мышку. То есть почти поймал, но мышь вдруг выскочила из его лап и убежала. В теории, да и на практике, одно только появление кота должно было привести мышь в ступор, полностью парализовать, как удар молнии; категорически не могла мышь выскочить из цепких кошачьих когтей и спастись. Он не заметил, видела ли Тяньмэй эту кошачью оплошность, этот невероятный стыд и позор, потому что в тот момент, при отце и матери, ему неловко было смотреть на Тяньмэй. Но после он слышал, и не раз, как Тяньмэй бормочет во сне: «Киса, киса, бедный котик…»

И еще было – это уже в 1965-м, в год окончания учебы в институте, когда он приехал домой на новогодние праздники. В первый день наступившего года на большую софору, стоявшую во дворе их дома, прилетела ворона и стала каркать, из-за чего Тяньмэй весь день ходила с мрачным лицом. А самое страшное – и даже вообразить такое было бы невозможно – Дачэн среди ночи сквозь сон вдруг услышал, как изо рта жены доносятся звуки, подобные вороньему карканью: «Крра… карр-ра… а-карр…» Он вмиг проснулся и чуть не умер от страха. В тусклых рассветных сумерках ему казалось, что лицо жены печально, даже, пожалуй, искажено болью… Но, впрочем, в конце-то концов, действительно ли она издавала звуки, похожие на воронье карканье?

А почему лицо у нее, даже когда она спит мертвецким сном, не выражает безмятежного покоя, не расслаблено, а некоторым образом горестно напряжено? Мог ли он просто не разобрать как следует? Или, что гораздо вероятнее, нет у Тяньмэй никакой тайной грусти и не издавала она никаких звуков, а все это привиделось ее муженечку, которому вот-вот пора выходить на работу, которого во сне слегка придавила его белая пышная женушка, отчего и весь этот дурной сон?

Он – и сладкая красавица Тяньмэй… Где тут место дурным мыслям-то?!

Может быть, глаза и нос Бай Тяньмэй – это черты малых народностей севера Китая? Кажется, такая мысль еще не приходила Дачэну в голову. В самом начале он пытался увильнуть от этих незнакомых огромных глаз и прямого носа, потом они его заворожили, и, наконец, он погрузился в них и утонул с головой, чувствуя, что непонятным образом распадается, дробится на части, что меняется его суть, изменяются правила игры и сам он становится другим. Он внезапно перестал быть мальчиком-подростком, девственным, независимым и свободным отроком. А ведь и в рыцарских романах, и в романах о боевых искусствах всегда очень большое значение придается соблюдению и сохранению отроческой чистоты…

Прошло еще какое-то время, месяцев девять – примерно столько, сколько длится беременность у женщин – и его вдруг осенило, ударило, ошеломило – «Эти глаза! Этот нос!» Он же знал, что профессора, ученые, журналисты – все говорят про остатки народности хунну, рассказывают, что именно в их местности, в этой провинции еще есть потомки племени хунну, и это даже в каком-то смысле является местной достопримечательностью, поводом для гордости!

Если у мужчины широкие плечи, прямая осанка и, как у художников, бурно растут борода и усы, если у женщины волосы волнистые и с коричневатым оттенком, еслиа грудь вздымается двумя большими волнами и сзади все крепко и округло, а у молодых – серые или голубые глаза, если ты атлет выше двух метров ростом, то все в массе своей единодушно определяют – это потомки хунну. Может быть даже по прямой линии, от шаньюев, или же более поздние их ветви, ушедшие на север кочевники-скотоводы – с другими, но тоже громко звучащими именами народов алтайской языковой семьи: сяньбийцы, цзе, цяны, уйгуры, гаоцзюй, кидани, суны, ляо, чжоу, чжурчжэни, цзинь, монголы, мань – их, стало быть, потомки.

Из того, что говорили ученые, из мнений здешних сельских жителей, по романам, песням, стихам, определенно, вырисовывался ностальгический образ национального характера, который обращен в далекое прошлое с неясной тоской: «О, где вы, герои минувших времен!..»

Сочинив для себя многосерийную историю, красивую, как песня на старинный лад, Дачэн даже подумал было: не написать ли большую поэму, строк этак в несколько сот? Дать проникновенную картину величавых гор и потоков, сильных и статных мужчин и женщин, воспеть храбрость тигра и отвагу барса, густые травы и леса до небес, величавое течение истории, блистательную культуру, сияющие дни и годы, сверкающую череду восходов, потом – тьму сумерек, сокрывших ясность неба, ну и затем – воскресшее сиянье!.. Он ощутил, что в ней, Бай Тяньмэй, заключена необычайная мощь и художественность, и он категорически не должен недооценивать этого.

Глава 3. Теплый уютный маленький дом

Дачэн отправился служить в приграничный город Н-ск, а жену с детьми оставил дома.

В шестидесятые годы администрация городов очень строго регулировала население на своей территории, не только высылая людей некоторых категорий и определенные «элементы», но и вежливо отказывая всяким родственникам, особенно по женской линии: если жена, скажем, числилась по регистрационным спискам как «сельское население», то и дети учитывались соответственно, нечего им было лезть в горожане и есть за казенный счет.

Впрочем, в приграничном Н-ске все было несколько проще: если молодой человек не был совсем уж бестолковым, что-нибудь в чем-нибудь понимал, имел хоть какую-то должность, хотя бы пол-должности, если начальство благосклонно к нему относилось, окружающие хорошо отзывались – то все, что надо, делалось. Естественно, по мере возможного. А иногда и невозможное делалось. Находчивые и усердные умудрялись махать обоими крыльями, устраивали свое маленькое гнездышко и не коротали ночи в одиночестве. Они пристраивали жен и детей и наслаждались положенными Небом радостями. Дачэн захаживал к приехавшим из внутренних районов коллегам по работе, видел, как они живут со своими семьями – изящные женские туфельки стояли под кроватью, игрушечные машинки на полу, яркие многоцветные женские шали на вешалке… Понемногу начинали подниматься из глубины души сладкие воспоминания и зависть.

Однако с самого начала Дачэн хотел, чтобы Тяньмэй даже и не вздумала ехать к нему в Н-ск и жить там вместе с ним, честное слово!

Поступив в институт, он обнаружил, что среди студентов, изучающих иностранные языки, девушки в процентном соотношении намного превышают количество студентов мужского пола. Ах, эти студентки, собирающиеся группками и стайками, щебечущие на все лады словно иволги, порхающие как ласточки, свежие как цветы и сияющие как самоцветы, так мило смеющиеся и так благоухающие, такие способные и талантливые!

У Дачэна даже возникла мысль, что хорошо было бы, если бы Тяньмэй вообще отказалась от мыслей жить в одном с ним месте в этой жизни. Нет, о том, чтобы «отправить в отставку» Тяньмэй и взять себе жену из студенток, он не думал. На самом деле он просто не хотел, чтобы эти по своему уровню и критериям в целом культурные, образованные, духовные студентки и коллеги по работе женского пола, с ним общавшиеся, видели бы его деревенскую жену. То есть он признавал как факт, что женат, что у него есть жена – и теоретически, и юридически, и в домовой книге это записано. Однако в обычной жизни ему не хотелось раскрывать перед другими подробности своей женитьбы и семейной жизни.

Начав работать, он написал Тяньмэй, что в Н-ске никак нельзя получить прописку, а если даже и прописаться, то негде жить.

У него было внутреннее чувство, невысказываемое, такое, которое он не хотел, да и не имел смелости признать. Он приехал в новое место, приехал как выпускник высшего учебного заведения, в таком вот качестве. А за ним хвостом – женушка и еще дети? Нет, он не мог перед всеми предстать в таком виде. Тут надо понимать: выпускники высших учебных заведений, вместе с ним громко кричавшие: «Мы поедем в далекий край! Мы поедем туда, где трудно! Мы поедем туда, где мы нужны нашей Родине!» – все они были еще неженатыми девушками и юношами.

И потом, это был предгрозовой 1965 год – с начала Движения 4 мая 1919 года миновало уже сорок шесть лет, уже тридцать четыре года назад был издан обличивший кровь, пот и слезы феодального брака по расчету роман Ба Цзиня «Семья». Это был год семнадцатой годовщины образования Китайской Народной Республики. А он, оказывается, – мелкий жалкий червь, прячущийся под одеяльцем феодально устроенного родителями брака по расчету! Если даже человек, на второй год правления под девизом[8] Сюаньтун (это 1910 год, на всякий случай) кастрированный ради того, чтобы стать главным придворным евнухом, уже был предельно жалок и смешон, то даже представить невозможно, как же выглядит его, Дачэна, судьба: уже минуло десять лет от образования КНР, а отец и мать приписывают ему фиктивный возраст, устраивают брак по расчету, обрезая ему раз и навсегда величайшее чудо и волшебство юной весны – возможность испытать любовь!

Какая-то женщина родила ему двоих детей, но он совершенно не имеет желания жить с ними всю свою жизнь!

Додумав до этого момента, Дачэн снова ощутил, насколько он виноват перед женой и еще больше – перед детьми, почувствовал себя сбившимся с пути глупым верблюдом, ослом, козлом, бараном… Однако же, если при этом не рефлексировать по поводу своего брака под углом зрения новой и современной истории, с позиций Движения за новую культуру[9], если забыть про Четвертое мая, Лу Синя, Ба Цзиня, и думать только о детях, то… – ставший отцом Фу Дачэн залился слезами.

Звуки громкого плача малюток разрывают на части сердце молодого папы, у которого самого молоко на губах не обсохло. Крошки-детишки так очаровательны, они такие смышленые, такие ангелочки! Он подумал о своем холодном бессердечном решении еще от 1961 года: сразу после поступления в институт жить в другом месте, отдельно от жены и сына с дочкой – и сейчас же признал себя преступником.

Он о жене-то думает вообще? Да он просто не в себе! – о ней, белой, сладкой, красивой, большой, теплой, мягкой, заботливой… Ведь это все наносное, постыдное, лишнее, никчемное! Что же с ним такое?

Больше четырех лет с момента приезда в Н-ск пролетело, а Дачэн под разными предлогами даже на Новый год не ездил домой, и был за это выдвинут в передовики – в категории «тот, кто и в праздники на своем посту».

В 1969 году отец с матерью заставили своего внука Сяолуна – Маленького дракона – написать от их имени письмо, в котором предупредили Дачэна: если он опять на Новый год не приедет, то они впятером, всей семьей приедут к нему в Н-ск, а негде будет жить – на улице сдохнут от холода.

Тогда только Дачэн в первый раз за все время поехал из Н-ска домой навестить родных.

В итоге он собственными ушами услышал, как его восьмилетний сын сплошь и рядом неправильно читает иероглифы: вместо «прожектор» – «продектор», вместо «загородный дом» – «задорожный дом», не «приглашение», а «заглашение», «неприятель» то делается «кролиководом», то «отпускателем», «прийти на выручку» читается как «притащить меч», «несокрушимое мужество» – как «нерушимый муж».

Дачэн от таких вольностей Маленького дракона был бы готов взорваться, но за всей сыпавшейся изо рта сына кашей Дачэн сразу же разглядел, что у ребенка – природные способности и страсть к книгам.

Имя сына было Сяолун, дочери – Сяофэн, когда пошли в школу, их стали называть Алун и Афэн. То, что Сяолун то и дело переиначивал чтение иероглифов, показывало, что ему читать очень хочется. Даже если иероглиф незнаком, он все равно пытается дочитать до конца. Торопясь и запинаясь, он пересказывал отцу остросюжетные романы «Алмаз в жарком пламени» и «Дикий огонь и Весенний ветер сражаются в Старом городе», наизусть декламировал «Триста танских стихов» и «Девочку со спичками». А это последнее произведение, вообще-то, из учебника «Язык и литература для шестого класса» издательства «Народное образование».