Пустое зеркало

Чжан Бо в ее жизни больше не появлялся, и это погружало ее в пучину вопросов и сомнений. Она прочитала гору эзотерической литературы: «Книгу перемен»[18], все про Колесо Сансары и секрет жизни. Но чем больше она в это вчитывалась, тем чаще из глубины сознания выскакивал какой-то чертик и начинал смеяться над ней.

Инженер по фамилии Чэнь оказался стройным мужчиной, совсем не похожим на шестидесятилетнего: с виду он казался вполне энергичным. Сунь Янь обращалась к нему «господин Чэнь». Они общались какое-то время, вместе гуляли в парке, ходили в театр. Чэнь уже вышел на пенсию, и свободного времени у него было хоть отбавляй. Сунь Янь не говорила родителям о том, что происходит: не знала, что они подумают. Как говорят, пускай телега подкатит к горе, а там и дорога найдется. В смысле, из любого положения можно найти выход.

Как-то вечером они сидели на диване в доме Чэня и смотрели телевизор. Внезапно Чэнь протянул руку и обхватил Сунь Янь за плечо, отчего она невольно прильнула к нему. В ноздри бросился его запах: стариковский, маслянистый. Она отстранилась, пробормотала: «Мне нужно в туалет», – и поднялась с дивана.

Сама она не могла объяснить, почему эта ситуация раздражает ее. Но пока она колебалась, Чэнь высказал ей все напрямую: у них слишком большая разница в возрасте, так что ничего не выйдет. И Сунь Янь, конечно, не смогла с ним не согласиться.

А вскоре коллега рассказала ей о другом одиноком мужчине. Жена его умерла от болезни, но осталась дочь, которая училась в другом городе, а сам он работал в госструктуре. Когда же Сунь Янь услышала его имя – Пань Шулинь, – она буквально подпрыгнула от удивления. Да ладно! Быть такого не может… Неужели это не розыгрыш?

9

Под конец рабочего дня в офисе остались только Сунь Янь и ее коллега Цао. В лучах заката стены их конторы будто светились изнутри.

– Как, ты сказала, его зовут?

Блики солнца в очках Цао превратились в два желтых пятнышка. Склонив голову набок, она посмотрела на Сунь Янь.

– Пань Шулинь…

– Это не смугленький такой, случайно?

– О, да… Так ты его знаешь?

– Тот Пань Шулинь, которого знала я, был женат.

– Был, но она умерла.

– Кто?

– Его жена, медсестра. Стало плохо прямо на работе, спасти не успели.

Сунь Янь уставилась на Цао.

– Как забавно… – протянула она и нервно хихикнула. Но тут же поняла, что сморозила глупость, и прикрыла рот ладонью. Но жаркая волна удивления, поднявшись откуда-то изнутри, все же заставила ее губы расплыться в улыбке.

Взглянув на нее с опаской, Цао невольно поднялась со стула, видимо, решив, что у Сунь Янь шалят нервы. Но та уже не могла остановиться: сдавленный хохот душил ее, и на глазах показались слезы.

Когда же Сунь Янь объяснила ей, в чем дело, Цао вздохнула:

– А! Ну, если б я знала, я бы, конечно, не стала скрывать, что это у него уже вторая жена-покойница. Но я боялась, вдруг ты решишь, что на нем какое-то проклятье? – Она запнулась. – Кое-кто ведь и правда считает, что он приносит людям несчастье.

Сердце Сунь Янь задрожало. Но ситуация по-прежнему казалась ей забавной, и она хохотнула еще пару раз, прежде чем посерьезнела. Солнце уже зашло, небо вдоль горизонта подернулось красным. Глядя на ослепительное золото облаков, Сунь Янь невольно прищурилась.

Не сводя с нее глаз, Цао выдержала паузу и добавила:

– Тебе не обязательно решать прямо сейчас. Мне-то все равно, встретитесь вы или нет. Просто подумай об этом.

Сунь Янь едва заметно кивнула, но попросила ни в коем случае не рассказывать Пань Шулиню заранее, кто она.

Выйдя из офиса, она зашагала по улице. Сердце в груди колотилось как бешеное. Возвращаться домой не хотелось. Она зашла в ближайший парк и присела на скамью. Красные сполохи заката, проглядывая сквозь тополиные кроны, медленно растворялись во тьме.

Началась очередная весна, и мир наполнился сыростью и прохладой. Время бежало вперед непрерывно и размеренно, как океанские волны. На минуту голова Сунь Янь опустела: ни единой мысли не бередило сознания. И где-то внутри нее заиграла мелодия, до боли знакомый мотив, повторявшийся, как на шарманке, снова и снова. Сунь Янь вспомнила: эту песенку она напевала, когда они только начали встречаться с Пань Шулинем и однажды вечером гуляли по улице Чанъаньцзе. В душе словно что-то разбилось. «Вот и жизнь прошла», – подумала она. А счастья у нее так и не было. Ее охватил озноб, и, посидев так еще немного, она вскочила со скамьи в очередном душевном порыве.

Да, она выйдет за Пань Шулиня, почему бы и нет? Ей уже сорок пять, и, видимо, это ее судьба. И если она откажется ее принять, другого подходящего человека может уже не встретить. А Шулинь здоров, и они понимают друг друга. Разве не так?

Вечером взбудораженная Сунь Янь не могла найти себе места. Ей нужен был тот, кто выслушал бы ее и рассудил, правильно ли она поступает. И она рассказала все маме.

Мама сидела в своей тесной комнатке на кровати. Рассказ дочери вдохновил ее так, что она порозовела. А слухи о проклятии она отмела.

– Как в таком культурном учреждении могут работать настолько суеверные люди? – возмутилась она. – Любой человек стареет, болеет и умирает – это реальность. Главное – насколько он добрый, честный и порядочный. Работает на государство – это важно. А как у него с порядочностью?

– Да что это за вопрос, мама?!

– С этим вопросом как раз не мешало бы разобраться получше. А остальное, по-моему, не имеет значения. Возраст у тебя поджимает. В таком возрасте бездетных не бывает, одна ты у нас исключение.

– Ладно-ладно, я поняла!

Но маму было уже не остановить.

– Только не комплексуй от этого. Зачем тебе лишние переживания? Лучше думай: как я буду относиться к его дочери, так и он будет относиться ко мне. Я дело говорю, ты уж мне поверь. А дети вырастут и уедут. Никто не живет с родителями всю жизнь! Это только ты у нас…

Морщась от досады, Сунь Янь встала с ее кровати и пошла смотреть телевизор. Уже раздеваясь перед сном, она испугалась, что от всех своих треволнений не сможет уснуть, но когда улеглась под одеяло и уставилась на круглое пятно света от настольной лампы, наконец расслабилась. Она потушила свет и почти сразу погрузилась в сон.

Наутро Сунь Янь сообщила маме, что уже решила встретиться с Пань Шулинем, и, если он не будет против, они поженятся.

В мае они подали заявление. Свадьбу справили просто: пригласили ближайшую родню и лучших друзей в ресторан. Даже Лэ приехала из своего Тяньцзиньского университета. За то время, пока Сунь Янь не виделась с ней, она стала настоящей красоткой: высокой и стройной, от пухлых щечек не осталось и следа.

Сунь Янь переехала жить к Пань Шулиню. С появлением хозяйки в его доме стало чисто, опрятно – любо-дорого посмотреть. Пань Шулинь относился к их браку очень своеобразно. Говорил он по-прежнему мало, но однажды все-таки умудрился ее обидеть.

Это случилось за ужином. С аппетитом работая челюстями, Пань Шулинь вдруг расплылся в улыбке.

– Ты чего? – спросила Сунь Янь.

Продолжая улыбаться, он скосил глаза на жену.

– Да на работе сегодня болтали. И старина Ян вдруг как ляпнет! Дескать, просчитался Шулинь, раз такую старушку себе отхватил! – сообщил муж и продолжил есть.

Сунь Янь в замешательстве уставилась на него.

– Бред какой-то… – только и выдавила она.

После ужина они, как всегда, уселись смотреть телевизор. Пань Шулиню нравились новости и спортивные передачи. В тот вечер Сунь Янь устроилась на диване, слова Пань Шулиня оставили неприятный осадок. Она ощупывала его взглядом: как он задирает кверху ноги, как ковыряется в зубах – зрелище не из приятных. Хотя, что говорить, Пань Шулинь был все же в отличной форме: накачанный пресс, ни единого лишнего килограмма по всему телу. Сунь Янь опустила голову, взглянула на свой животик и зажала пальцами складку. Мысли о своем несправедливом уделе понемногу отступали. Перед сном она чистила зубы в уборной, в памяти снова щелкнуло, точно лопнувший мыльный пузырь, это словечко: «Старуха». Но она лишь прыснула через нос.

Начались октябрьские каникулы[19], и Лэ приехала домой. Они с Сунь Янь отправились по магазинам. Еще издали они заметили у входа в торговый центр «Чайна-молл» огромную толпу. Вокруг развевались разноцветные флажки, а с десятиэтажной высоты свисала широкая кумачовая лента. Там, в вышине, она вздымалась под ветром так яростно, будто хотела сорваться и унестись в небеса.

Перейдя дорогу, они угодили в гущу охотников за лотерейными билетами. На подиуме над головами толкавшихся сверкали два роскошных серебристых автомобиля. Под радостное улюлюканье сразу несколько пар рук пытались вынести из толпы роскошный горный велосипед. Охваченная любопытством, Лэ привстала на цыпочки.

– Эй, посмотри! Кто-то и правда выиграл! – Она вдруг повернулась. – Давай, попробуем? Может, и нам повезет?

Сунь Янь в лотерейное счастье не верила, но все же дала ей купюру в пятьдесят юаней. Схватив деньги, девчонка полезла в толпу.

Флажки с громким хлопаньем трепыхались на ветру. Особо сильным порывом кумачовую ленту все-таки сорвало, и она закружилась в воздухе, словно гигантская змея, а потом заползла на верхушку здания и распласталась на голубом стекле. Пока Сунь Янь любовалась этим зрелищем, толпа зажала ее так, что не повернуться. Каждый отчаянно пытался прорваться поближе к подиуму, от которого то и дело доносились разочарованные возгласы.

Толпа выносила ее все ближе к подиуму, к серебристым автомобилям, перед которыми стояла красная табличка с черными цифрами, то был денежный, самый ценный из всех призов. Кто-то больно наступил ей на ногу, но извинений не последовало. Всем было плевать на всех, и это жутко злило ее.

Неожиданно ее занесло в стайку тех, кто уже приобрел билет и пытался выбраться из давки. Теперь ее уносило от подиума прочь. Она взглянула на удаляющиеся призы, и сердце ее дрогнуло. Не раздумывая, Сунь Янь заработала локтями, в ярости распихала всех, кто стоял у нее на пути, прорвалась под их недовольные вопли обратно к подиуму и купила аж три билета.

Она выиграла главный приз – двести тысяч юаней.

10

Получив выигрыш, Сунь Янь с довольной улыбкой спросила мужа:

– Так кто из нас просчитался, старичок?

– Конечно, я! – расхохотался муж.

Более тридцати тысяч они потратили на ремонт квартиры. Разработку дизайна, закупку материалов и контроль выполнения всех работ Пань Шулинь полностью взял на себя. Благо, здоровье позволяло, иначе бы не справился. Бригада рабочих из Аньхоя постоянно упиралась в какие-то проблемы, требовала денег, и Пань Шулинь с утра до вечера ходил такой угрюмый, что у Сунь Янь сжималось сердце от тревоги. И лишь когда все закончилось, он наконец-то заулыбался и пригласил рабочих выпить по пиву.

В подобной суете время летело быстро. Накануне первого января Пань Шулинь и Сунь Янь уселись на новенький широкий кожаный диван смотреть телевизор. Сунь Янь огляделась по сторонам и удовлетворенно улыбнулась. Затем перевела взгляд на сидевшего рядом мужа и также осталась довольна. Почуяв на себе ее взгляд, Пань Шулинь улыбнулся, обнажив белоснежные зубы.

– По-моему, неплохо…

– Конечно, неплохо! Кто бы спорил!

– Дальше, думаю, можно купить машину. Например, 2020-й «Джип». Как думаешь?

– Чего-о? – вытаращилась на него Сунь Янь. Она и подумать не могла, что Пань Шулинь такой транжира! Согласиться на это она, конечно, никак не могла: деньги следовало отложить на дальнейшую жизнь.

– Ну ты сама подумай: эти деньги послало нам Небо, не так ли? Вот и представь, как здорово было бы жить с машиной. Ездили бы куда захотим. Красота! – радостно уговаривал муж, но Сунь Янь и слушать его не хотела. Он же не принял отказа всерьез и решил обрабатывать ее потихоньку. Сегодня скажет: «Ладно, давай не 20-й, можно и какую попроще…» А завтра: «Захочешь микроавтобус – я не против. Я за рулем, ты рядом, разве не здорово?»

Сунь Янь переводила все в шутку, пока однажды это ей не надоело.

– Можешь и не мечтать. При моей жизни ты этого не дождешься. Разве что еще и меня на тот свет спровадишь!

Не успев договорить, она уже поняла, что ляпнула что-то не то. Но было поздно. Пань Шулинь изменился в лице.

– Ты на что намекаешь?

– Ни на что… Прости меня! – поспешно извинилась Сунь Янь.

– Ты правда решила, что мне нужны твои деньги?! Ну так знай: я, Пань Шулинь, отродясь деньги ни во что не ставил. Деньги – что это вообще такое? Тьфу!

Лицо Пань Шулиня перекосилось. Глаза его, белые, точно воск, забегали, а затем уставились на Сунь Янь. По щекам ее покатились слезы. Почувствовав, как все вокруг поплыло, она развернулась, кинулась в спальню и захлопнула за собой дверь. Вопрос о машине больше не вставал у них никогда.

На Новый год по лунному календарю в балетном театре снова давали «Красный женский отряд». Пань Шулинь купил билеты на лучшие места: в восьмом ряду прямо напротив сцены. В воздухе перед плотно задернутым занавесом радостно кружились пылинки, а огромная люстра придавала обстановке особый шарм. Сунь Янь вертела головой, разглядывая шикарно разодетую толпу. Все было совсем не так, как в тот день, когда они смотрели этот балет впервые.

Музыканты принялись настраивать инструменты. Прозвенел звонок. Изысканный узор на потолке растворился во мраке, прожектор осветил оркестровую яму. Тихая трепетная мелодия – «Вперед, вперед…» – с первых же тактов унесла Сунь Янь в далекое прошлое.

Охваченная восторгом и печалью, она уставилась на сцену невидящим взглядом. А чуть погодя, очнувшись, посмотрела на мужа. Тот сидел с серьезным видом, выпрямив спину, полностью поглощенный представлением. Сунь Янь улыбнулась.

Как только представление закончилось, она спросила у мужа:

– А ты помнишь, как много лет назад мы смотрели эту же постановку, и ты заснул?

Пань Шулинь удивился.

– Что? Мы с тобой уже смотрели этот балет? Не может быть!

Сунь Янь и не думала, что такое яркое событие может начисто стереться из его памяти. Решив, что он шутит, она рассмеялась:

– Да ты притворяешься!

Он возмутился:

– Где же я притворяюсь?

Осознав, что он действительно все забыл, Сунь Янь помрачнела и не нашла, что ответить.

Весь март погода менялась день ото дня. Отец Сунь Янь подхватил воспаление легких, слег в больницу, и ей пришлось ночами дежурить у его постели. В одну из таких ночей в их квартиру на втором этаже забрался вор. Пань Шулинь проснулся, сцепился с ним и получил дюжину ударов ножом, один – прямо в сердце. Так закончилась их семейная жизнь, не продлившаяся и года.

* * *

Прошло два с лишним месяца.

Весна, как всегда, принесла с собой пару песчаных бурь и несколько ливней. На улице быстро теплело, листья на деревьях становились все крупней и темнее. В жизни Сунь Янь то была сорок шестая весна, но смена времен года уже не вызывала в ее сердце былого восторга. Ни ясного неба над головой, ни ласковых солнечных лучей она больше не замечала.

Жила она снова с родителями. И в один из погожих денечков вышла из дома с кожаной косметичкой в руке. За эти два месяца лицо ее осунулось, но в движениях зрелой женщины снова проглядывала грация юной девушки.

Торопливым шагом она добралась до проспекта. Теплый ветерок разметал волосы. Привычным жестом она убрала длинную прядь с лица и взмахом руки остановила такси.

Машина понеслась по городу, чуть не летя над мостовой, но ближе к дорожной развязке скорость начала падать. Через пару минут они уже двигались не быстрей пешехода, а потом и встали окончательно. Но молочно-белое здание банка уже маячило перед глазами, и Сунь Янь решила не терять времени и выйти сразу.

По пешеходной дорожке она спустилась с эстакады и, задрав голову, окинула взглядом высотку. В глаза ударил слепящий свет: блики солнца плясали на стеклах здания, а над сверкающей верхушкой дрейфовали белые облака.

Лишь теперь она заметила, в каком красивом месте очутилась: вокруг зеленели лужайки, обнесенные аккуратными бордюрами, а чуть поодаль белела какая-то скульптура. Сунь Янь легонько вздохнула, и этот просторный солнечный пейзаж, будто в ответ, овеял ее сердце ласковым ветерком.

На ближайшей лужайке сидел… От изумления у нее перехватило дыхание. Чжан Бо?!

Сунь Янь застыла. Сердце заколотилось так бешено, что она в панике прижала ладонь к груди. Что происходит? Сердце, казалось, подвесили в воздухе, выворотили, как пустой карман. Заметив, что Чжан Бо с улыбкой встает, она почему-то спряталась за деревом.

К Чжан Бо приближались двое: женщина и маленький мальчик. Сунь Янь чуть не вскрикнула от удивления. Мальчик вырвал ладошку из маминых пальцев и бросился к Чжан Бо в объятия.

Женщина была совсем молодая. Ее волосы трепал ветерок, и она придерживала их обеими руками. Судя по выражению на ее лице, объятиями отца и сына она любовалась, как прекрасным пейзажем.

Застрявшие в пробке машины сигналили все отчаянней. Сунь Янь, наконец, сообразила, что скрываться за деревом нет никакой нужды.

– Совсем больная! – обругала она себя. И, развернувшись, зашагала прочь. Кто мог подумать, что она и впрямь наткнется на Чжан Бо, да еще с женой и сыном?! Что вообще все это значит? Какую тайну пытается раскрыть ей жизнь?

Не удержавшись, она все-таки обернулась. Все трое стояли на том же месте и счастливо улыбались друг другу. А как иначе?

Она двинулась дальше. Перед глазами одна за другой проплывали сцены из прежней жизни. Память ныряла все дальше в прошлое, до самой юности… В горле ее запершило, в глазах помутнело, и она запрокинула голову, пытаясь сдержать слезы.

Стоял чудесный майский день, прозрачное небо сияло, будто огромное зеркало, отражающее все, что происходит на земле. Волшебное зеркало, в котором ее глаза не видели ничего, кроме бескрайних просторов.

Сунь Янь смахнула слезинку в уголке глаза и успокоилась. Остановившись у входа в банк, она достала из сумочки косметичку и раскрыла зеркальце, чтобы срочно увидеть свое отражение.

Пиршество чувств

Лето вступило в свои права. После долгих дождей небо вновь засинело, и на его фоне проступили величавые очертания металлургического завода в ореоле туманного, загадочного сияния. Клубы желтоватого дыма из высоченных труб затмевали солнце. Заводской гул разносился по всей округе – такой навязчивый, будто с разных сторон звонили в колокола.

В этом нескончаемом гуле Ма Хуаша́ различила звонкий лязг вагонных колес. Поезд идет!

Сотрясая землю, тяжеленный состав проползает мимо черных цеховых зданий и медленно, будто через силу, покидает заводской городок. Вот он заворачивает за первый поворот – и направляется к красным кирпичным зданиям общежитий. Как только на переезде плавно опускается шлагбаум, Ма Хуаша и другие дети цепочкой выстраиваются вдоль путей.

Грозный локомотив приближается, таща за собой вереницу вагонов. Грохот и лязг затапливают все вокруг. Оглушенные дети с восторгом наблюдают за ним, ощущая, как гигантский состав уносит с собой их юные души, как все они обращаются в ветер, растворяются в лязге, дыме и пыли из-под колес… И когда проезжает последний вагон и чары развеиваются, дети выскакивают на рельсы и бегут вслед за поездом наперегонки, пока не просвистит гудок паровоза. Все они точно знают, что гудок просвистит – да не когда-нибудь, а прямо сейчас.

Вот машинист тянет за трос… Гудок! Клубы дыма реют в воздухе, словно знамена. Ма Хуаша вырывается вперед и кричит во все горло:

– Победа! Да здравствует Председатель Мао[20]! Ура-а!

Локомотив со статуей Председателя Мао с поднятой в приветственном жесте гигантской рукой. Проезжая мимо этой статуи, машинисты всегда издают гудок – в знак почтения к Председателю. Теплый пар поднимается к белому лицу Мао и окрашивает его улыбку в строгие серые тона.

Ма Хуаша – смуглая девочка с правильными чертами лица. Таким именем ее нарек папа. В год, когда она родилась, ее папа Ма Юншань начал водить автомобиль «Варшава»[21], по-китайски – «Хуаша». Когда дочери стукнуло шесть, папин автомобиль съехал носом в канаву, оттесненный огромной фурой «Цзефан»[22]. К счастью, на тот момент никого из заводского начальства в машине с папой не оказалось. Оправившись после аварии, Ма Юншань остался калекой и с тех пор ходил с тростью. Начальство перевело его сторожить амбары в ночную смену.

Семья их жила в одном из общежитий, в здании из красного кирпича. По вечерам в там кипела жизнь: шумели водопроводные краны, все разводили в печурках огонь, и от густого дыма першило в горле, дети с радостными воплями носились по коридорам, летавшая в воздухе пыль смешивалась с аппетитными ароматами готовящейся еды. Сразу после ужина папа уходил на смену. Ма Хуаша, звеня пиалами, складывала грязную посуду в зеленый тазик, выносила во двор и мыла у бака с водой. Она выворачивала кран на полную, из трубы вырывалась бурная струя, и брызги весело разлетались во все стороны.

Тем вечером она, как обычно, мыла посуду во дворе, как вдруг к ней приблизилось что-то белое. Обернувшись, Ма Хуаша увидела незнакомую девочку примерно одного с нею возраста. В белой сорочке и белых кедах. Все вещи такие чистые, что в наступивших сумерках она выглядела как призрак.

Их взгляды встретились.

– Слушай, может, убавишь воду? – сказала незнакомка.

– С чего это?

– Мне пройти надо. – Девочка бросила взгляд на свои белые кеды.

– Ну и проходи, кто тебе не дает? – Ма Хуаша начала раздражаться.

– Сначала кран перекрой.

– Да проходи уже, в конце-то концов.

– Кран закрой.

– И так пройдешь!

Какое-то время девочки препирались, но в конце концов Ма Хуаша протянула руку, завинтила кран – и незнакомка мышкой проскользнула мимо.

Новую обитательницу общежития звали Ци Цяо, и жила она в пятом корпусе. Ее папа, Ци Цзунъи, был военным в отставке, переведенным на гражданскую службу. Мама, Сяочжао, работала продавщицей. А еще у девочки были два старших брата-близнеца – Чжун и Юн.

Ма Хуаша и Ци Цяо быстро подружились. Ма Хуаша показала новой подруге каждый закоулок огромной заводской территории. Они взбирались на гору из мотков стальной проволоки, лазали в длинную и темную стальную трубу и пугали друг друга. С подачи Ци Цяо девочки даже обзавелись собственным «домиком» – бесхозным бетонным кольцом, обнаруженным в зарослях бурьяна.

Они натаскали туда всякой утвари, обустроились поуютней и стали играть в дочки-матери: Ма Хуаша – папа, Ци Цяо – мама, а ее тряпичная кукла – их дочь. Стопка фантиков из фольги, аккуратно нарезанных Ци Цяо, служила зарплатой. Деньгами в их «семье» распоряжалась жена, поэтому Ма Хуаша, приходя с работы, отдавала «зарплату» Ци Цяо. «Жена» была хозяйкой добросовестной: собирала съедобные растения, закупала зерно, уголь, мыло, кремы – и даже выпивку для «мужа». Ма Хуаша «напивалась» и ходила пошатываясь, так что Ци Цяо смеялась до упаду.

Обычно Ци Цяо тайком от матери мазалась ее кремом для лица. Ма Хуаша замечала, что с этим кремом лицо Ци Цяо становится ароматным, как весенний цветок. Однажды по дороге в школу Ци Цяо вынула из кармана сумки спичечный коробок и протянула Ма Хуаша. Внутри оказался крем.

А еще она дала Ма Хуаша поносить свои белые кеды. Надев их, Ма Хуаша почуяла, что за спиной у нее выросли крылья: она не ступала по земле, а парила в воздухе. Окрыленная этой радостью, девочка впорхнула в общежитие и похвасталась перед мамой, но мама – ее звали Хао Ланьжун – велела дочери:

– Сейчас же сними и верни хозяйке!

Семья у Ма Хуаша была не такой богатой, как у Ци Цяо, отец которой заведовал отделом кадров. Дома у них стояли два дивана с обивкой из красной искусственной кожи и покрывалами с изображением тигра, а также настольная лампа с голубым пластиковым абажуром. Но главным объектом ее зависти был огромный платяной шкаф с зеркальными дверцами, в которых можно было увидеть себя в полный рост. В доме Ма Хуаша таких вещей отродясь не водилось. А круглое зеркальце, что висело у нее на стене, отражало разве что пол-лица.

Днем, когда родителей Ци Цяо не было, девочки обожали вертеться перед дверцами шкафа и рассматривали себя с головы до ног. В зеркале отражалось белоснежное личико Ци Цяо с черными как смоль бровями в форме ласточкиных крыльев, а над верхней губой пробивался пушок, и Ма Хуаша смеялась, что у подруги растут усы. Ци Цяо строила глазки своему отражению, расплетала косы, распуская волосы по плечам, принимала кокетливые позы и, мурлыча какую-то мелодию, кружилась по комнате, пока стены вокруг не начинали ходить ходуном. Тогда она валилась на пол и каталась по нему, пока не докатывалась до кровати. И все это время хохотала как безумная. Ма Хуаша лишь зачарованно наблюдала, как резвится подруга.

Наступил помывочный день. Их матери договорились сводить дочерей в заводскую баню. На входе они предъявили четыре талона. Талоны на баню отцы получали на себя, но откладывали специально для жен и дочерей. Ци Цяо проворно скинула плащ, свитер и сорочку, стянула через голову майку – и поглядела на красноватые пупырышки своих сосков.